Ирисковый гамбургер

Вот только неделю назад он, Леопольд Баттерс Стотч, жил своей обычной, размеренной, до тошноты предсказуемой жизнью. Жизнью, которая была расписана по минутам и подчинена строгому своду неписаных, но оттого не менее жестоких правил. Школа, дом, бесконечные наказания за малейшую провинность и редкие, как вспышки солнца в пасмурный день, моменты, когда он мог запереться в своей комнате. Только в металлическом шлеме, он позволял себе просто дышать, смывать с лица маску вечного послушания или играть роль расчетливого, грозного злодея, мстящим за угнетенных. А сейчас, в эту самую минуту, весь его привычный мир лежал в руинах. Его одноклассник, которого он знал, казалось, целую вечность, но с которым никогда не был по-настоящему близок, держал перед ним дверь и собирался вести его к себе домой. Осознание этого факта накатывало тяжелыми, удушливыми волнами. Оно было настолько же сюрреалистичным, насколько и пугающим. Как же это странно для Баттерса, который за последние несколько лет добровольно превратился в невидимку. Он стал послушной тенью в школьных коридорах, которая в совершенстве овладела искусством сливаться со стеной и не отсвечивать. Так, чтобы не дай бог не попасться на глаза Картману с его изощренными, садистскими издёвками или, что существовало в разы хуже, не вызвать очередную вспышку праведной ярости у отца за «позорное, не заслуживающее уважения поведение». К этому всему его голова сейчас совершенно отказывалась служить. Мысли путались, цеплялись друг за друга, а черепная коробка ни черта не работала и раскалывалась при каждом, даже самом осторожном, миллиметровом движении. Каждый шаг отдавался глухой, пульсирующей болью где-то глубоко в затылке, будто туда забивали ржавый гвоздь. В просторной, грубой парке Кенни,которая всё ещё хранила множество запахов, было намного лучше, чем в его собственной толстовке. И Баттерсу, которого всё ещё терзал крупный, нездоровый озноб от лихорадки, правда стало чуточку легче после того, как он завернулся в этот чужой оранжевый кокон. Он почувствовал, как спасительное тепло медленно разливается по искусанным холодом плечам и спине. На его разбитом, мертвенно-бледном лице сами собой появились слабые, робкие зачатки благодарной улыбки. Он стоял, чуть покачиваясь со стороны в сторону, в самом центре тёмной, разрушенной комнаты лесничего. Прикрыв глаза, Баттерс жадно прислушивался к новым, почти забытым ощущениям относительной безопасности и тепла, которые так неожиданно окружили его в эту кошмарную ночь. — Ты идёшь, или мне тебя на руках нести? — безжалостно разорвал тишину холодный, резкий голос Кенни. Маккормик всё ещё стоял у самого выхода. Он подпирал плечом косяк и ждал, когда Баттерс наконец соизволит расшевелить свои оттоптанные ноги и пройти в открытую им настежь дверь. Его долговязая фигура чёрным, почти зловещим силуэтом вырисовывалась на фоне посветлевшего, умытого дождем ночного неба. От этого ледяного, сочащегося нетерпением тона у Баттерса по спине моментально пробежали колкие мурашки, а испуганное сердце болезненно сжалось от привычного, въевшегося в подкорку страха сделать что-то не так, разочаровать, разозлить. Он, чтобы ни в коем случае не злить и без того недовольного Кенни, судорожно подобрал остатки сил и чуть ли не бегом рванул к выходу. Но, как это обычно с ним и бывало всю его сознательную жизнь, координация подвела в самый неподходящий момент. Споткнувшись на ровном месте об собственные непослушные ноги, он буквально вылетел на улицу, совершенно не глядя под ноги. В следующее мгновение Баттерс с растущим ужасом почувствовал, как его правая нога опускается куда-то в пустоту, гораздо ниже, чем должна быть предательски сломавшаяся ступенька. Всё его тело потеряло опору и полетело уже совсем не в том направлении, которое изначально планировалось. Перед тем как окончательно рухнуть лицом вниз из-за новой, свежей дыры в трухлявых, прогнивших до основания ступеньках — той самой дыры, которую ранее сделал своей собственной ногой Кенни и о существовании которой Баттерс, конечно же, не имел ни малейшего понятия, — он в панике и чисто на животных рефлексах начал махать руками. Его пальцы слепо вцепились в первое, до чего смогли дотянуться, — в шиворот растянутой, видавшей виды футболки одноклассника. — Баттерс, блять! — вырвалось у Кенни гораздо громче и яростнее, чем он изначально хотел. От резкого рывка Маккормик ощутимо пошатнулся. Центр тяжести сместился, и он чудом устоял на ногах, в самую последнюю долю секунды ухватившись свободной рукой за дверной косяк, с которого на них тут же посыпалась сухая древесная труха и вековая пыль. Тонкая, истончившаяся от сотен стирок ткань футболки предательски и громко затрещала под весом падающего Баттерса, но, проявив невиданную стойкость, всё же выдержала. Баттерс, кое-как восстановив шаткое равновесие с помощью удерживающего его Кенни, судорожно зажмурился. Его накрыло такой лавиной стыда и отвращения к самому себе, что перехватило дыхание. Он почувствовал себя не просто неуклюжим — он казался себе ходячим воплощением непроходимой, хронической глупости. Накатила горькая мысль: он убог, беспомощен и жалок, хуже, чем слепой, искалеченный котёнок, которого выбросили в грязную придорожную канаву. И Баттерсу было жутко, до судорожной дрожи в коленях, стыдно за эту свою беспросветную, беспомощность перед лицом трудностей. Стыдно за то, что куда бы он ни пришел, он всегда — сплошная проблема, тяжелая обуза и генератор неприятностей для окружающих. — Прости... — всё, что он смог из себя вымучить. Голос прозвучал настолько тихо, убого и жалко, что Леопольду самому стало тошно от своего сипения. Это короткое, брошенное в пустоту слово не могло передать и малой толики той безумной бури эмоций, тех разрывающих грудь угрызений совести и жгучих сожалений, что кромсали сейчас его душу изнутри. Но вязкий, липкий туман в голове, подпитываемый растущим жаром, слабостью и пережитым за день потрясением, предательски путал мысли. Он не давал ухватиться ни за одну здравую фразу, мешая четко сформулировать слова оправдания. Кенни ничего не ответил. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он с глухим, недовольным ворчанием аккуратно, но твердо оттолкнул Баттерса назад, на относительно ровную и твердую землю поляны, чтобы тот в темноте снова не провалился в какую-нибудь скрытую травяную яму. Затем, оставшись в одной единственной тонкой футболке, которая в предрассветной прохладе ни черта не грела, Маккормик молча развернулся спиной. Он уверенно направился вперёд по едва различимой тропинке — туда, где далеко за плотной стеной вековых деревьев едва угадывались редкие, блеклые огни засыпающего города. Перед уходом он резким движением закинул тяжеленный рюкзак Баттерса себе на плечи, надев обе лямки, и побрёл по размытой, превратившейся в месиво грязи тропе намеренно медленно. Баттерс некоторое время тупо, заторможенно глядел на отдаляющуюся спину Кенни, одетую совершенно не по погоде. Резкий ночной ветер трепал мокрые, облепившие шею волосы Маккормика, а тот шёл, низко опустив голову, глубоко засунув руки в карманы джинсов. От всей его фигуры веяло какой-то давящей, вселенской обреченностью человека, который привык тащить на себе чужие беды. Баттерс изо всех сил потряс головой, превозмогая тошноту и отгоняя наваждение. В этот раз, без каких-либо дополнительных напоминаний или окриков, он покорно и тихо поплелся следом. К этому позднему, плавно перетекающему в утро часу затяжной апрельский дождь наконец-то полностью перестал лить. Лес, еще недавно казавшийся мертвым и враждебным, теперь наполнился новой, торжественной и по-своему жуткой симфонией. Повсюду со звучным шуршанием падали остатки тяжёлых капель, срывающихся с мокрых, глянцево блестящих в лунном свете веток. Сырой ветер неуемно гудел в вышине, раскачивая кроны столетних сосен, словно те были хрупкими тростинками. Тяжёлые, свинцовые тучи, терзавшие небо всю ночь, медленно расползались, практически перестав загораживать яркую, неестественно огромную весеннюю луну. Её серебристый, призрачный свет мертвенным саваном заливал теперь всю поляну и узкую тропу. Это создавало чуть более видимую, хотя оттого не менее загадочную и тревожную атмосферу вокруг. Каждая искривленная тень от нависшей ветки казалась Баттерсу крадущейся, затаившейся фигурой, готовой протянуть к нему свои костлявые руки. Ребята шли в абсолютном безмолвии. Это не было похоже на то комфортное, согревающее молчание старых, проверенных временем друзей, когда слова не нужны. В воздухе висело тяжелое, душное, наполненное пугающей недосказанностью безмолвие двух людей, связанных общей страшной тайной. Баттерс пару раз едва не растянулся на земле во весь рост, скользя подошвами по мокрым, обнажившимся корням деревьев. Он то и дело безнадёжно застревал, теряя драгоценные силы, когда нужно было перелезать через очередное поваленное недавним уроганом дерево, полностью перегораживающее и без того узкий путь. Но, к немалому удивлению Кенни, который то и дело бросал быстрые, оценивающие взгляды через плечо, этот домашний, вечно изнеженный мальчик каким-то невероятным чудом умудрялся удерживать равновесие. Баттерс упрямо следовал за ним по пятам, пускай и с ощутимыми, затяжными задержками, тяжело и хрипло дыша в спину. Обратный путь к цивилизации казался обоим куда более долгим, изнурительным и мучительным, чем дорога в чащу леса. И виной всему был тот самый медленный, почти прогулочный темп, который Кенни намеренно задал для удобства своего хромающего, в кровь сбившего ноги и полностью обессиленного спутника. Кенни постоянно прислушивался к звукам позади себя, словно настороженный сторожевой пёс. Он моментально замедлял шаг или вовсе замирал, как только неровное, хлюпающее шлепанье кроссовок Баттерса становилось слишком далеким и неразличимым среди шума леса. В один из таких моментов Кенни замер на месте, скованный внезапным ужасом. Ему на мгновение показалось, что всё, что они сделали, сейчас окажется напрасным. Прямо перед его носом, с оглушительным, душераздирающим треском, который мгновенно перекрыл все остальные звуки просыпающейся природы, рухнуло старое, подгнившее дерево, окончательно сдавшееся под напором ночного ветра. Кенни в самую последнюю долю секунды успел рефлекторно отшагнуть назад. Он отчетливо почувствовал, как шершавая ветка лишь скользнула по его плечу, обдав лицо потоком ледяного воздуха, брызг и сорванных листьев. Он так и остался стоять — оглушённый, бледный как мел, дикими глазами глядя на массивный, покрытый мхом ствол, который мог в одну секунду превратить его в кровавую лепешку. Баттерс, плёвшийся в полной темноте сзади и глубоко погруженный в свои лихорадочные мысли, услышал этот грохот и своими глазами увидел, как Кенни едва не исчез под завалами. В этот миг он напрочь забыл о собственной разрывающей тело боли, о сломанных ребрах и гудящей голове. Он рванулся вперед, подбежал к ошеломлённому однокласснику и судорожно схватил его за локоть. В его мутных, воспаленных от жара глазах плескался самый настоящий, первобытный, животный страх — но уже не за свою никчемную жизнь, а за жизнь Кенни. Оставшуюся часть дороги они так и прошли в неловкой, звенящей тишине прижимаясь к друг другу. Они по очереди бросали друг на друга быстрые, украдчивые взгляды, безмолвно проверяя, всё ли в порядке, и каждый раз смущённо, панически отводили глаза, если эти взгляды случайно пересекались. Дойдя наконец до покосившегося, убогого дома Маккормиков, который в предрассветных сумерках выглядел особенно удручающе, Кенни слишком резко и неожиданно для Баттерса развернулся на месте. Леопольд, абсолютно не ожидавший такой остановки, едва не врезался в него на полном ходу. Если бы не вовремя выставленные вперёд и жестко упёршиеся ему прямо в грудь ладони Кенни, болезненного столкновения было бы просто не избежать. — Жди здесь. Ни звука, — едва слышным, сухим шёпотом скомандовал Кенни. — Я сначала проверю... родоков. Мало ли что. Баттерс в ответ лишь покорно и молча кивнул. Он практически вжался спиной в холодную, скользкую от сырости деревянную стену дома, стараясь казаться как можно меньше. Кенни, действуя с привычной, отточенной годами ловкостью профессионального взломщика, аккуратно приоткрыл входную дверь. Он толкнул ручку ровно до того самого критического момента, где старые петли начинали предательски и громко скрипеть, издавая мерзкий звук, похожий на крик раненой чайки. Он замер на пороге и убедился, что внутри жилища стоит абсолютная, мертвая, склеенная алкогольным сном тишина. Только после этого Кенни открыл дверь чуть шире и бесшумной тенью скользнул внутрь. В доме царила глубокая, звенящая темнота, нарушаемая лишь раздражающим, ритмичным тиканьем старых настенных часов где-то в глубине коридора. Кенни, затаив дыхание и ступая исключительно на носки, прокрался дальше. Он аккуратно заглянул за угол, обведя внимательным взглядом пространство совмещенной кухни и гостиной. К его облегчению, на полу никто не валялся, никаких пьяных тел в лужах собственной блевотины и битого стекла обнаружено не было. Это могло значить только одно: родители, окончательно вымотанные и опустошенные очередным грандиозным вечерним скандалом, наконец-то мертвецки уснули в своей запертой спальне. А значит, сейчас, к трем часам ночи, можно было относительно спокойно и без лишних расспросов провести незваного гостя к себе наверх. Ну и хорошо. Кенни мысленно выдохнул. Спустя минуту томительного, полного липкой тревоги ожидания для Баттерса, который на улице уже вовсю начал стучать зубами от пронизывающего холода и расшатанных нервов, Кенни снова показался из-за двери, возникнув словно призрак. Он коротко поманил Баттерса рукой, делая энергичные и быстрые знаки, и тут же плотно прислонил указательный палец второй руки к собственным губам, призывая к абсолютной, гробовой тишине. — Тихо. Обувь не снимай. Бегом, на цыпочках, прямо в мою комнату, — скомандовал Кенни свистящим, едва различимым шёпотом. Он уже закрывал за дрожащим, как осиновый лист, Баттерсом тяжелую дверь и аккуратно поворачивал замок. Баттерс уже много, очень много лет не переступал порог дома Кенни. Сейчас, в тусклом, грязноватом свете единственной слабой лампочки в прихожей, это место казалось ему совсем не таким уж и большим, каким оно прочно отпечаталось в его детской, наивной памяти. Дом стал меньше, убоже, в разы обшарпаннее и вопиюще, пугающе беднее. Дешевые обои свисали со стен серыми клочьями, обнажая потрескавшуюся штукатурку; пожелтевшая краска на деревянных плинтусах давно облупилась, а в самом воздухе неподвижно висел тяжелый, удушливый, застарелый запах дешевого табака, перегара и въевшейся в половицы нищеты. Леопольд невольно задумался: неужели это безжалостное время сотворило с его восприятием такую злую штуку, или же это его собственная память, отчаянно желая защитить маленького мальчика от суровой реальности, когда-то рисовала в прошлом более радужные и чистые картины? Баттерс, практически затаив дыхание и мысленно молясь всем известным богам, чтобы ни одна гнилая половица под его весом не издала ни единого звука, прохромал в указанную комнату. Он ступал аккуратно, медленно, словно неопытный сапёр, пробирающийся по минному полю. Кенни, шедший следом и внимательно наблюдавший за каждым его движением со спины, с огромным трудом подавил рвущуюся наружу усмешку. Его до глубины души, искренне позабавила та преувеличенная старательность и почти комичная, карикатурная осторожность, с которой бредящий, едва держащийся на ногах от усталости Баттерс беспрекословно выполнял его короткие команды. Поднявшись наконец в кромешную тьму спальни на втором этаже, Баттерс на мгновение совершенно потерял ориентацию в пространстве. Он решительно ничего не видел перед собой и теперь на ощупь, окончательно запутавшись в длинных, широких рукавах чужой парки, пытался снять её с себя. Ему вдруг стало невыносимо, удушающе жарко. Его мгновенно бросило в липкий, горячий пот, а одежда стала казаться тесной, давящей на горло петлей. Сразу же зайдя в комнату и плотно, до щелчка прикрыв за ними дверь, Кенни уверенно, ориентируясь в темноте на ощупь, прошёл к заваленному хламом рабочему столу. Пошарив рукой среди каких-то железок и бумаг, он щелкнул выключателем старой настольной лампы. Мутный, но невероятно уютный, густой жёлтый свет в ту же секунду залил небольшое замкнутое пространство, уверенно выхватив из мрака бедную, но донельзя обжитую комнату. Из-за этого слишком резкого перехода от абсолютной тьмы к свету оба парня синхронно зажмурились и отвернулись от источника, прикрывая глаза ладонями и тихо шипя. Понемногу привыкнув к освещению, Баттерс наконец-то смог полноценно оглядеться вокруг. Эта комната была самым настоящим, аутентичным музеем жизни подростка из неблагополучного, Богом забытого района. Все стены были хаотично заклеены выцветшими, местами порванными постерами, с которых томно улыбались модели в откровенных бикини. Кое-где из-под плакатов проглядывали многочисленные каракули, циничные надписи и рисунки, оставленные прямо на старых обоях, видимо, от беспросветной скуки. На полу живописными кучами валялись личные вещи: заношенные джинсы, растянутые футболки, пара потрепанных журналов с загнутыми углами и огромное количество разного, трудно идентифицируемого мелкого мусора. А на старой односпальной кровати, полностью лишённой какого-либо нормального, чистого белья, сиротливо и серо лежала скомканная простыня со сбитым в один плотный ком одеялом и пожелтевшими подушками. Судя по всему, Кенни вообще никогда не парился по поводу банального порядка. Он просто бросал постельные принадлежности как попало, даже не пытаясь создать видимость заправленной постели. — Ты сейчас вообще в состоянии самостоятельно принять душ? — тихо спросил Кенни. Он даже не оглянулся на парня, который за его спиной всё ещё судорожно и безуспешно сражался с заевшей застёжкой его тёплой одежды. Хозяин комнаты с глухим и, как показалось испуганному Баттерсу, оглушительным, громоподобным грохотом скинул тяжёлый школьный рюкзак прямо к деревянной ножке кровати. Баттерс от этого звука на мгновение в ужасе зажмурился. Он был искренне уверен, что этот шум сейчас гарантированно разбудит весь дом, и сюда, тяжело дыша перегаром, прибегут разъяренные родители Кенни. Но за грохотом последовала всё та же сонная, вязкая тишина. Облегчённо, со свистом выдохнув, Леопольд наконец-то справился с замком и стащил с плеч куртку. — Да... Да, думаю, я справлюсь. Баттерс с каким-то непонятным, почти религиозным благоговением сложил объемную куртку и бережно, словно хрустальную вазу, положил её на самый край кровати. Он несколько раз подряд перекладывал её с места на место, отчаянно пытаясь сделать это как можно более красиво, ровно и перпендикулярно, бережно расправляя каждую невидимую складку на старой, поношенной ткани. В его воспаленном мозгу почему-то зажглась навязчивая мысль, что это безумно важно — проявить уважение к чужой вещи. Убедившись, что куртка лежит достаточно идеально, он в последний раз провел ладонью по поношенному вороту. Но результат ему снова категорически не понравился. Баттерс недовольно, мученически нахмурился и принялся складывать её заново, мелко дрожащими пальцами. — Отлично. Тогда топай давай, время идет. Ванная — это дверь прямо напротив моей комнаты, не перепутаешь. А я пока вниз, на кухню сгоняю, — Кенни, судя по всему, уже просто физически не мог спокойно смотреть на то, как Баттерс, словно заведенный неисправный робот, никак не может оставить в покое его несчастную парку. Он просто бесцеремонно забрал её прямо из-под рук парня, прерывая затянувшийся ритуал старательного Леопольда, и быстрым шагом направился к выходу. — Спасибо... — совсем тихо, почти про себя, прошептал Баттерс в уходящую спину. Он поспешил за ним хвостиком, стараясь ступать след в след, словно его тень. Несмотря на то, что в доме все спали мёртвым, непробудным сном, Баттерс всё равно отчаянно пытался проскочить короткое расстояние между дверями абсолютно незамеченным. Он напоминал перепуганного мышонка, перебегающего открытое поле и судорожно прячущегося от невидимой совы. И эта картина снова, сама собой, вызвала у Кенни мимолетную, теплую улыбку. Зайдя внутрь тесной, обшарпанной ванной комнаты и плотно закрыв за собой дверь на хлипкую, наполовину вырванную задвижку, Баттерс по-новому, с еще большей силой ужаснулся своему отражению в мутном, покрытом известковым налетом и трещинами зеркале. Оттуда на него глядел какой-то совсем чужой, истощенный юноша. Лицо незнакомца представляло собой одну сплошную, багровую заплывшую гематому с глубокими вкраплениями рваных царапин и темной, запекшейся крови. Процесс снятия грязной, липкой от пота одежды давался с огромным, титаническим трудом. Каждое мимолетное движение рук отзывалось резкой, простреливающей болью где-то в районе сломанных или сильно ушибленных рёбер. Уже сознательно не глядя больше в сторону зеркала, чтобы не сойти с ума, он кое-как перешагнул высокий бортик старой душевой кабинки, с тихим шуршанием задёрнув за собой заляпанную мыльными разводами полиэтиленовую занавеску. Когда он повернул ржавый вентиль, включив воду, тугие струи, вопреки его отчаянным ожиданиям, больно и резко ударили по открытым ранам ледяным зарядом. Не выдержав, Баттерс глухо, утробно замычал. Он до крови закусил собственный язык от этой резкой, обжигающей боли, которая мгновенно пронзила всё его измученное тело от макушки до пяток. Леопольд долго, мелко трясясь, стоял под струями, крутя краны и настраивая воду, заставляя себя дождаться, пока из лейки польётся хоть что-то отдаленно напоминающее тепло. А после, когда кабина наконец начала медленно заполняться влажным, густым паром, он просто встал, тяжело уперевшись лбом в холодную, потрескавшуюся кафельную плитку, и замер, заставив себя привыкать к новым, непривычным ощущениям. Вода, стекающая под его босые, онемевшие ноги, поначалу имела отвратительный, мутно-розовый оттенок. Наконец, более-менее согревшись и привыкнув к тому, что каждая падающая на плечи капля — это маленькая, острая игла, Баттерс начал понемногу, с маниакальной осторожностью отмываться. Открытых, глубоких кровоточащих ран, к его искреннему облегчению, на теле оказалось не так уж и много, и поэтому стекающая в слив вода вскоре приняла свой привычный, прозрачный цвет. Баттерс с силой оттирал засохшую, уже побуревшую кровь со своей бледной кожи. Ему казалось, что вместе с этой грязью он сможет физически смыть, полностью стереть из памяти те ужасные, липкие воспоминания последних нескольких дней, которые мертвой хваткой вцепились в его сознание. Но у него никак не получалось отмыть некоторые, особенно стойкие темные пятна на предплечьях, даже хорошенько размочив их горячей водой. Казалось, они намертво, навсегда въехали в саму его кожу, впитались в каждую пору, в каждую клетку, и теперь останутся с ним до конца его дней, как немые, вечно укоряющие напоминания о том чудовищном поступке, что он совершил. Внезапно им овладело настоящее исступление. Он начал тереть кожу всё сильнее и сильнее, с каким-то безумным, пугающим остервенением, совершенно не замечая, что старая жесткая мочалка в его руках уже давно превратилась в наждачную бумагу. Он тер до тех пор, пока снова, с мясом не разодрал едва затянувшиеся на теле ссадины. Прозрачная вода в ванной в одно мгновение вновь окрасилась в ярко-алый, зловещий цвет. Крови становилось всё больше и больше. Она стремительно заполняла собой всё серое дно душевой кабины, и Баттерса стремительно, с головой начала накрывать удушливая паника. В его воспаленном взгляде всё вокруг поплыло: его руки были в крови, он весь был покрыт этой несмываемой грязью, вся ванная комната утопала в ней. Ему казалось, что багровая жидкость льется огромными потоками прямо из лейки душа, заливая ему глаза, затекая в рот, мешая дышать. Реальность окончательно истончилась, и Баттерс снова оказался там. Все его руки были испачканы в отвратительно пахнущей, липкой, теплой алой жидкости — по самые локоть. Она медленно, густо стекала вниз по его бледным пальцам, крупными каплями падая на неподвижное тело, лежащее у его ног. Вокруг них из плотной темноты внезапно соткалась огромная, безликая толпа осуждения. Сотни людей гневно тыкали в него пальцами, бросали в лицо гнилой мусор, выкрикивали страшные проклятия и грязные ругательства. А прямо перед ним маленькая, бледная девочка, чьего отца Баттерс только что безжалостно убил, захлёбываясь в истошных, разрывающих легкие рыданиях, безуспешно пыталась растолкать мертвеца, крича на всю улиу: «Папочка, пожалуйста, вставай! Проснись!». У Баттерса подкосились ноги. Он медленно, словно в затяжной, кошмарной замедленной съёмке, рухнул коленями на скользкий пол душевой кабины, судорожно хватая ртом воздух и задыхаясь. Кислорода катастрофически, смертельно не хватало. Как бы сильно, глубоко и часто он ни пытался дышать, в его легкие ничего не попадало, кроме невидимого свинца. Убитое им тело перед его внутренним взором всё ещё оставалось призрачно теплым, а истошные, полные боли крики невинного ребенка звенели в ушах ужасным, бесконечным, сводящим с ума набатом. Из этого удушающего, липкого кошмара его вернула вода. В старом бойлере Маккормиков просто закончилась теплая вода. Внезапный, ледяной, обжигающий поток, обрушившийся на его беззащитную спину, мгновенно выдернул парня из глубин безумных видений обратно в суровую реальность. Увидев перед собой свои абсолютно чистые, просто мокрые ладони без единого следа крови, он содрогнулся от внезапной, кристально четкой мысли: никто и никогда в этом чертовом мире даже не узнает о том, что именно он совершил. Измученный желудок Леопольда не выдержал такого жестокого, сокрушительного напора со стороны воспалённого лихорадкой мозга и в край ослабленного иммунитета. Его тело резко скрутило в тяжелом спазме. Баттерса шумно вырвало горькой желчью и остатками съеденного за день прямо в сливное отверстие. Судорожные спазмы продолжали жестоко сотрясать его торс, отзываясь острой, режущей болью в поврежденных рёбрах и затылке, даже когда желудок стал уже абсолютно пуст. «Ты в безопасности. Ты в тепле. Ты у Кенни», — как спасительную, священную мантру, раз за разом вслух повторял себе Баттерс, утирая губы дрожащей рукой. Сейчас он действительно находился в безопасности, в относительном тепле. И хотя бы до наступления утра у него есть законная возможность просто выдохнуть, закрыть глаза и позволить себе расслабиться. Баттерс изо всех сил пытался убедить свой испуганный разум этими простыми мыслями. Он быстро, насколько позволяли ноющие мышцы, закончил мыться и, полностью выключив воду, внезапно обнаружил новую, крайне постыдную и нелепую проблему. Кенни тем временем, совершенно не включая свет в коридорах и безупречно ориентируясь в кромешной темноте родного дома как ниндзя, пробрался на кухню. Там, на самой верхней, покрытой паутиной полке подвесного шкафа, куда из-за своего роста практически никогда не заглядывали его вечно пьяные родители, надежно лежала старая, видавшая виды автомобильная аптечка. Её Кенни когда-то давно, еще в прошлом году, украл с одной из своих многочисленных и не всегда законных случайных подработок. Вытащив с полки покрытую плотным слоем жирной кухонной пыли чёрную, небольшую матерчатую сумку с блеклым красным крестом, Кенни не ушёл сразу. Он очень, просто зверски и невыносимо хотел есть. Последний раз ему удавалось нормально поесть только во время школьного обеда, да и то это была еда, нагло краденая им прямо из-под носа зазевавшихся друзей. Парень заглянул внутрь старого холодильника без каких-либо особых надежд на чудо. Как он и ожидал, там было абсолютно шаром покати. Ничего кроме трех яиц на завтрак. Даже несчастная мышь не нашла бы повода повеситься в этом пустом, покрытом ржавчиной пространстве, источавшем едкий запах фреона, тухлой капусты и вечной нищеты. Кенни тихо, горько хмыкнул себе под нос. Вспомнив о своей секретной, неприкосновенной заначке на самый крайний, чёрный день, он запустил руку в шкафчик с бытовым хламом и нащупал там последнюю, измятую пачку лапши быстрого приготовления. Кенни не стал тратить драгоценное время на то, чтобы её заваривать — сил на это попросту не оставалось, да и время поджимало. Он просто, схватив пачку в охапку вместе с аптечкой, бесшумно поднялся обратно по лестнице в свою комнату. Там его уже ждал пунцовый, красный как спелый помидор Баттерс. Он сидел на самом краю кровати, с головой закутанный в его старое одеяло и крупно, непрерывно дрожа. Кенни, обладавший феноменальным слухом, даже сквозь тонкие, как картон, межкомнатные стенки дома почему-то совершенно не услышал того момента, как Баттерс вышел из душа и прошел по коридору. Он на секунду даже засомневался, мылся ли его гость вообще, но мокрое, блестящее в желтом свете лампы лицо, густо покрытое свежими синяками, быстро его убедило. Как так вышло, что Кенни, проживший столько лет в этом хлипком доме-скворечнике и знавший каждый его шорох, не смог услышать шаги хромающего калеки? Это искренне его озадачило. — О, помылся уже? Быстро ты, однако, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал максимально непринужденно и обыденно. Кенни тихо прикрыл за собой дверь одной рукой, ловко придерживая подбородком пачку лапши, чтобы та не выскользнула, и уверенно прошёл к кровати. Он аккуратно пододвинул единственный свободный деревянный стул ближе к закутанному в кокон Баттерсу. — Угу... — только и смог выдавить из себя Леопольд. Он сидел, практически не двигаясь, замерев словно гипсовая статуя, и мертвой хваткой сжимал края одеяла у себя на груди, используя его как надежный оборонительный щит. Из-под старой ткани торчали только его бледные, голые ступни да голова с мокрыми, хаотично прилипшими ко лбу светлыми волосами. Кенни поставил аптечку прямо на сиденье стула напротив Баттерса, а сам без лишних церемоний уселся рядом с ним на матрас, с громким, сухим хрустом разрывая пластиковую упаковку лапши. Он был слишком измотан и голоден, чтобы заметить странное поведение и слишком уж алые щёки Баттерса, которые горели явно не только от высокой температуры. — Тут в сумке должно быть абсолютно всё, что нужно для нормальной обработки ран, — жуя, сказал Кенни. Он с громким звуком отгрыз от сухого прессованного бруска лапши солидный кусок, наслаждаясь своей скромной, убогой пищей с таким видом, будто это был изысканный деликатес из дорогого мишленовского ресторана. Откусив еще немного, Кенни внимательно, с прищуром покосился на его профиль с кривым шрамом на глазу. Он искренне ожидал, что Баттерс сейчас начнет хоть что-то делать, открывать сумку, доставать бинты, но тот лишь нервно, мученически поджал разбитые в кровь губы и еще сильнее, до побеления суставов, вцепился пальцами в ткань одеяла. — Чего ты сидишь, тупишь? — Кенни, даже толком не дожевав сухую лапшу, начал терять терпение. Ему хотелось уже просто поскорее разобраться с этим делом и завалиться спать. Его собственный мозг, отупевший от голода и дикой усталости, упорно отказывался замечать то, что происходило прямо у него перед носом. — Ступил... Кенни, я так глупо ступил... — обречённо, с нескрываемым стыдом проговорил Баттерс. Голос его сорвался на едва различимый шёпот. Он уставился невидящим, остекленевшим взглядом в одну точку в пустоте перед собой. — У меня... у меня нет с собой совершенно никакой чистой одежды. Вообще ничего. Словно приговоренный судом к неминуемой казни, он смотрел перед собой, и Кенни на секунду показалось, что этот парень сейчас, вот прямо в эту самую секунду, не выдержит и разрыдается от осознания собственной никчёмности. А Баттерсу, в свою очередь, было до смерти страшно, что Кенни сейчас во весь голос рассмеётся над его феноменальной глупостью. Ведь это со стороны действительно выглядело комично и нелепо: как можно было пойти в чужой душ, напрочь позабыв о том, что сменной одежды у тебя нет? Нет, на нём, конечно же, было полотенце. Баттерс — воспитанный в строгих, пуританских традициях мальчик — просто никогда в жизни не позволил бы себе залезть в чужую кровать полностью голым. Это было для него чем-то абсолютно немыслимым и кощунственным. Но полотенце прикрывало только его бёдра, а Леопольд категорически не привык светить своим обнаженным торсом перед кем бы то ни было. В последние несколько лет он даже в школьных раздевалках перед уроками физкультуры всегда уходил переодеваться в тесную, вонючую кабинку туалета, подальше от любопытных глаз сверстников. Это действие часто становилось у его жестоких одноклассников поводом для новых насмешек, обидных кличек и издевательств. Но Баттерсу была в сто раз отвратительнее и страшнее сама мысль о том, чтобы показать им своё израненное, покрытое бледными полосами старых шрамов тело, чем дать им ещё одну банальную причину для буллинга. — А-а-а... — неловко, затяжно протянул Кенни после довольно долгой, повисшей в комнате паузы. Он медленно, словно в глубокой задумчивости, отложил недоеденный кусок лапши прямо на крышку аптечки и поднялся с матраса. Ленивой походкой он отошел в сторону старого, скрипучего платяного шкафа. Кенни и сам до конца не понимал, что именно его так внезапно засмущало в этом простом, житейском факте. Ведь для него самого мужское голое тело вовсе не являлось каким-то запретным табу или редкостью — в его семье на такие вещи всем было плевать. Но сейчас что-то в этой ситуации ощущалось как-то иначе, тоньше. Он, словно робот, работающий на автопилоте, отворил старые двери встроенного в стену шкафа, за которыми зияла огромная сквозная дыра прямо в полость гипсокартонной стены, и начал методично, с тихим шуршанием копаться в огромной бесформенной куче сваленных вещей. — Ладно, сейчас мы что-нибудь подберем тебе. Поищу что-то без лишних дырок для вентиляции, — буркнул он. Баттерс ответил Кенни натянутой, бледной улыбкой. Казалось, он прямо сейчас готов сквозь землю провалиться от этой удушающей неловкости. Но его мучительное, разрушительное самокопание было резко прервано комом одежды, который внезапно прилетел ему прямо в лицо. Запоздалый крик Кенни «Лови!» уже никак не мог спасти ситуацию. Парень рефлекторно, испуганно выставил руки вперёд, полностью выпустив из пальцев удерживаемые края одеяла. Оно предательски, плавно соскользнуло с его худых плеч вниз, полностью обнажая израненный торс. Кенни этого момента не видел, так как швырял одежду через плечо, даже не поворачиваясь в сторону Баттерса и продолжая увлеченно рыться на следующей деревянной полке шкафа. — Спасибо... — испуганно пробормотал Баттерс. Он судорожно, путаясь в штанинах, стащил со своей головы чужие шорты и попытался как можно скорее вернуть упавшее одеяло на место. Найдя в остальной куче прилетевшей одежды заветное, относительно чистое нижнее бельё, он аккуратно, стараясь не сдвинуть полотенце на бёдрах, натянул его прямо под одеялом. Он чувствовал, как от стыда и смущения буквально пылают кончики его ушей. — Извини заранее, если что-то из шмоток окажется мало. Не досталось мне от моих драгоценных родоков нормального, человеческого роста, — глухо буркнул Кенни, наконец-то заканчивая свои раскопки в недрах гардероба. Как раз в этот момент он захлопнул дверцу и, резко повернувшись на пятках, взглянул на Баттерса. И застыл на месте, так и не опустив руку. Одеяло, с которым так отчаянно возился Баттерс, снова упало с его плеч, пока парень судорожно натягивал шорты под тканью. И теперь Кенни видел абсолютно всё. Перед его глазами предстала жуткая, подробная карта свежих побоев на тощем, бледном торсе одноклассника. Синяки всех оттенков синего и фиолетового, длинные багровые полосы, ссадины. Баттерс, моментально заметив этот тяжелый, застывший взгляд Кенни, замер от ужаса. А после начал лихорадочно, панически натягивать спасительное одеяло обратно, пытаясь спрятаться под ним до самого подбородка. — Стой — резко, наотрез обрубил Кенни, делая шаг вперед от шкафа и выставляя ладонь. Его голос в эту секунду прозвучал как безапелляционная воинская команда, не терпящая никаких возражений. — Раны нужно обработать. Немедленно. Иначе к утру загниет нахрен. Кенни решительно подошёл к деревянному стулу. Подцепив пальцами брикет сухой лапши, он бесцеремонно отложил его в сторону на пыльный стол. Затем он уверенно сел перед замершим Баттерсом прямо на корточки и с резким звуком раскрыл молнию аптечки. Пошарив внутри, он извлек на свет стеклянный, уже наполовину начатый флакон перекиси водорода и плотный рулон дешёвой, пожелтевшей от долгого времени ваты. Она пахла чем-то старым, больничным, сырым и глубоко неуютным. Баттерс неохотно, после долгого, мучительного колебания, всё же медленно опустил края одегала. Он обнажил перед Кенни свою израненную, мелко дрожащую спину и плечи, после чего обречённо, с покорностью жертвенного ягненка посмотрел на парня, хлопочущего перед ним. Тот уже ловкими, привычными движениями отрывал приличный кусок ваты и щедро, не жалея, пропитывал её антисептиком из флакона. Жидкость на вате тут же принималась шумно шипеть, покрываясь мелкими белыми пузырями. — Кенни, послушай... я правда сам со всем справлюсь. Честное слово, — слабо пробубнил Леопольд, неуверенно, робко протягивая свою руку, чтобы забрать у него этот шипящий ком. И в ту же секунду получил в ответ легкий, быстрый, отеческий шлепок по тыльной стороне ладони от Маккормика. — Я и не собираюсь помогать тебе с тем дерьмом, с которым ты в состоянии справиться сам, балбес ты эдакий. Повернись ко мне спиной. У тебя небось там живого места нет, вся спина пробита и разодрана, — жестко скомандовал Кенни. Он без лишних слов сел на самый край старой постели прямо позади Баттерса. Тот отчетливо почувствовал, как просели пружины и старый, скрипучий матрас ощутимо прогнулся под его весом. Юноша молча, безропотно послушался. Он медленно повернулся к Кенни спиной, демонстрируя своё самое главное, неопровержимое доказательство того, что он уже очень давно далеко не в порядке. Холодная, насквозь пропитанная шипящей перекисью вата коснулась его пылающей спины. Баттерс от неожиданности сильно вздрогнул. Он буквально подпрыгнул на месте, судорожно втянув сквозь зубы воздух. По всему его телу мгновенно пробежала ледяная волна колючих мурашек. Кенни, несмотря на свою внешнюю грубость, старался действовать максимально быстро, чётко и безжалостно — так, как обрабатывают раны раненым солдатам в полевых условиях. Но Баттерс всё равно непроизвольно дёргался от каждого нового, резкого прикосновения к свежим, сочащимся сукровицей ссадинам. Из его груди то и дело вырывалось тихое, жалобное шипение. — Это просто пиздец какой-то, Баттерс. Ты вообще на себя со стороны смотрел? — глухо прорычал Кенни. В его низком голосе отчетливо клокотала, рвалась наружу едва сдерживаемая, глухая ярость. — Какого хера это старое дерьмо так тебя отмудохало?! За что, блять, можно было так отделать собственного сына?! Баттерс понятия не имел, что он должен на это ответить. Он мог бы, наверное, сейчас довериться и рассказать Кенни хотя бы ничтожную часть той страшной правды, что копилась в нём годами. Маккормик точно не был тем человеком, который при первом же удобном случае побежит трепать языком и расскажет всему городу о чужих секретах. Но Баттерсу было жутко, почти на физическом уровне больно и тошно от одной только мысли произнести вслух хоть слово. Рассказать о существовании того проклятого браслета. Сказать прямо, что всё это чудовищное насилие происходит, по сути, исключительно из-за его собственной «неправильности», из-за его дефектности. — Я... я просто повёл себя не по-мужски, — горько, с нескрываемым самобичеванием проговорил он. Он на автомате послушно повторил те самые заученные наизусть, вбитые в его голову тяжелыми отцовскими кулаками слова. — Не по-мужски? — с явной, едкой иронией переспросил Кенни. Его руки с ватой замерли в воздухе на долю секунды. — Это, блять, как? Типа, предал священную боевую клятву или бросил своего раненого товарища умирать на поле боя под танками? В этом вопросе сквозила злая ирония, за которой, как за надежным щитом, Кенни отчаянно пытался спрятать собственную глубокую горечь. Он вновь опустил руку на трясущуюся, исхудавшую спину Баттерса, по которой были хаотично рассыпаны десятки старых и новых гематом. Леопольд глубоко призадумался. В понимании Кенни мужественные поступки всегда были неразрывно связаны с понятиями морали, личной чести и защиты слабых. А у него самого? У него в доме мужественность измерялась совсем другими вещами. Как это вообще можно было назвать? — Нет... Я просто... я струсил, Кенни. Я попытался увернуться, когда он замахнулся на меня... Кенни не стал дожидаться этого мучительного, захлебывающегося продолжения фразы. Он сделал это сознательно, чтобы не заставлять Баттерса лишний раз произносить эти слова и заново переживать весь этот кромешный ужас вслух. — Блять, Баттерс, да он же убить тебя мог! Ты соображаешь своей башней?! Он ведь реально мог тебя там, в этой комнате, просто прибить и не заметить! Почему ты, сука, не защищался? Ты же нихрена не хлюпик, у тебя, если надо, силы в руках на двоих здоровых мужиков хватит. Ебнул бы его разок по-настоящему, в полную силу, и, может, он после этого перестал бы распускать руки навсегда. На жопу бы сел и задумался. Кенни и сам за свою недолгую жизнь пару раз довольно жестко и решительно ставил своего пьяного, потерявшего берега отца на место — особенно когда тот начинал всерьез угрожать маленькой Карен. Но у Кенни это всегда выходило не очень эффективно из-за его собственного, относительно небольшого роста, худобы и веса. А вот Баттерсу, с его-то высоким ростом, широкими плечами и скрытой, тяжелой физической силой, сделать это было бы куда удобнее, проще и в разы эффективнее. — Я не могу... Мне просто... мне никогда не хватало смелости, Кенни. Я трус. Обычный, жалкий, абсолютно бесполезный трус… Нет, это определенно не были настоящие слова самого Баттерса. Ну не могли они звучать из его уст так естественно. Кенни сразу же, безошибочно заметил это автоматическое, бездумное повторение чужих, заученных фраз. Маккормик молча закончил промывать глубокие ранки перекисью. Пропитав новый кусок ваты, он потянулся к темному флакону. Теперь нужно было обработать края, чтобы в этих скотских условиях не пошло заражение. Он достал пузырёк йода. — Ты? Трус? — Кенни горько, хрипло усмехнулся, качая головй. — Да ты точно не трус, Баттерс. Ты можешь быть каким угодно придурком, наивным дураком, кем угодно, но только, блять, не трусом. То, что ты сегодня наконец-то нашел в себе силы и просто убежал из этого домашнего ада — это уже огромный, сумасшедший подвиг, чувак. Какое, к чёртовой матери, «не по-мужски»?! Конечно, если тебе, ломают кости, ты будешь уворачиваться и бежать! Это, блин, базовый инстинкт самосохранения, так все живые существа устроены. Твой батя — конченый, психически ненормальный садист, его бы самого суку так отпиздить по-честному, лицом к лицу. Посмотрел бы я тогда на эту мразь. Посмотрел бы, как он в своей тупой башке уложил мысль, что ты должен был терпеть всю эту хуйню молча, стоять по стойке смирно и даже не дёргаться. Кенни говорил это с явной агрессией в голосе. Он быстро, без какой-либо лишней, нежной деликатности наносил темную йодную сетку на самые глубокие царапины на спине. Он щедро размазывал антисептик по краям ссадин, совершенно не замечая, что уже давно делает эту работу там, где Баттерс при желании вполне мог бы справиться и сам. — Я... я ведь даже убежать нормально не смог, Кенни. Я ведь ничего спланировал… в итоге облажался как последний идиот... Отец... он ведь не остановится. Он будет искать меня повсюду, перевернет этот чертов город вверх дном. Я — его главный, самый важный жизненный проект, понимаешь? Он вложил в меня слишком много своего времени и сил, чтобы вот так просто взять и отпустить на все четыре стороны… — Не забивай себе этим дерьмом голову сейчас, слышишь меня? — твёрдо, с нажимом оборвал его Кенни, закручивая крышку флакона. — Здесь, в этом доме, в этой комнате он тебя ни за что не сможет найти. По крайней мере, пока я нахожусь рядом с тобой. Тебе нужно просто восстановиться. Банально отлежаться, набраться сил, прийти в себя, и тогда ты сам всё сделаешь как надо. — Кенни... Спасибо тебе огромное за всё. Ты... ты на самом деле очень добрый, — едва слышно прошептал Баттерс, поворачивая к нему голову. Кенни в ту же секунду замер. Его рука с испачканной в йоде ваткой так и осталась висеть в воздухе. Эти простые, сказанные с абсолютной искренностью слова почему-то неожиданно, сокрушительно и очень больно ударили его прямо под дых, в самое солнечное сплетение. Добрый? Он? Человек, который только что кричал на него, швырял вещи и вовсю пользовался его беспомощностью и страхом? — Не говори так, — резко, грубо оборвал он его, и в его голосе вновь прорезалась привычная, дворовая жестокость. — Никогда, нахрен, больше так не говори. Я делаю всё это дерьмо исключительно потому, что мне даром не сдались лишние проблемы с местной полицией. Мне их ебаные допросы за сегодня уже вот где сидят, поперек горла! Кенни с силой провел ребром ладони по своей шее, наглядно демонстрируя степень своего раздражения. Он отшвырнул грязную вату в сторону стола и сел на матрас рядом с Баттерсом, тяжело откинувшись спиной на холодную стену. — Я и так сегодня из-за тебя нахрен просрал свою вечернюю смену на подработке. А всё потому, что эти мусора полдня мурыжили меня в школе, устраивая допросы о твоей драгоценной, святой персоне, — голос Кенни звучал грубо, нарочито равнодушно и холодно. Это была фальшь чистой воды, но Баттерс, пребывающий в полубредовом состоянии, этого, конечно же, не заметил. Он послушно взял из аптечки чистый кусочек ваты и сам, немного неуклюже, принялся обрабатывать царапины на своем плече спереди. — Меня... меня уже вовсю ищут? — в его голосе отчетливо прозвучал неподдельный, затаенный ужас. — Как-то это всё слишком... слишком быстро произошло. Я был уверен, что у меня в запасе есть хотя бы пара дней, пока они сообразят подать заявление и начнут хоть какие-то поиски... — Это всё твои чёртовы благородные родители, тут и думать нечего, — ответил Кенни, внимательно наблюдая за его неловкими движениями. — Они, судя по всему, сразу же подняли на уши абсолютно всех, кого только смогли достать. Зная нашу ленивую, закостенелую полицию, они бы и пальцем ради обычного подростка не пошевелили еще недели две. Но в этом деле замешан твой папаша. Он надавил на нужные рычаги, кому надо занес, и процесс пошёл полным ходом. Кенни наблюдал за Баттерсом с пристальностью голодного ястреба, внимательно следя за тем, чтобы тот во время самолечения не пропустил ни одной открытой царапины. Этот парень в школе всегда отличался какой-то патологической, пугающей рассеянностью по отношению к своему собственному здоровью. Он частенько доводил себя до голодных обмороков прямо во время уроков, просто банально забыв вовремя поесть. Поэтому Маккормик сейчас не на шутку, всерьез волновался. Как бы в этот раз этот светловолосый придурок снова не забил на свои физические страдания, когда его собственный организм уже так отчаянно, на пределе кричит о помощи. — Я даже... даже боюсь себе представить, что прямо сейчас происходит в полиции... — тихо пробормотал Леопольд, опустив голову. — Ага, — коротко бросил Кенни. Он устало прикрыл глаза, вновь откидываясь затылком к стене, взял в руки пакет со своей сухой лапшой и принялся машинально, с громким хрустом грызть её, уставившись пустым взглядом в одну точку на противоположной стене. Баттерс молча, сосредоточенно продолжил свои неумелые, но очень старательные попытки помочь своему истерзанному телу хоть немного восстановиться. И в этой тихой, странной, почти мирной тишине, нарушаемой лишь шуршанием пакета и мерным хрустом, всё то дикое напряжение последних кошмарных часов понемногу, капля за каплей начало рассеиваться вокруг них, как предрассветный туман. Баттерс даже начал что-то совсем тихо, неразборчиво бубнить себе под нос, увлекшись процессом, как вдруг его собственный, предательский живот решил, что он просто обязан громко заявить о себе. Урчание, раздавшееся из-под одеяла, было настолько громким, протяжным и требовательным на фоне тишины, что Кенни моментально перестал жевать. Он удивлённо, с явным недоумением уставился на Баттерса. Тот в ту же секунду буквально сжался на месте, отчаянно пытаясь стать визуально меньше, раствориться в матрасе надеясь, что Кенни просто проигнорирует этот позорный звук. Но Кенни молча, без единого слова, уверенным движением разломил остаток своего сухого брикета ровно пополам. Одну половину он быстро запихнул себе за щеку, а вторую просто положил на край стула прямо перед носом Баттерса, как некое немое подношение. Затем он резко поднялся на ноги и снова принялся активно шариться в глубинах медицинской сумки. — А, точно. Совсем из головы вылетело. На, держи, выпей прямо сейчас, — Кенни протянул ему на ладони пару круглых таблеток. — Это сильное обезболивающее и жаропонижающее. Тебе сейчас необходимо хоть немного поесть, запить эти таблетки водой и немедленно залезть с головой под одеяло, чтобы пропотеть и сбить эту чертову температуру. Я сейчас вернусь, только вниз за водой смотаюсь. Кенни снова стремительно исчез в темноте дверного проема, оставив Баттерса один на один с его тягучими, путанными от лихорадки мыслями. Парень держал на своей ладони две старые, явно потрёпанные жизнью таблетки и тупо, заторможенно глядел на них, отчаянно пытаясь сфокусировать расплывающееся зрение. После непродолжительного раздумья он решил для начала всё же закончить с йодом, пока тот окончательно не засох на коже. Когда же Леопольд наконец полностью разобрался со своим многострадальным телом, обработав абсолютно все участки, до которых только мог дотянуться, Кенни всё еще не возвращался. Чтобы хоть как-то отвлечься от ноющей физической боли и голодных спазмов, Баттерс проглотив таблетки принялся внимательно разглядывать помещение, мелкими кусочками грызя оставленный ему кусок лапши. В теплом, приглушённом жёлтом свете настольной лампы комната Кенни сейчас выглядела даже как-то... по-особенному уютно. По-своему, по-холостяцки бунтарски. Постеры с голыми красотками всё так же висели на своих привычных местах — точь-в-точь как и много лет назад, когда они, будучи совсем мелкими детьми, тайком забегали сюда толпой, чтобы со смехом посмотреть на «запрещёнку». Но теперь к ним прибавились и совсем другие детали: большой, слегка надорванный по краям плакат с изображением самого Мистериона и парочка стильных постеров с какими-то незнакомыми Баттерсу панк-группами, чьи лица были густо усыпаны пирсингом. И, что вызвало у Леопольда легкий шок, на стенах красовались плакаты с полуголыми, парнями в недвусмысленных позах. Баттерс несколько раз ловил себя на том, что густо краснеет. Он судорожно отдёргивал собственный взгляд, заставляя себя не пялиться на эти слишком откровенные изображения парней, развешанные почти на каждой свободной стене. В комнате повсюду хаотичными кучами валялись вещи прямо на голом полу: стопки старых комиксов, скомканная одежда, пустые пластиковые бутылки из-под газировки и даже сломанный старый скейтборд без одного колеса. Эта комната была идеальной, чистокровной квинтэссенцией подросткового бунта и вопиющей, беспросветной нищеты в одном флаконе. Баттерсу, который с самого детства привык к своей стерильно чистой, идеально убранной комнате, где у каждой вещи было своё строго определённое место, было дико, странно и одновременно завораживающе наблюдать такую картину свободы. Его блуждающий взгляд внезапно наткнулся на шкаф с почти полностью отвалившейся деревянной дверцей. Она опасно скосилась на одной единственной ржавой петле, и казалось, что от одного неосторожного прикосновения оторвётся окончательно и с оглушительным грохотом рухнет на пол. Но взгляд Баттерса был прикован вовсе не к ней, а к странным, тихим звукам, отчетливо исходящим из самой глубины шкафа. Сначала Леопольд списывал эти шорохи на то, что дом слишком старый, ветхий и постоянно живет своей жизнью. Но сейчас, в этой полной, могильной тишине комнаты, он отчетливо, кристально осознал: звуки идут именно из недр сложенных вещей. Баттерс долго, затаив дыхание, напряжённо прислушивался. Из шкафа доносилось тихое шуршание, возня и какой-то слабый, ритмичный скрежет когтей. Какое-то время ему удавалось сдерживать себя, крепко вцепившись в одеяло и мысленно уговаривая свой разум не лезть без спроса в чужой шкаф. Но чем дольше отсутствовал Кенни, тем больший, почти непреодолимый, болезненный интерес захватывал его разгорячённый лихорадкой разум. Не выдержав, он всё же медленно поднялся с кровати и тихо, словно вор, прокрался к этой злосчастной дверце. Он долго стоял перед ней, борясь с собственным воспитанием. Но очередной, особо громкий скрежет и возня всё же заставили его решиться и взяться за холодную металлическую ручку. — Любознательность меня точно когда-нибудь погубит... — едва слышно прошептал он себе под нос, медленно потянув дверцу на себя. Баттерс принялся внимательно разглядывать содержимое. Внутри не было ничего криминального: скомканное постельное бельё, коробки из-под обуви, куча непонятного мусора. Из-за сильного страха быть застигнутым на месте преступления парень совершенно не заметил, как Кенни уже бесшумно подходил к двери с той стороны. Тот зашёл в комнату, держа в руках стакан воды и тарелку, на которой дымилось что-то очень вкусно пахнущее. — Быстро отойди от шкафа, — негромко сказал Кенни, но его голос в эту секунду прозвучал не зло, а скорее предостерегающе, даже с некоторой паникой. Кенни не успел договорить, как шуршание внутри шкафа стало значительно громче и яростнее. Периферическим зрением Баттерс заметил какое-то быстрое, смазанное движение прямо внутри темной дыры в стене которую раньше не замечал. Он сразу же отскочил от шкафа как ошпаренный, с тихим вскриком, заметив, как наружу, активно шевеля розовым носом, показалась чья-то маленькая, вытянутая усатая мордочк. Кенни в два широких шага пересёк комнату. Быстро всучив стакан с тарелкой насмерть перепуганному Баттерсу, он оказался прямо у открытой дверцы. — Всё хорошо, всё хорошо, тише ты, это свой, — голос Кенни вдруг изменился до полной неузнаваемости. Он стал невероятно ласковым, воркующим, мягким и нежным. — Давай, вылезай сюда, мелочь, познакомлю тебя с нашим гостем. Хочешь немного яичницы, а, прожорливая ты морда? Кенни бережно протянул к этому загадочному существу обе свои ладони и заговорил с ним так, как обычно говорят с грудными младенцами. Баттерсу за его спиной поначалу не было видно, кто именно там прячется. Он лишь ошарашенно стоял на месте, крепко прижимая к груди стакан воды и тарелку, на которой аппетитно дышала жареная яичница из трех яиц. Кенни аккуратно поднял существо на руки и, бережно прижав его к своей груди, словно бесценного ребенка, медленно повернулся к Баттерсу. На его руках с абсолютно спокойным, даже царственным видом сидел опоссум. Он быстро-быстро шевелил своим розовым носом из стороны в сторону, жадно внюхиваясь в новый, незнакомый запах в комнате. На лице всегда циничного Кенни сейчас играла на удивление мягкая, теплая улыбка, а его длинные светлые ресницы мелко дрожали, прикрывая опущенный на зверька взгляд, полный искреннего умиления. Это вызывало настолько сильный, разительный, шокирующий контраст с тем грубым и колючим образом, которым Баттерс привык знать Маккормика в школе, что у Леопольда на мгновение буквально перехватило дыхание от удивления. — Ого... — всё, что смог выдохнуть пораженный до глубины души парень, во все глаза глядя на это маленькое чудо. — Он просто к чужакам поначалу не очень дружелюбно относится, так что ты не обижайся на него. Это мой усатый сожитель и тайный хозяин этой комнаты. Знакомься, Мякиш. Кенни аккуратно присел на самый край кровати, а опоссум на его руках, дождавшись, когда они наконец перестанут двигаться, тут же принялся деловито и бесстрашно изучать новое пространство вокруг себя. Он смешно принюхивался к воздуху и замирал на месте от каждого шороха, словно механическая заводная игрушка. — Мякиш? Ты... ты серьезно назвал его Мякиш? — со сдавленным от сдерживаемого смеха голосом неуверенно переспросил Баттерс. В его тоне явно слышались нотки полного смятения и абсурдности всей этой ночной ситуации. Он на всякий случай отступил на шаг назад, чтобы случайно не спровоцировать «дикого зверя» на агрессию. А тот уже вовсю начал по-хозяйски топать своими короткими, цепкими лапками с крошечными розовыми пальчиками по старому матрасу, то и дело забавно проваливаясь в складки скомканного одеяла. — Ага. Ничего более умного я в тот момент, придумать не смог, уж прости, — Кенни просто пожал плечами. он внимательно контролировал всё пространство вокруг своими руками, чтобы Мякиш случайно не залез внутрь открытой аптечки с лекарствами или еще куда не следует. Когда Кенни мягко, отодвинул его в сторону от ящика с таблетками, зверек моментально, смешно уселся на попу. Он принялся демонстративно, с обиженным видом вылизываться и утирать мордочку передними лапками, недовольно и часто фыркая. — Кажется, он считает, что ты обошелся с ним не слишком-то вежливо, — искренне улыбнулся Баттерс, наблюдая за этим удивительно чистоплотным и явно обидчивым существом. Кенни на это лишь шутливо закатил глаза, внимательно осматривая свои ладони на предмет того, что именно могло не понравиться его маленькому усатому боссу. — Ой, да ладно, не такой уж я и грязный, — с притворной, наигранной обидой в голосе хохотнул Кенни, легонько ткнув пальцем Мякиша в бок, а затем перевёл свой потеплевший взгляд на Баттерса. — Ты можешь присесть рядом, если хочешь. Только давай без каких-либо резких движений рук, ладно? Он этого жутко не любит, может испугаться. Кенни немного отодвинулся в сторону, освобождая приличное место на кровати рядом с собой и дружелюбным жестом приглашая Баттерса сесть. — Мякиш на самом-то деле вполне добрый малый, просто он категорически не позволяет никаким посторонним людям совать нос в его личное гнездо в шкафу. Это его суверенная территория. Но если ты прямо сейчас щедро поделишься с ним хотя бы крошечным кусочком своей еды, то моментально станешь для него лучшим человеком во всем мире, гарантирую тебе. Баттерс, всё еще до конца не веря собственным глазам и происходящему, сделал несколько неуверенных, очень маленьких шагов по направлению к кровати. Но зверёк даже ухом не повёл в его сторону, полностью, с царственным безразличием игнорируя его присутствие. Он забавно встал на задние лапки и теперь изо всех сил пытался разглядеть яркий постер на стене. — Моей?.. — Баттерс растерянно взглянул на дымящуюся тарелку в своих руках, и только сейчас, с огромным опозданием до его лихорадочного мозга наконец дошел истинный смысл происходящего. — Подожди... ты что, приготовил сейчас эту яичницу... для меня? От одной только этой мысли его желудок тут же свело новым, теперь уже чисто голодным спазмом. Баттерс, судорожно сглотнув набежавшую слюну, осторожно, стараясь не шуметь пружинами, присел на самый край кровати. Кенни, сидевший ровно посередине между ним и Мякишем, превратился в своеобразную живую преграду. А сам опоссум, тем временем, уже вовсю уловил божественный, манящий аромат жареных яиц и теперь активно определял направление, откуда этот запах исходит, смешно крутя головой из стороны в сторону. — Ну а для кого еще-то? — буркнул Кенни. — Ты ведь наверняка нормально, не жрал. Твой живот, судя по тем звукам, категорически считает себя несчастным и голодным. Тебе сейчас силы нужно набирать, чтобы просто выздороветь и не склеить ласты. Баттерс аккуратно отставил стакан с прохладной водой на сиденье стула рядом с аптечкой и, устроившись поудобнее, положил теплую тарелку себе на колени. Он взял вилку и принялся с хирургической точностью аккуратно делить яичницу на маленькие кусочки: одни — поменьше, специально для Мякиша, другие — побольше, для себя. — А ты... ты разве сам не будешь есть? — тихо спросил он, глядя на Кенни. Мякиш тем временем уже вовсю, напролом лез через колени Кенни, карабкаясь по его домашней одежде, как по стволу дерева. Он полностью игнорировал тот факт, что Кенни живой, лишь бы поскорее добраться до заветного лакомства в тарелке у нового знакомого. — Да я уже наелся, не парься ты так, — соврал Кенни, убирая руки. — Жрал прямо со сковороды, пока она жарилась, так быстрее. Он аккуратно, отодрал от своих растрепанных волос упрямого опоссума и осторожно пересадил его к себе на колени. Кенни крепко придерживал зверька одной рукой, чтобы тот не мешал гостю нормально есть и не нырнул с разбегу прямо в чужую тарелку. — А-а-а... Понятно тогда. Спасибо тебе огромное за еду, Кенни, правда, — искренне, с теплотой в голосе сказал Баттерс. Он аккуратно отправил маленький кусочек яичницы себе в рот, а второй, чуть поменьше, протянул на открытой, подрагивающей ладони прямо к мокрому носу Мякиша. — Да без проблем, ешь давай. Только смотри у меня, не забывай вовремя делиться с этим мелким бандитом, иначе он на тебя обидится и встанет на сторону зла. Я уже проверял, это опасный парень, — Кенни нежно, погладил зверька по спинке. А тот лишь очень смешно, громко и торопливо чавкал едой, и ни на секунду не отрывал своего блестящего взгляда-бусинки от рук Баттерса, безмолвно требуя продолжения банкета. — Обязательно — улыбался Баттерс, чувствуя, как внутри него впервые за эту кошмарную ночь зарождается слабое, но такое приятное чувство умиротворения. От сильного, изнуряющего голода он ел практически не жуя, заглатывал еду большими кусками, всем своим существом наслаждаясь вкусом простой, горячей домашней пищи. — А почему... почему он у тебя живёт? — спросил Баттерс, чуть склонив голову набок и с любопытством разглядывая это странное существо. — В смысле, почему именно дикий опоссум, а не обычный кот или домашний хомяк, как у всех остальных ребят? — Да этот придурок когда-то давно сам решил у меня поселиться, еще будучи совсем мелким, лысым крысёнышем, — с улыбкой ответил Кенни, устремив взгляд в окно. — Я как-то вечером залез к себе в комнату через окно, а он уже тут как тут. Сидит прямо на моей подушке и смотрит на меня так, будто это я пришел к нему в гости и вообще полный идиот. Я его особо выгонять на мороз не стал, жалко мелкого было, а потом как-то незаметно и сам привык к его присутствию. Только иногда к ветеринару его таскаю да даю таблетки от всякой заразы. Оказывается, эти опоссумы — те ещё жуткие чистюли. За много лет я его ни разу по-настоящему грязным или вонючим не видел. Он мыться и чистить шерсть любит, кажется, в разы больше, чем я сам. Баттерс удивлённо хлопнул глазами, завороженно наблюдая за тем, как мило чавкает существо на коленях Кенни. Раньше, из рассказов отца и телепередач, ему всегда казалось, что дикие опоссумы — это исключительно грязные, агрессивные, вонючие и неприятно пахнущие существа, внешне похожие на гигантских мутировавших подвальных крыс. Но этот конкретный зверек был похож на дорогую, мягкую плюшевую игрушку с живыми глазами-бусинками. — Он... он как будто совсем ненастоящий, — восхищенно прошептал Баттерс. Как только опоссум полностью дожёвывал свой очередной кусочек яйца, он тут же, без каких-либо пауз снова начинал настырно пробиваться вперёд сквозь удерживающие его пальцы Кенни. Он забавно и требовательно тыкался своим мокрым носом прямо в чужие руки, пытаясь перелезть препятствие требуя добавки. — Есть такое чувство. Только вот кусается эта «игрушка», если её разозлить или напугать, ой как по-настоящему, я на своей шкуре проверял. Запомни раз и навсегда: без моего присутствия шкаф больше не открывай. — наставительно, строго произнес Кенни. Баттерс скормил Мякишу самый последний кусок и послушно кивнул: — Понял. Не буду открывать. Меньше чем через минуту на тарелке не осталось ровным счетом ничего. Баттерс удовлетворенно дожёвывал последнюю порцию жареного яйца. Кенни, бросив взгляд на внезапно опустевшую тарелку, удивленно округлил глаза. Он никак не ожидал, что еда исчезнет с такой космической скоростью. — Ты что, уже всё съел?! — невольно вырвалось у него. — Ага, — облизнувшись, словно довольный, сытый домашний кот, утвердительно кивнул парень, бережно скармливая Мякишу самые последние крошки со своей ладони. — Нифига ты, конечно, хомяк прожорливый, — Кенни восхищенно присвистнул. — Ну ладно, это даже хорошо, что у тебя такой аппетит прорезался. значит, не всё так плохо. Выздоровеешь. Он глубоко, шумно выдохнул. То тяжелое, давящее напряжение, которое железной хваткой держало его плечи на протяжении всей этой безумной ночи, наконец-то окончательно покинуло его. Кенни аккуратно взял на руки опоссума. — Ты ещё собираешься что-то обрабатывать? — спросил Кенни. Он поднялся на ноги и бережно, стараясь не делать резких движений, вернул Мякиша обратно в его уютное, темное гнездо в шкафу. Оттуда практически сразу же послышалось, очень довольное сопение зверя. — Мне кажется, нет. Я вроде бы всё, что мог, обработал,— тихо ответил Баттерс. — Отлично. Тогда натягивай футболку и спать, — Кенни коротко кивнул головой в сторону горки ранее подготовленной им одежды, аккуратно прикрывая покосившуюся деревянную дверцу шкафа. Баттерс бережно отложил пустую тарелку поверх аптечки на стуле, и медленно, стараясь не тревожить ребра, натянул через голову старую, изрядно растянутую футболку Кенни. К его удивлению, она пришлась ему почти впору. — Кенни, дай мне, пожалуйста, какую-нибудь подушку или что-то, я лягу на пол — совсем тихо, попросил он, глядя на хозяина комнаты. Кенни на это предложение лишь коротко, насмешливо хмыкнул и демонстративно, плотно сложил руки на своей груди. — Нет у меня для тебя никаких лишних подушек и одеял. Ложись просто в постель и не пари мне мозг. Хватит тут из себя строить благородного героя, не в том ты положении. — Но... а как же ты сам? Я не хочу тебя стеснять ещё больше, я и так за эту ночь уже доставил тебе кучу проблем — Баттерс заглянул в лицо Кенни с таким искренним, глубоким выражением вселенской вины, словно каждую секунду ждал, что его сейчас за эти слова с позором ударят или выгонят на мороз. — А я на стуле посижу, со мной всё норм будет, — Кенни безжалостно, одним махом перекинул весь скопившийся хлам со стула прямо на заваленный стол. Он уверенно уселся на освободившееся деревянное сиденье и так сильно, глубоко откинулся спиной на шаткую спинку, что Баттерсу на мгновение показалось, что старый стул вот-вот с треском развалится под ним на мелкие щепки. — Мне не впервой всю ночь напролет вот так кемарить, всё норм. Просто ложись уже наконец спать. — Я не буду спать в твоей кровати. Это твоя кровать, и ты должен спать в ней, а не вот так сидеть всю ночь, — неожиданно твёрдо, даже как-то жестко заявил Баттерс. В его голосе впервые за всю эту долгую ночь отчетливо мелькнула упрямая, стальная искра. Он решительно скрестил руки на груди повторив за Кенни и встал прямо перед сидящим на стуле Кенни, буквально нависая над ним своим ростом. — куда тебе, больному, с таким жаром еще и на стуле сидеть? Ты реально, что ли, так сильно спешишь сдохнуть? — устало, со вздохом спросил Кенни, подпирая голову кулаком. — А кто тебе вообще сказал, что кто-то из нас будет сидеть всю ночь на этом дурацком стуле? — ответил Баттерс. В его глазах вспыхнул тот самый тихий, но абсолютно непреклонный бунт, который иногда просыпался в нём в самые критические моменты жизни. Он быстрым шагом обошёл Кенни со спины и уверенно взялся обеими руками за деревянную спинку стула, резко наклонив его от себя. Старые ножки жалобно, душераздирающе заскрипели на всю комнату, но поддались его силе, и Кенни, чтобы не рухнуть на пол вместе со стулом, был попросту вынужден спешно подняться на ноги. — Что? Ты чего творишь, придурок? — Кенни недоуменно уставился на него, тяжело дыша. — Будем спать вместе. На одной кровати. Как в детстве, помнишь? Когда мы мелкими оставались друг у друга с ночевкой, — Баттерс вдруг тепло, обезоруживающе заулыбался своей старой, глупой и такой беззащитной детской улыбкой. Она подействовала на Кенни моментально, полностью лишив его возможности возразить или начать спорить. Маккормик просто замер, открыв рот, но так и не смог вымолвить ни единого слова против. — Ладно, чёрт с тобой, — недовольно, обреченно выдохнул Кенни, окончательно капитулируя в этой нелепой битве без боя. — Только давай уже быстрее, ради всего святого. Я сейчас прямо на ходу засну. Баттерс, внутренне ликуя от своей маленькой победы, послушно последовал за ним к кровати. В итоге, после долгой возни и укладывания, у самой стены — на относительно безопасной, теплой стороне — оказался Кенни. А сам Баттерс, глубоко довольный, уставший и бесконечно сонный, аккуратно устроился на самом краю матраса, стараясь занимать как можно меньше места. Кенни протянул руку и щелкнул выключателем настольной лампы. Комната в ту же секунду погрузилась в абсолютную, густую темноту, изредка разбавляемую блеклым лунным светом из окна. — Если вдруг тебе ночью станет хуже — сразу же буди меня. не вздумай геройствовать или терпеть молча, понял? — тихо, ворчливо буркнул Кенни уже в полной темноте. Но, судя по всему, Баттерс его последних слов уже просто не слышал. Как только его измученное тело приняло горизонтальное положение, Леопольда с головой окутало долгожданное, спасительное тепло чужого дома и какое-то абсолютно новое, монументальное чувство абсолютного, детского спокойствия. Оно стало лучшим, самым эффективным снотворным за всю его полную тревог и страхов жизнь. Он провалился в глубокий сон практически мгновенно. А Кенни еще очень долго, больше часа, лежал без сна в темноте. Он неподвижно смотрел в потолок, чутко, как профессиональный охранник, прислушиваясь к каждому мимолетному шороху и скрипу дома, где спали его непредсказуемые родители. Время от времени он, стараясь действовать как можно более аккуратно, бесшумно и бережно, чтобы ни в коем случае не потревожить чужой сон, поворачивался на бок. Он протягивал руку и тыльной стороной ладони осторожно касался лба спящего рядом парня, проверяя, не поползла ли его температура снова вверх. Кенни, вглядываясь в предрассветные тени на стене, поклялся себе, что больше никогда не позволит себе считать что “это” не его дело, не желая вмешиваться в чужие проблемы будучи героем южного парка. Перед глазами все еще стояли четкие образы: забившийся в самый темный угол черный комок с светлой макушкой, синяки с ранами на бледной спине, испуганное лицо Баттерса. парень все пытался сопоставить образ того светлого улыбчиво-глупого четвероклассника которым оставался он в голове кенни до сегодняшнего дня с тем изувеченным телом и душой существом что лежало рядом содрогаясь во сне от очередного кошмара…