Ирисковый гамбургер

​Дождь лил как из ведра. Холодный, злой, весенний ливень, который никак не хотел заканчиваться, словно сама природа решила вымыть маленький городишко до скрипа. Кенни, все еще известный миру как Мистерион, стоял посреди разгромленной гостиной Стотчей, и в голове его, вопреки обыкновению, была пугающая пустота. Мистерион внутри него требовал ответов, но обычный парень из бедного района просто не мог соотнести дом вечно испуганного, покорного Баттерса с тем первобытным хаосом, что царил вокруг. В голове пульсировала одна и та же мысль, заевшая пластинка: кто мог так изувечить Доктора Хаоса? Кто оказался сильнее и злее этого безумного гения в металле? Он осматривал разгром: опрокинутый И сломанный пополам торшер, похожий на поверженного рыцаря, веером разлетевшиеся по полу журналы залитые чем то липким, разбитая в дребезги ваза. Хаос устроил здесь настоящий катаклизм, но сам выглядел так, будто его пропустили через мясорубку. Удивительно, но больше всего Кенни поразило то, что отец Баттерса — Стивен — казался злее самого Хаоса. Раздумья прервал Стивен Стотч. Его лицо, побагровевшее от ярости, напоминало перезрелый томат, готовый лопнуть в любую секунду. Он надвигался на Кенни с криком, в котором не было ни капли родительской скорби — только ущемленное эго и жажда контроля. Кенни не сразу среагировал: в его сознании всё еще не укладывалось, как этот невыносимый, громкий злодей в реальности может быть настолько... ничтожным как сейчас. Он всегда считал, что Хаос — другой версией Картмана: такой же эгоцентричный, но чуть более жилистый и, возможно, с зачатками совести. Кенни просто не знал никого в этом чертрвом Южном Парке, кто подходил бы под описание истинного безумца. Никто из его знакомых не тянул на это безумное амплуа, никто не соответствовал всем пунктам этого странного психологического портрета. Оглушительный ор Стивена вырвал Мистериона из оцепенения. Голос Стивена — отца Баттерса — гремел как набат. Ему было плевать, что герой только что спас остатки его имущества от окончательного уничтожения. Для него любой, кто стоял на его территории без спроса, был врагом. Кенни перемахнул через Стотча-старшего с легкостью, словно тот был всего лишь досадной кучей мусора на обочине. Игнорируя проклятия, летящие в спину, он бросился вслед за Хаосом. Обычно Кенни ловил Хаоса ради забавы, ради поддержания статус-кво «герой-злодей». Но сегодня все было иначе. Мистериону в этот раз хотелось не просто остановить Хаоса, а получить правдивые ответы на все вопросы. Внутри горело холодное, вязкое любопытство, перемешанное с тревогой. Кенни уже давно терзало смутное подозрение: пропажа Баттерса и странная активность Хаоса совпали во времени слишком идеально. Это не могло быть простой случайностью. В голову лезли параноидальные теории. Кенни, возможно, было бы даже спокойнее верить, что это Хаос украл его бывшего друга, пытаясь спасти того от домашнего тирана, чем признавать страшную альтернативу: что собственный отец Баттерса прибил сынка в «воспитательных целях» и теперь заметает следы. Последняя мысль вызвала у Кенни тошнотворный холодок в животе. Он знал жестокость взрослых не понаслышке. Погоня началась сразу за порогом дома Стотчей. Она была тяжелой, изнурительной. Дождь не просто мешал — он хлестал по лицу как тысячи мелких игл, заставляя щуриться и промаргиваться каждую секунду. Вода хлестала по лицу, затекала под капюшон, превращая тяжелую ткань костюма в ледяной панцирь. Мир превратился в размытую акварель: черные крыши домов, серое небо, оранжевые пятна редких фонарей, которые дрожали и расплывались в залитых водой глазах Кенни. И этого было мало. Дождь был ледяным. Хотя календарь упрямо показывал конец апреля, воздух был пропитан промозглой сыростью поздней осени. Кенни чувствовал, как вода течет за воротник костюма, холодными змейками скользит по позвоночнику. Подошвы его тяжелых ботинок скользили по асфальту, превратившемуся в каток. Кенни скользил на поворотах, его ботинки теряли сцепление с асфальтом, и несколько раз он с грохотом влетал в мусорные баки, обдирая локти о мокрый металл. Хаос же, напротив, умело пользовался погодой. Его утяжеленные ботинки с шипованной подошвой вгрызались в мокрый асфальт, а крюки-кошки, которые он носил на поясе, цеплялись за водосточные трубы. Кенни видел только мелькание темного плаща. Тень скользила по крышам, перепрыгивала с гаража на гараж, исчезая в клубах пара, поднимающегося от теплых вентиляционных решеток. Кенни то и дело терял цель из вида, вслепую сворачивая в переулки, полагаясь только на слух: на звон металла, на шорох плаща о шифер. Он мчался за фигурой в тёмном плаще практически до самого края города, то и дело теряя его полностью из вида. На границе города, там, где асфальт уступал место вязкой грунтовке, на очередном повороте — у старой водонапорной башни, окруженной крапивой в человеческий рост, — Мистерион окончательно упустил след. Фигура в плаще просто растворилась в серой пелене. Кенни остановился, тяжело дыша. Пар вырывался изо рта клубами из-под маски. Герой стоял, промокший насквозь, посреди пустынной улицы, и крутил головой как радар. Он вглядывался в силуэты крыш, в черные провалы окон заброшенного гаража, но везде была только пустота. Мир затих, словно притаился, издеваясь над ним. — Блять. — выдохнул Кенни в пустоту. Это короткое слово утонуло в шуме дождя. Выскочивший изо рта мат не мог передать и части тех эмоций, что сейчас испытывал Кенни. В нем клокотала ярость, смешанная с недоумением. Как этот искалеченный псих, с перебитым позвоночником (Кенни не забыл, как неестественно тот скрючился после удара), умудряется так быстро передвигаться с ранениями да еще и в дерьмовую погоду? Кенни, будучи на пике формы, чувствовал себя неповоротливым ребенком по сравнению с ним. Физически здоровый и тренированный Кенни, не поспевал за этим калекой. Выдохнув и смирившись с временным проигрышем, Кенни побрел в сторону дома. Путь пролегал по самой кромке леса, где тьма казалась особенно густой. Он шел и прислушивался, но слышал лишь шелест дождя и собственное гулкое сердцебиение. Автоматически, на каком-то зверином уровне, он выискивал следы в размытой дождем грунтовке, но тоже безуспешно. Мыслей, на удивление, практически не было — только желание, чтобы ничего не случилось, давило тяжёлым грузом. Он чувствовал, что всё это не просто так и связано с какой-то очень длинной дерьмовой историей, от которой добра не жди. Длинная история — значит, новые проблемы и очередные собственные смерти. Кенни разрывался между двумя желаниями, не зная, как поступить лучше: Первое, трусливое, но такое родное: забиться в нору и не высовываться, надеясь, что буря пронесется мимо. Второе, отчаянное: стрелять на предупреждение и попытаться разобраться в этой ситуации, найдя Баттерса и покарав доктора хаоса. Кенни вернулся домой через окно своей комнаты ближе к полуночи. Он не стал испытывать судьбу и пользоваться входной дверью, петли которой могли предательски заскрипеть на весь дом, разбудив даже мертвецки пьяных родителей. Вместо этого он привычно, почти на автомате, подтянулся на руках, цепляясь за выступы старой, потрескавшейся от времени водосточной трубы, и ловко, словно опытный верхолаз, взобрался на козырек крыльца. Оттуда, стараясь не шуметь, он открыл давно разболтанное окно своей спальни и юркнул внутрь, оставляя после себя лишь мокрые разводы на подоконнике да лужицу дождевой воды на полу. Едва его ноги в грязных, насквозь промокших ботинках коснулись скрипучих половиц прихожей, как уши резанула знакомая, тошнотворная какофония. С кухни, служившей в их доме исключительно местом для распития дешевого пойла и эмоциональных баталий, доносились громогласные, пропитанные алкогольной злостью крики родителей.Они вели свою вечную, изматывающую дуэль. Сегодня поводом для агрессивной дискуссии стал разгром в городе, устроенный Доктором Хаосом, из-за которого — по счастливой случайности или злому умыслу — до вечера завтрашнего дня закрыли все питейные заведения. Это обстоятельство не дало Стюарту и Кэрол Маккормик как следует напится до состояния привычного, скотского забытья. Их организмы, требующие очередной дозы этанола, не получили желаемого, и теперь ярость, не найдя выхода в алкогольной коме, выплескивалась друг на друга. — Это ты, идиот безмозглый, выжрал все запасы ещё вчера! Если бы ты не был таким жадным ублюдком, нам бы хватило пересидеть этот дурацкий комендантский час! — визжала мать, и её голос, похожий на звук ржавого гвоздя по стеклу, эхом разносился по всему дому. — Заткни свою пасть, женщина! Это ты заныкала последнюю заначку! Я видел, как ты шарилась под матрасом, думаешь, я совсем дурак? — ревел в ответ отец, и его бас, низкий и угрожающий, заставлял дребезжать стекла в буфете. Они обвиняли друг друга во всех смертных грехах, кто выпил больше их запасов, кто не достал вовремя достаточно алкоголя, кто виноват в этом и во множестве других вещей. Кенни на мгновение замер, прислонившись мокрой спиной к холодной стене комнаты. Он чувствовал, как по виску скатывается холодная капля дождя, смешиваясь с липкой испариной. Парень покачал головой, стягивая с себя мокрую, потяжелевшую от воды маску. Ему было не привыкать к этому театру абсурда. Кенни, быстро стянул с себя прилипший к телу костюм Мистериона. Ткань противно чавкнула, упав на пол. Высушив его до приемлемого состояния он спрятал свой костюм на хранение одному усатому сожителю в дыре стены его шкафа. ​Из тени показалась острая морда с длинными усами. Этот странный сожитель стал его лучшим союзником. Семья обходила это место стороной, боясь «бешеной твари», а Кенни нашел в нем удобное применение в виде защитника своей тайны. Первым делом, переодевшись в сухую растянутую футболку и старые джинсы, Кенни направился к Карен. К сестре. Единственному лучик света в этом царстве хаоса. Пусть Карен уже исполнилось пятнадцать, пусть она становилась взрослой, для Кенни она навсегда оставалась той малышкой, которую нужно укрывать от всей этой грязи. Только ради нее он еще не махнул на все рукой. Их дом был похож на помойку, но комната Карен кардинально отличалась от остального пространства. Над этим постарался именно Кенни, обустраивая и даря ей хоть частичку нормального детства. Он постучался в дверь девочки, отбивая определённый ритм — три коротких, два длинных. На этом настояла Карен — ей нравилось называть это секретным паролем и представлять себя шпионом. За дверью послышалась возня, скрежет отодвигаемой щеколды, и тяжелый, но хлипкий на вид замок, который Кенни лично прикрутил к её двери месяц назад, с глухим лязгом отворился. Дверь чуть приоткрылась, впуская в щель полоску тусклого света от ночника, и в проеме показалось встревоженное личико сестры. — Кенни! Ты вернулся. Заходи. Карен пропустила брата и сразу закрыла за ним, не давая даже шанса зайти постороннему в её уголок спокойствия. Она поджала губы, оглядывая его, мокрые волосы, прилипшие ко лбу и усталые глаза. — Ты как? Ничего не случилось с тобой? Кенни волновался, что террор Доктора Хаоса напрямую или косвенно мог повлиять на сестрёнку, как уже повлиял не в лучшую сторону на их родителей. Он выискивал малейшие признаки испуга или слез, но видел лишь радость от его возвращения. Девочка помотала головой и, улыбнувшись, села обратно за свой рабочий стол. Кажется, она в хорошем настроении и с ней всё хорошо. — Со мной все в порядке, — он криво улыбнулся. — Нас сегодня отпустили пораньше, и я весь день рисовала. А что?— её голубые глаза лучились любопытством, и в них не было и тени понимания того, насколько страшным был сегодня мир за стенами их дома. Кенни выдохнул с огромным облегчением, которое волной прошлось по всему телу. Карен даже не была в курсе того, что происходит в городе. У нее не было телефона, доступа в интернет. В их бедности был один плюс: дочери алкоголиков не сидят в ТикТоке, не видят новости о терактах и сумасшедших в масках.А особо шумный город её попросту не взволновал — шум дождя и пьяных ссор из кухни звучали для неё одинаково привычно. За окном всё ещё стучал ливень, отбивая по карнизу и стеклам сложные, полиритмичные дроби. Капли барабанили так громко и непрерывно, словно тысячи невидимых барабанщиков устроили свой концерт. — Ничего. Просто сегодня был не очень хороший день для многих моих знакомых. — Смотря в чистые голубые глаза девочки, Кенни притих, он не решался рассказывать Карен о Хаосе. — Не бери в голову. Лучше расскажи, что ты такого нарисовала. Я хочу полюбоваться твоими новыми шедеврами, если ты разрешишь, конечно. Девочка засияла, когда Кенни спросил про её рисунки. Её лицо озарилось такой искренней, чистой радостью, которая была сродни маленькому чуду. Она обожала рассказывать и показывать их Кенни, ведь он был единственным, кто слушал её по-настоящему, не отмахиваясь, как уставшая мать, и не осыпая насмешками, как отец. Пока Карен, задыхаясь от восторга, подробно объясняла технику смешивания красок, нюансы перспективы и то, с какими проблемами она столкнулась, пытаясь нарисовать чешую дракона так, чтобы она выглядела объемной и блестящей, Кенни сам не заметил, как погрузился в собственные тяжелые мысли. Девочка показывала листы с нарисованными вовсе не страшными драконами и храбрыми паладинами. Кенни кивал и что-то мычал, снова возвращаясь к мыслям о Баттерсе. Как он ни старался честно слушать сестру, всё равно через время мысленно возвращался в дом Стотчей и на допрос. Он пытался найти зацепку в том, что видел в доме Стотчей, в том, что спрашивали его на допросе полдня, и в странном поведении Хаоса. Злодей явно знал больше Кенни и, может быть, именно он приложил руку к пропаже. — Кенни! Резкий, писклявый голос сестры ударил по ушам. Встряска за плечо вернула его в реальность. Карен стояла, уперев руки в бока, с обиженным видом. — Ты меня не слушаешь! — Прости, Карен, — он поднял руки в примирительном жесте. — Я сильно устал и, кажется, немного отвлёкся. У тебя правда очень красивые драконы, честное слово. Девочка не смогла долго сердиться на брата. Её обида растаяла так же быстро, как сахар в горячем чае. Почти сразу же она смягчилась, понимая его положение и то, что он, как обычно, носится где-то, решая чужие проблемы, вместо того чтобы отдыхать. — Тебе надо меньше гулять непонятно где шляться, особенно в такую погоду. Наставительно сказала она, скопировав интонации их матери в редкие моменты трезвости.Карен взъерошила мокрые волосы Кенни, и почти сразу же, в подтверждение слов девочки, с улицы послышался такой раскатистый гром, что аж стёкла в рамах задребезжали. Карен взвизгнула и ойкнула, инстинктивно подавшись всем телом вперед, но в последний момент остановила свой порыв броситься к брату в поисках защиты. Она сжала кулачки и выпрямилась. Она явно старалась вести себя взрослее, чем есть на самом деле, даже в такие моменты, и это напускное мужество всегда трогало Кенни до глубины души. Спустя несколько томительных секунд, наполненных гулом затихающего грома, в доме внезапно погас свет. Лампочка ночника тихо щелкнула и умерла. Комнату поглотила густая, чернильная тьма. Стало тихо, только дождь барабанил по шиферу. Тогда Карен не выдержала— страх перед темнотой оказался сильнее гордости. Она резко шагнула к Кенни и прижалась к нему, дрожа и боясь той полной, абсолютной темноты, что наступила после отключения света. — Кажется, пробки выбило... Он не успел договорить, как с кухни послышалась новая, ещё более громкая порция отборных ругательств, теперь адресованная уже не друг другу, а неработающему свету и энергетической компании, а после — тяжёлый грохот падающего на пол тела. Звук был такой, будто уронили мешок с костями. Кажется, в темноте координация родителей не просто приблизилась к нулю, а стала уверенно отрицательной. — Кенни... шёпотом позвала Карен, и её голос дрожал еще сильнее. Казалось, что они попали в фильм ужасов. На улице ледяной дождь все так же непрерывно разбивается о крышу, создавая много шума. Сверкают то вдалеке, озаряя небо белым светом, то пугающе близко резкие молнии, становясь единственным мимолётным, рваным освещением в доме, выхватывающим из тьмы очертания дешевой мебели. А в комнате — кромешная тьма, сквозь которую можно только силуэты и разглядеть. Свет с улицы не попадал просто потому, что его там никогда и не было. Их район считался слишком бедным и бесперспективным, чтобы городские власти тратились на освещение улицы фонарями. — Всё хорошо.Ты только не бойся. Я сейчас выйду к щитку, поковыряюсь там и всё починю, — спокойно, почти ласково произнес Кенни, хотя внутри него всё было натянуто как струна. Кенни кивнул, но карен вряд ли увидела этот жест в темноте, и на ощупь направился к выходу, держась рукой за шершавую стену. Он несколько раз чуть не проматерился и не упал лицом в пол из-за разбросанных, словно на минном поле, игрушек и кукольной мебели. Телефон остался в комнате, да и с его вечно садящейся батареей вряд ли бы он послужил фонариком дольше тридцати секунд. Добравшись до двери из комнаты и ощутив холодную, шероховатую поверхность дерева, Кенни остановился. Он понял, что может там, у щитка, задержаться дольше, чем планирует. Там всегда что-то идет не по плану. По закону подлости, который преследовал Маккормика с самого рождения, его ударит молния, или убьет током, или что-то тяжелое упадёт непонятно откуда, прибив его насмерть. И тогда Карен останется здесь одна, в темноте, с пьяными монстрами на кухне. Девочка недовольно засопела, и Кенни услышал, как скрипнули пружины её старой кровати, когда она залезала под одеяло. Она не хотела отпускать его одного в ночь, но усталость и пережитый страх сделали свое дело. — Хорошо. Только ты быстрее, ладно? — прошептала она, и её голос звучал уже сонно. Кенни закрыл дверь с той стороны и на пару секунд прижался к ней лбом, собираясь с силами. Взяв с вешалки у входа свою старую, видавшую виды парку, Кенни вышел из дома. Он обошел его, хлюпая по лужам, и направился к щитку, который висел на задней стене здания, прямо под струями воды, льющейся с прохудившейся крыши. Он долго стоял перед этим железным ящиком, открыв его и тупо глядя на паутину проводов и ряды тусклых, непонятных рычажков. Он не мог понять, что именно нужно сделать, чтобы снова заработало электричество, просто потому что абсолютно не разбирался во всей этой электрике. Он беспорядочно дёргал рычажки вверх-вниз, проверял провода на предмет обрыва, скручивал их на всякий случай, и даже с досады пару раз ударил кулаком по корпусу ящика, оставив вмятину, но всё было тщетно. С каждой секундой Кенни всё больше удивлялся тому, как вообще ничего не происходит: ни его обязательной, по всем канонам этого мира, нелепой смерти, ни чудесного появления света в этом доме. У Кенни незаметно, как сквозняк, проскользнула мысль: «А Баттерс бы разобрался. Вечно со своими хитроумными приборами возился». Сразу же он заставил себя её забыть, затолкал поглубже в подсознание, но неприятное, сосущее чувство под ложечкой всё же осталось. И как будто по воле насмешливых богов, или, что вероятнее, просто из-за перепада напряжения в сети, в доме в то же мгновение загорелись окна тусклым, дрожащим желтым светом дешёвых лампочек. Свет выхватил из тьмы мокрые доски стен, лужу под ногами и облупившуюся краску на дверном косяке. Кенни не знал, совпадение ли это или он правда сделал что-то, что заставило работать этот проклятый ящик с проводами. Парень отошёл на несколько шагов назад, прямо под моросящий дождь, и стал осматривать дом, как будто это его собственный особняк, а не обветшалые развалины, которые считаются самым бедным жильем в этом городе. Словно строгий прораб на стройке, Кенни проверял, всё ли работает нормально и стабильно, нет ли где искр или замыканий. Его взгляд скользил по облезлым стенам, по покосившейся водосточной трубе, пока не зацепился за нечто, что заставило его вздохнуть и выругаться сквозь зубы. Он заметил, что, взбираясь через своё окно в дом, оставил широченный, жирный грязный след ботинок прямо на стенах, и дождь, как назло, не особо помогал отмыть грязь, только размазывал её в некрасивое бурое пятно. Этот след был словно немым обличителем, ведущий прямо к его окну и раскрывающий всю его ночную вылазку. Кенни вздохнул, и, взяв какую-то старую, грубую тряпку, которая валялась на крыльце, принялся оттирать стену, снова и снова думая о Баттерсе и Докторе Хаосе. Мысли скреблись на задворках сознания, как крысы в подвале. Как бы Кенни ни старался не думать и не обращать внимания, как бы он ни пытался убедить себя, что это не его дело, он не мог просто забыть об этом. Что-то внутри, какое-то глубинное, интуитивное чувство не давало успокоиться, не отпуская ситуацию по привычному сценарию «само рассосется». Ливень уже начал утихать, превращаясь в мелкую, противную изморось, но Кенни всё же немного промок, и его старая парка стала еще тяжелее и холоднее. Он старательно тер стену, когда его нога поехала на мокрой поверхности, и он чуть не упал с края козырька. Сердце на секунду ухнуло в пятки. Кенни балансировал на самом краю, размахивая руками, как ветряная мельница. В этот самый миг, зацепившись взглядом за темную полосу леса, он вспомнил. Вспомнил те странные, смазанные следы, ведущие в чащу, на старой тропинке. Они были похожи на следы от велосипедных шин неумелого пользователя велосипеда, но кто в здравом уме будет учиться кататься на велосипеде в ливень на скользкой дороге? Это было безумие. Именно это осознание заставило Кенни резко, всем телом, дёрнуться, поворачивая голову в сторону леса, и он тут же потерял равновесие. В последнюю долю секунды, на одних рефлексах, он ухватился рукой за холодную, мокрую трубу, не упав вниз и не разбившись насмерть об обломки кирпичей и гнилые доски. Адреналин ударил в голову, сердце колотилось где-то в горле. Это было очень близко. Кенни отчетливо понял, что прямо сейчас он мог бы с лёгкостью умереть, просто разбившись, именно тогда, когда он наконец-то нащупал кончик нитки этого запутанного клубка событий. Не раздумывая больше ни секунды, Кенни спрыгнул с козырька, упруго приземлившись на полусогнутые ноги, и сразу же быстрым шагом, почти бегом, отправился в сторону леса. Он никого не предупредил, даже не взглянул на светящиеся окна дома. Он ничего с собой не взял из оружия или снаряжения, кроме этой чертовой мокрой парки, которая висела на плечах, как рыцарский доспех. Перед глазами была размытая, превратившаяся в болото грунтовая дорога, ведущая к лесу. Он искал то, что в прошлый раз счёл за следы от машины или, может, от телеги, и потому посчитал это не стоящим внимания. Ведь они не были похожи на тяжелые, размашистые следы Хаоса в его утяжелённых ботинках. В темноте было до ужаса плохо видно рельеф дороги. Свет с освещённого центра города, и без того тусклый, здесь полностью загораживался уродливой, нелегальной застройкой бедных районов, этими лачугами, прилепленными друг к другу как спичечные коробки. Когда он наконец-то дошёл до того места, где в прошлый раз видел следы, его осенило, словно ударом молнии. В паре футов от основной дороги, скрытое раскидистыми ветвями старого вяза, начиналось ответвление. Это была та самая старая, забытая богом и людьми тропинка из их детства. Детства, в котором он, Стэн, Кайл, Картман и вечно отстающий Баттерс играли здесь в войнушку. Воспоминания нахлынули теплой волной, но тут же были смыты ледяным осознанием реальности. Следы почти размыло дождём, но в месиве из жидкой грязи и опавших листьев ещё можно было разглядеть отчетливую картину: кто-то волок велосипед, о чем говорила глубокая, непрерывная борозда; кто-то шёл, тяжело топча ботинками грязь, оставляя глубокие, полные воды воронки; и кто-то явно подскальзывался, оставляя размазанные, длинные следы борьбы за равновесие. Следов было много, и все они, словно нарисованные на карте стрелки, вели в одно место — глубоко в лес, туда, где единственным источником света сейчас была полная луна, изредка показывающаяся из-за рваных туч. Там не было ни единого фонаря, ни единого окна жилого дома. С чего он вообще взял, что это могли быть Баттерс или Хаос? Мало ли кто мог попереться в лес? Всем в городе известна эта тропинка, даже бомжам, которые иногда ищут там уединения. Кто угодно мог оставить эти следы, решив в припадке безумия погулять по ночному лесу. Кенни мысленно обозвал себя полным идиотом, придурком и наивным дураком, раз поверил, что и правда так, по наитию, найдёт хоть что-то, связанное с его знакомыми. Это же глупость чистой воды. Он остановился, потирая лоб и пытаясь думать логично. Зачем Баттерсу, запуганному домашнему мальчику, или Доктору Хаосу, прагматичному и расчетливому злодею, переться в лес, особенно в такую погоду? Какой в этом смысл? Баттерсу было бы в сотню раз логичнее сбежать из города на попутках, раствориться в толпе, если он вообще сбегал, а не лежит сейчас мертвый в какой-нибудь канаве. А Хаос, как Кенни хорошо знал по своему опыту слежки, имел базу в городе. Он много раз, крадучись, ходил за злодеем по пятам, пытаясь узнать, где находится его секретное логово. Но единственное, что удалось выяснить точно, — это то, что Хаос живёт прямо в городе, где-то в районах среднего достатка, а не в какой-то лесной норе, как дикий зверь. Кенни мучительно пытался найти хоть одно логичное объяснение, почему они могут быть там. Он перебирал в уме все известные ему факты, сопоставлял, как пазлы, и отбрасывал нелепые теории. И вдруг он нашел. Это было как вспышка. Кенни отчетливо вспомнил, как в детстве он с ребятами постоянно тут пропадал. Они играли в индейцев, в полицейских и воров, строили штабы из веток и досок. И там, в глубине леса, был заброшенный дом лесника. Это было стрёмное, полуразрушенное место, окутанное в их детских головах ореолом мистического ужаса и дешевых страшилок. Говорили, что там часто ошиваются подозрительные личности, наркоманы и прочие отбросы общества, но его детский, жаждущий приключений мозг старался этого не замечать. Кенни принял для себя волевое решение, которое поставило точку в его колебаниях. Он дойдёт до этого дома. Дойдет, проверит каждый темный угол, и если ничего не найдёт, то сразу же развернётся и пойдет домой. Он отпустит эту ситуацию, освободив свою совесть от этой дурацкой, иррациональной пытки. Сегодня, с самого утра, мысли о том, что он мог что-то сделать и исправить, но не сделал, точили его, как червь яблоко, не давая спокойно жить. Он надеялся, что эти полубезумные ночные поиски наконец-то смогут успокоить его воспалённую совесть и дадут спокойно уснуть хотя бы на пару часов. Из леса физически ощутимо веяло сыростью и могильным холодом. Высокие, черные на фоне ночного неба деревья угрожающе шумели и раскачивались от резких порывов ветра, хотя дождь уже почти затих, превратившись в редкую, тяжелую морось, срывающуюся с мокрых веток. Даже привычного ночного шума леса — пения цикад, криков ночных птиц — сегодня не было и в помине. Тишина стояла гнетущая, абсолютная, нарушаемая лишь скрипом старых стволов да шорохом мокрой листвы под ногами. Кенни шагнул на узкую тропу, ведущую в лес, и сжав кулаки в карманах, с напряжением в каждой мышце направился к своей цели. Пока он шёл, Кенни не покидало липкое, параноидальное чувство, что за ним наблюдают. Взгляд сверлил спину, прятался за каждым кустом и стволом дерева. Лес казался живым, враждебным существом, которое лишь ждет момента, чтобы напасть. Шум далекого города постепенно начал утихать, вязнуть в сыром воздухе, оставляя после себя только пугающую, звенящую лесную тишину, в которой каждый его шаг звучал как выстрел. Кенни упорно шёл по следам вперёд, стараясь не потерять их в темноте. Только сейчас, в этой абсолютной тишине, он отчетливо понял, как отвратительно громко хлюпают его насквозь мокрые ботинки по раскисшей глине, как шуршит его парка при каждом движении, задевая мокрые ветки, и как предательски громко стучит его собственное сердце. Где-то вдалеке, в непроглядной чаще, скрипели трущиеся друг о друга деревья, издавая звук, похожий на жалобный плач, и глухо ухала одинокая сова. Холодный, пронизывающий до костей ветер нагло пробивался под куртку, заставляя кожу покрываться мурашками, нагоняя ещё более иррациональный, животный ужас. Кенни идея пойти ночью в лес к проклятому заброшенному дому искать потерявшегося одноклассника уже не казалась такой уж умной и хорошей. Дойдя до того самого места, где за плотной стеной деревьев должен был показаться силуэт дома, Кенни замер.Звенящая, пульсирующая в ушах тишина только сильнее пугала парня. Ведь следы здесь, у его ног, чётко поднимались на скрипучее крыльцо, обходя провалившиеся доски, и уходили за приоткрытую, висящую на одной петле дверь. Сомнений не оставалось: кто-то был внутри. Кенни медленно, стараясь не издавать ни звука, наклонился и поднял с земли основательную, сырую от дождя палку, увесистую и надежную, как бейсбольная бита. Сжимая её побелевшими от напряжения пальцами, он медленными, бесшумными шагами хищника направился к старому зданию. Оно оказалось совсем другим по сравнению с размытыми, яркими воспоминаниями из детства. С годами дом превратился в настоящие руинны. Он оказался никому не нужным и навсегда забытым, даже последним отбросам общества. Окна были все, до единого, выбиты, зияя черными, бельмастыми глазницами. Где-то старые доски обшивки просто рассыпались в труху от одного прикосновения ветра, а где-то сияли нарисованные вандалами кислотными граффити. Здание умирало, и его медленно, но верно захватывала природа, прорастая прямо сквозь щели в полу и стенах, захватывая заодно и бытовой мусор, что оставили здесь последние визитеры. Трухлявые доски крыльца покрылись склизкими зелёными водорослями и мягким, как губка, мхом. Маленькое, чахлое, но упрямое деревце умудрилось прорасти прямо в треснувшей ступеньке крыльца, а провалившаяся местами крыша была укрыта такой же толщей гнилых листьев и сосновой хвои, как и земля под ногами. Кенни сделал слишком резкий, неосторожный шаг, и его нога с оглушительным, как ему показалось, треском провалилась в гнилые доски ступеньки, застряв в ней по щиколотку. Он выругался сквозь зубы таким многоэтажным матом, которому позавидовал бы даже сапожник, и аккуратно, с заметным усилием вытащил застрявшую ногу из дыры, полной щепок и скользкой гнили. Штанина была вся в грязи и паутине. Кенни еще на входе в эту чащу мысленно попрощался с чистотой своих кроссовок ,поэтому сейчас он только философски хмыкнул, увидев масштаб урона. Парень направился дальше, поднимаясь по еле живым ступенькам с предельной осторожностью. Напряжение достигло пика, мышцы свело от постоянного ожидания удара. Он практически не дышал. Дверь, которую он толкнул, отворилась с настолько, как показалось Кенни, громким, душераздирающим треском, что скрыть его присутствие было уже невозможно. Парень медленно, дюйм за дюймом открывал тяжелую створку, осторожно заглядывая в кромешную темноту заброшенного помещения. В первый момент, ослепнув после относительного света лунной поляны, Кенни никого не увидел. Лишь чернота, пахнущая плесенью, мокрой землей и запустением. Убедившись, что прямо перед ним нет опасности, он уже смелее зашёл внутрь, думая, что домик лесничего пуст, а следы — старые. Свет луны сюда практически не попадал, и даже уже привыкшие к темноте глаза Кенни не могли разглядеть всего, что прячется по углам в этом небольшом, но захламленном помещении. Пройдя чуть в глубь незамысловатого здания, он заметил, как у дальней стены что-то блеснуло металлическим отблеском в скупом свете луны, пробившемся сквозь дырявую крышу. Сделав ещё пару шагов, сердце его пропустило удар. Он узнал до боли знакомый, перепачканный в грязи велосипед. Узнал эту кривую раму, обмотанную синей изолентой, и светоотражатели на спицах. В груди всё болезненно сжалось от ужаса и надежды. Он резко, как безумный, закрутил головой, судорожно осматривая помещение в поисках самого владельца велосипеда. В гулкой тишине было отчетливо слышно, как вода с монотонной, сводящей с ума размеренностью капала с потолка в лужи на гнилом полу, а снаружи жалобно, словно раненые звери, скрипели деревья, пугая странными потусторонними звуками. Кенни замер как вкопанный, когда в самом тёмном, затянутом паутиной углу, его глаз зацепился за светлое пятно. Знакомая светлая макушка, похожая на пучок соломы, почти тонула в кромешной темноте ночи. Он тысячи раз видел эти торчащие в разные стороны волосы в школе и на улице, этот неповторимый оттенок, он не мог их перепутать ни с чем. Баттерс спал сидя, поджав колени к груди и обхватив обеими руками большой потрепанный рюкзак, словно тот был его единственным спасением. Он был одет в абсолютно непривычную для него черную толстовку, и именно она сделала его незаметным, слив с темнотой угла. Поэтому Кенни и не сразу заметил одноклассника, буквально растворившегося в тени. — Баттерс? — позвал Кенни тихо, но его голос, нарушивший мертвую тишину дома, прозвучал для него самого подобно грому. Он опустился на корточки прямо перед ним, вглядываясь в бледное, покрытое испариной лицо. Он внимательно высматривал хоть какие-то изменения, движение век или губ, но, казалось, тот не слышал и не чувствовал его присутствия, погруженный в тяжелый, болезненный сон. Его брови были чуть нахмурены, как будто даже во сне он ожидал удара. У Кенни были тысячи вопросов к нему, но уже сам факт того, что одноклассник жив, заставил выдохнуть с облегчением. Он протянул руку и начал трясти его за плечо, нависая над Баттерсом, чувствуя, как того пробирает крупная, нездоровая дрожь. Это сработало как спусковой крючок. Он проснулся мгновенно, резким, как у загнанного в угол хищника, движением вцепившись в запястье Кенни с силой, совершенно неожиданной для его хилого тела. — Не тронь! — выпалил он, и голос его был ужасен: хриплый, сонный, похожий на карканье, выдающий состояние крайнего истощения. Рефлекторно Кенни дёрнул руку на себя, чтобы вырваться из этой внезапной, стальной хватки, но Баттерс, движимый паникой и бредом, дёрнул ещё сильнее, и Кенни, потеряв равновесие, мешком приземлился на грязный пол рядом с ним. — Блять, Баттерс, ты чего? Сдурел совсем? — Кенни начал с удвоенной силой вырываться из мёртвой хватки одноклассника, уже серьёзно обеспокоившись его неадекватным поведением. Этот хват был похож на хватку мертвеца. — Кенни? — в голосе Баттерса прозвучало почти искреннее удивление. Узнавание пришло вместе с голосом. Он моментально разжал пальцы на запястье Кенни, словно обжёгшись. В темноте он видел лишь смутную, внушительную фигуру, что нависла над ним, схватив за плечо. Он готовился к худшему. — Нет, блять, мистер Говняшка собственной персоной! Какого хера, Баттерс? — Кенни сел на полу, скрестив ноги, и принялся потирать своё многострадальное запястье, на котором уже проступали следы от ногтей. Услышав этот голос и грубую, но такую знакомую манеру речи, Баттерс окончательно узнал одноклассника. — Господи, прости, Кенни, я правда не хотел! — его голос был полон паники и раскаяния. — Я подумал, что ты какой-нибудь маньяк... Мне очень, очень жаль, прости меня, пожалуйста. Баттерс приподнялся и попытался пригладить свои непослушные волосы, хотя в темноте это было бесполезно. — А что мне мешает быть маньяком? — Кенни думал, что это хорошая шутка, но Баттерс сжал губы сильнее и как-то невесело промолчал. — Забей. Ты чё тут делаешь? Тебя родоки ищут. Баттерс сильнее сжал свой рюкзак, словно боялся, что его сейчас отнимут, и весь сжался, съёжившись в бесплодной попытке стать ещё незаметнее, меньше, спрятаться от всего мира. — Знаю... Я вроде как сбежал... И я не собираюсь к ним возвращаться, Кенни. Ни за что на свете, — прошептал он дрожащим голосом, и в этих словах было столько боли и решимости, что они прозвучали как клятва. Кенни только понимающе хмыкнул, и звук этот вышел глухим и тяжелым в промозглом воздухе хижины. Он откинулся назад, облокачиваясь спиной о шершавую, сырую стену, и запрокинув голову вверх, стал глядеть на черные, мокрые листья деревьев, зияющие в огромной дыре провалившегося потолка. Повисла какая-то неловкая, давящая тишина. Пока Кенни медленно, как старый процессор, обдумывал ситуацию, Баттерс, забившись в свой угол, как загнанный в клетку зверёк, ждал вердикта. Не выдержав этой пытки молчанием, сбежавший первым прервал её. Его голос звучал умоляюще: — Ты... Ты не должен никому рассказывать о том, что видел меня. Я уйду отсюда, прямо сейчас уйду, если хочешь, только не говори им, прошу тебя. Я не хочу обратно, я не могу обратно... Баттерс умоляюще смотрел на одноклассника красными, воспаленными глазами. В темноте их лиц все еще было не видно, только смутные очертания силуэтов. Но по тому, как срывался и дрожал его голос, Кенни было отчетливо понятно, что он в жутком, беспросветном отчаянии и готов расплакаться в любую секунду. — А ты не должен быть тут, — спокойно, но веско ответил Кенни. — Ещё более дерьмового места для того, чтоб тихо и в тайне от всех сдохнуть, не нашёл? Баттерс тихо, но очень отчетливо ахнул от такой жестокой прямоты, от обиды и горькой досады, застрявшей в горле. А Кенни незаметно улыбнулся в ворот своей грубой парки, пряча усмешку от знакомого. Он лихорадочно пытался решить, что делать дальше. Ну вот он, герой, нашёл сбежавшего одноклассника. Что, блин, теперь? Сдать его с потрохами — значит предать, не в его это стиле. Но и просто проигнорировать, сделав вид, что он не видел Баттерса, тоже не вариант. Это будет его, Кенни, вина, если Баттерс замерзнет насмерть этой же ночью. — Я... Я не смог поселиться в гостинице. У меня нет документов. голос Баттерса звучал очень слабо и тускло. Кенни снова хмыкнул, но теперь этот звук был полон понимания, и Баттерсу в его помутненном состоянии даже показалось — сочувственным. — Тоже мне проблема. Чё у тебя с голосом? — Голос? У меня всё в порядке с голосом. Баттерс попытался говорить громче и живее, но это оказалось труднее, чем ему показалось сначала. Горло саднило, и каждое слово царапало слизистую. Он кое-как сдержал сильный порыв закашлять, лишь сильнее сжимая ткань рюкзака у себя на коленях, и судорожно глотнул спертый воздух. — Ой, да не пизди, Баттерс, ей-богу, — отрезал Кенни. — Да у тебя не хватит актёрского мастерства сыграть даже чертово дерево в детском спектакле, не то что умирающего лебедя. Что с тобой? Кенни подался вперед и толкнул его плечо своим плечом по-дружески, но в этом жесте сквозила плохо скрываемая тревога. Затем он начал вставать, тяжело опираясь о мокрую стену. Баттерс хлюпнул замёрзшим, покрасневшим носом, глядя, как поднимается темный силуэт Кенни. — Это... Это всё отец, — прошептал Баттерс, понизив голос до абсолютного минимума, надеясь, что лесные духи унесут эти слова подальше. Кенни практически не услышал его но интонацию он узнал. Знакомая, обжигающая ненависть, клокочущая в этих двух словах, была ему слишком хорошо знакома. Голос Баттерса дрожал, срываясь на конце фразы, и Кенни уже упрекнул себя за то, что вообще спросил, — он ведь мог и сам, своей тупой башкой, догадаться. Баттерс наблюдал за тем, как темный силуэт Кенни, словно медведь-шатун, ходит по домику и с хрустом отрывает от старой мебели сухие доски и щепки. Он пытался догадаться, что тот задумал, но в его голове, затуманенной жаром, мысли текли медленно, как густой сироп. — Как ты меня нашёл? — спросил он, просто чтобы не молчать. — Ты оставил хлебные крошки, Гензель, — ответил Кенни и с грохотом бросил целую охапку сухих, трухлявых деревяшек и щепок прямо на пол перед Баттерсом. Облако пыли поднялось в воздух. — Что? — переспросил Баттерс, недоуменно моргая. Он положил свой рюкзак с колен на грязный пол рядом и сел в более удобную позу, следя за каждым движением темного силуэта Кенни. — Следы на тропинке, ведущие прямо к этому замку с привидениями, — пояснил Кенни, расчищая место на полу от мусора голыми руками и складывая деревяшки аккуратной кучкой. — А-а-а, понятно, — разочарованно протянул Баттерс. — Нужно было быть умнее. Как я мог не догадаться об этом. Кенни тем временем снял свою мокрую парку, кинув её на груду мусора, и оставшись в одной старой, растянутой на вороте футболке с выцветшим принтом. Баттерс пытался угадать по силуэтам и звукам, что именно делает Кенни, но выходило откровенно скверно. В темноте Кенни был просто сгустком движения. — Как сильно твой батя постарался? Нормально двигаешься? Кости целы? — спросил он, и в голосе его была та жесткая, деловая прямота, за которой он прятал сочувствие. Кенни достал из кармана брюк старую, поцарапанную зажигалку. Он чиркнул колесиком, и в кромешной тьме расцвел маленький, пляшущий огонек, наконец-то осветивший лицо Кенни. Свет выхватил из мрака его острый подбородок, темные круги под глазами и плотно сжатые губы. Баттерс наконец смог увидеть выражение его лица, полное мрачного беспокойства, и сразу понял, что тот задумал. — Жить буду, — уклончиво ответил он. — Угу, — только и буркнул Кенни. Он долго и упрямо пытался зажечь одну из сухих щепок, но чертова зажигалка не хотела нормально гореть, выдавая лишь снопы бесполезных искр, да и ветка была подозрительно сырой. В темноте как-то по-колдовски, завораживающе сверкала зажигалка, освещая лишь этот маленький клочок пространства, погруженный в запустение. Спустя множество попыток и целую кучу грязных ругательств, от которых покраснел бы даже Картман, Кенни удалось добиться маленького, дрожащего, но упрямого огонька на конце лучинки. Он бережно, почти нежно переместил его под крышу из наломанных досок и принялся раздувать, следя, чтобы пламя не погасло. — А это точно безопасно? — дрожащим голосом спросил Баттерс, с ужасом глядя, как на сухом, потрескавшемся деревянном полу разгорается пусть и маленький, но самый настоящий костер. Кенни лишь пожал плечами, не оборачиваясь, и ловко, голыми руками, передвинул горящую ветку, тут же отдернув пальцы от жара и сунув их в рот. — Увидим. Или да, или нет, — сказал он, и в его голосе не было и тени шутки. — Что?! Я не хочу сгореть заживо, Кенни! Теперь я начинаю серьезно сомневаться, что ты не маньяк-убийца... Баттерс начал говорить быстро и сбивчиво, но замедлился, замолк на полуслове, так и не договорив все, что хотел. Кенни повернулся к нему лицом, отреагировав на паническое возмущение. Теперь, когда в хижине разгорался костер, можно было наконец разглядеть лица друг друга. Оранжевое пламя выхватило лицо Баттерса из темноты, и Кенни замер. Он увидел, как взгляд Кенни — цепкий, внимательный — бегает по его лицу с явной, ничем не прикрытой тревогой. Под его правым, видящим глазом наливался и переливался всеми оттенками фиолетового огромный синячище, уже окрасившийся в благородный синий цвет, который опускался вниз, на скулу. Его губы были в нескольких местах разбиты и покрыты запекшейся кровью. Эту страшную картину дополняли несколько длинных царапин и тонких, словно от лезвия, порезов, завершавших образ жертвы. Долгое, тяжелое молчание повисло в воздухе, нарушаемое лишь веселым треском огня. Баттерс не выдержал первым. Он отвел взгляд, низко опустив голову, стыдясь своего изуродованного лица и своего жалкого состояния. А Кенни внимательно, как криминалист, изучал карту побоев на лице одноклассника, лежащую перед ним как на ладони. Он знал, как получается каждое из этих ранений, он знал, с какой силой нужно ударить кулаком, чтобы добиться такого результата. Знал, чем наносятся такие порезы. И знал, насколько это чертовски больно и унизительно. Особенно когда это делают родные люди. Его собственный отец пару раз по пьяни убивал его. И, возможно, это было даже не самым страшным. ведь это было не осознанно и на утро он, протрезвев, не помнил абсолютно ничего. Поэтому Кенни так долго и так пристально рассматривал ранения Баттерса осозновая какой урод Стивен Стотч. — Воу, — наконец выдохнул Кенни. — Нехило он тебя отделал. Спустя целую вечность тягостного молчания он смог выдавить из себя только это. Так мало и так глупо, так невыразительно. Баттерс тяжело, с каким-то присвистом сглотнул. Кажется, слёзы, которые он героически сдерживал, незаметно подобрались к самому краю и теперь хотели выбраться наружу. Горький, колючий ком в горле не давал сказать и слова в ответ. Он лишь сжал края своей толстовки с такой силой, что побелели костяшки пальцев, сдерживая эмоции из последних сил. И закивал в ответ, быстро-быстро, не в силах издать ни звука, боясь, что вместе со словами наружу вырвется и душащий его плач. — Иди сюда, — сказал Кенни неожиданно мягко. — Поближе к огню. Тут и так холодрыга такая, что зубы сводит. Каждый из них в этот момент боялся. Боялся сделать что-то не то, сказать лишнее слово, которое разрушит этот хрупкий мост. Боялся слишком близко подпустить к себе и открыться, боялся оттолкнуть и нечаянно навредить. Баттерс без единого слова послушно подполз к костру поближе, усаживаясь рядом с Кенни, практически касаясь его плечом, и вытянул свои покрасневшие, замерзшие руки к живительному огню. Его била крупная, неудержимая дрожь. Жуткий, пронизывающий холод пробирал тело парня до самых костей, и его по-настоящему, натурально трясло от ощущаемого всем телом ледяного холода. Когда он приблизился к огню, Кенни смог наконец хорошо рассмотреть Баттерса. Он заметил, как того трясет, и, кажется, только сейчас понял истинную причину такой реакции. — Ты чего? в мокром-то сидишь? — в его голосе звучало почти отчаяние. Кенни без какого-либо такта и спроса положил свою широкую ладонь ему на плечо и тут же ощутил, что толстовка насквозь мокрая и холодная, как речная вода. — Бля, чувак, теперь всё понятно. Какого хера ты не высушил одежду-то? — Рука Кенни ощупывала мокрую ткань толстовки Баттерса, оценивая масштаб бедствия, когда тот снова остановил его, схватив за руку, но в этот раз исключительно из-за вспышки боли. Баттерс громко, сквозь зубы зашипел, втягивая в себя воздух, а Кенни отдёрнул руку так, словно обжегся от прикосновения. — Ай, больно! Пожалуйста, не трогай там! — Ой, прости, я не хотел. — Я собирался, честно. Просто устал, сил совсем не было, и лёг поспать буквально на минутку, — начал оправдываться он. Рука Баттерса, которой он схватил Кенни, была не просто горячей от близости к огню, а просто пиздец какой горячей, неестественно горячей, и Кенни, уже ни о чем не спрашивая, просто приложил свою прохладную ладонь к его мокрому от пота лбу. Тот попытался отстраниться, но Кенни остановил его, твердо опустив вторую руку на его здоровое плечо и убрав ладонь от лба. — Сидеть, Баттерс. Ты мог заснуть тут раз и навсегда. Спешишь встретиться с Дэмианом и Пипом раньше положенного срока? Кенни подкинул еще деревяшек в костёр, пытаясь увеличить жар. Свою парку он разложил прямо на полу, опасно, всего в паре дюймов от огня, чтобы высушить её побыстрее. — Не говори так, Кенни. Это... это неуважение к ним. — слабо запротестовал Баттерс. Кенни снова усмехнулся себе под нос, удивляясь реакции Баттерса. Он буквально на этой неделе виделся с ними в аду, сидел с ними за одним столом, надоев им своей постной физиономией. Да, Кенни, каждый раз умирая, на некоторое время, пока его физическое тело не восстановится, зависает в загробной жизни. Восстановление занимает примерно часов восемь. И в это время Кенни слоняется по аду, а иногда и по раю. Иногда он общается с неприкаянными душами, а иногда просто сидит сам с собой наедине, глядя в пустоту. За много лет таких регулярных путешествий он смог по-своему сдружиться с Пипом и Дэмианом — они были немногими, кто мог помнить о всех смертях Кенни. Дэмиан завидовал ему, его способности так легко скользить между мирами хотя будучи сыном сатаны имел похожие возможности, а Пип просто тихо и искренне сочувствовал. — Не думаю, что им есть до этого дело в аду, у них там своих забот хватает, — отмахнулся Кенни. — У тебя пиздец какая температура, Баттерс. Тебе нужны условия сильно получше этой дыры. Сейчас моя куртка высохнет — переоденешь хотя бы верх. А пока сними с себя всё, что можешь. Носки, ботинки, кофту. Всё нужно срочно высушить. Баттерс неохотно начал теребить край мокрой, потяжелевшей толстовки, не решаясь поднять взгляд. Парню совсем не хотелось раздеваться, особенно когда настолько холодно и на него в упор смотрит Кенни, чей непроницаемый взгляд смущал и заставлял чувствовать себя еще более уязвимым. — Иначе я сам этим займусь, — добавил Кенни голосом, не терпящим возражений. Это сработало на Баттерсе даже лучше, чем думал Кенни. В его больном сознании образ Кенни странным образом наложился на образ отца, и угроза подействовала безотказно. Он резко задрал край толстовки и, снимая её через голову, запутался в мокрой ткани и чуть не уронил рукав прямо в огонь. Кенни вовремя успел подхватить его на лету за край рукава, который уже обдался оранжевым пламенем. Он затушил его, прихлопнув ладонью. — Прости, я такой неуклюжий, — выдавил Баттерс виноватую, натянутую улыбку и попытался разложить кофту, как Кенни свою куртку, но сразу же запутался в длинных, мокрых рукавах. Голова из-за дикой температуры перестала здраво работать ещё днём, так же как и тело, которое отказывалось слушаться. Он с серьезными затруднениями управлял собственными конечностями. Кенни некоторое время наблюдал за этими жалкими попытками, не вмешиваясь, чтобы дать Баттерсу шанс сохранить достоинство.некоторое время наблюдал, не вмешиваясь в попытки Баттерса быть самостоятельным. — Кажется, я совсем ни на что не гожусь, — прошептал Баттерс, и в его голосе было столько боли, что Кенни сжал кулаки. — Просто сними всё, я сам разберусь с этим, — сказал он, останавливая его дрожащие руки. Баттерс даже после его слов пытался продолжать мучать бедную одежду. Кенни не понимал, зачем он это делает, зачем возится с этим болезным дураком, вместо того чтобы сейчас видеть десятый сон у себя в кровати. — Спасибо, Кенни. Ты совсем не обязан это делать, — тихо прошептал Баттерс, уже с горем пополам справившись с задачей и устроившись поближе к костру. Свет танцевал на его бледном лице и золотил непослушные волосы. Он с полуприкрытыми, красными от слез глазами сидел в длинной, доходящей до колен футболке и клетчатых боксерах, обхватив руками прикрытые тканью колени и пытаясь согреться. Кенни угукнул и поспешно отвел взгляд, чтобы не смущать парня ещё больше. Разложив одежду аккуратно, как медсестра, он устроился напротив Баттерса у костра. — Почему пол не горит? — спросил вдруг Баттерс с нотками детского любопытства в голосе. Кенни удивился тому, в каком отрешенном спокойствии и созерцании находится Баттерс. Он с интересом наблюдал за его поведением. А Баттерс, не мигая, наблюдал за языками пламени, пляшущими прямо перед его носом, сидя на том самом полу, который, по идее, уже должен был вовсю пылать. — Он пропитан. Дома из дерева пропитывают специальным составом, — лениво пояснил Кенни, чье напряжение тоже начало спадать. Он как-то невольно перенял это спокойствие Баттерса и тоже начал любоваться огнём. — М-м-м. А как же эти доски? — Он еле заметно кивнул на костёр. Баттерс, кажется, снова начинал засыпать или бредить из-за высокой температуры. Кенни не знал точно, но от обоих вариантов ему было не по себе. Парень перед ним выглядел слабо и до жути похоже на труп. — Мебель не пропитывают, — кратко и сухо ответил Кенни, а затем добавил с нажимом. — Тебе реально нужна помощь, Баттерс. Доктор нужен. Серьезно. Кенни снова напрягся, вспоминая и осознавая всю полноту той паршивой ситуации, в которой они оказались. На мгновение он поддался этой уютной, обманчивой атмосфере костра, но реальность снова вцепилась в него ледяными пальцами. — Нельзя, — заплетающимся языком пробормотал Баттерс. — Они снова отправят меня обратно... в ад... Он говорил сонно, уже не фильтруя свои мысли, которые текли в бреду, как медленный ручей. — Но если ты сейчас не получишь помощь, то попадешь уже в настоящий ад, Баттерс. Баттерс надул щёки, совсем как маленький, обиженный ребёнок, и начал капризно хмуриться. — Всяко лучше, чем к отцу... — выдохнул он. Кенни не мог себе позволить просто сдать Баттерса на растерзание взрослым. Он, конечно, тот ещё моральный урод, как про себя он часто думал, но сегодняшний урок был хорошо усвоен. Он пообещал себе, что не допустит, чтобы Карен стала невольной жертвой Доктора Хаоса из-за него самого. — Баттерс, — строго сказал Кенни, взывая к последним остаткам разумности знакомого. — У меня уже есть помощь, Кенни, — вдруг сказал он. — Это ты. Ты мне помогаешь. Парень произнес это так просто и так по-детски открыто, что у Кенни внутри что-то болезненно перевернулось. Это напомнило ему, как Карен в детстве, болея, говорила ему, что ей никто, кроме него, и не нужен вовсе. Кенни выдохнул, принимая решение. — Тогда пойдёшь ко мне, — сказал он тоном, не предполагающим возражений. Баттерс вдруг смутился от слов одноклассника и поднял голову с колен, уставившись на него с тревогой. — Я не могу. — Ну что опять на этот раз?! — Кенни уже не выдержал и громко возмутился, эхо прокатилось по пустому дому. Его терпение, и без того тонкое, как лед, треснуло. — Это... это слишком нагло с моей стороны. Правда. Я не хочу тебя напрягать ещё больше, чем уже, — Баттерс смотрел на него с какой-то странной, пугающей уверенностью, поправил свои волосы, падающие на горячий лоб, и смущённо улыбнулся, когда их взгляды встретились. Кенни поднялся в полный рост и поднял с пола свою уже почти сухую парку. Кажется, Баттерс наконец-то понял, что происходит, и забеспокоился. — Тогда я пошёл домой. Один. А завтра, если ты тут не сдохнешь к утру от жара или своей феноменальной тупости, я приду проведать твой труп, — голос Кенни был строгим и ледяным, как сталь на морозе. Он не собирался навязывать помощь идиотам, которые сами не знают, чего хотят. Для этого есть идеалист Кайл. — Нет, стой, пожалуйста! — Баттерс поднял на него умоляющий, полный животного страха взгляд. — Не уходите, я всё сделаю, что скажете, только не оставляйте меня здесь одного, сэр, прошу вас… Кенни замер как громом пораженный. Сэр? Какой еще, к черту, сэр? Заглянув в лицо Баттерса, парень с ужасом обнаружил мутный, расфокусированный взгляд в красных от слёз и дыма глазах. Хлюпая носом, Баттерс схватился за край его грязной штанины. Этот жест не был требовательным, как у капризного ребенка, а был очень робким, отчаянным, он словно боялся, что его руку сейчас сломают. Кенни с леденящим душу холодом понял, что Баттерс в глубоком горячечном бреду и сейчас путает его со своим отцом. — Тогда не подохни здесь и иди со мной, — жестко скомандовал он. Парень сжал кулаки до хруста перед тем, как подойти к Баттерсу. — Я всё сделаю. Его голос звучал подавленно, дрожащим, забитым щенком. Кенни почувствовал себя отвратительно, омерзительно от того, что только что воспользовался слабостью и беспомощностью Баттерса. Единственным успокоением было то, что он делал это для его же блага. Раз фигура отца имела в глазах Баттерса такой непоколебимый, парализующий ужас, авторитет, основанный на страхе, то лучше побыть этим монстром в глазах Баттерса, чтобы тот не сдох этой ночью в лесу. Он вручил свою высохшую парку Баттерсу. — Надевай. После этого он взял его почти сухие брюки и начал досушивать прямо над костром, держа в руках. Спустя полчаса неудобного, давящего молчания, Кенни высушил всё необходимое, чтобы Баттерс не шел раздетый по холодному лесу. Они всё это время сидели в тишине. Баттерс, завернувшись в чужую парку, молча смотрел в огонь, думая о чём-то своем, часто и громко шмыгая носом. Кенни не мог определить, когда Баттерс это делает из-за подступающих, душащих слёз, а когда просто от холода и болезни. Он внимательно следил за состоянием одноклассника, реагируя на каждый шорох и треск, но тот сидел как каменная статуя, неподвижно, насколько это вообще возможно, когда от сильнейшего озноба тебя трясет так, что стучат зубы. — Всё. Твоя одежда высохла, — объявил Кенни. Он бросил теплую ткань на колени Баттерса и начал тушить костёр, затаптывая угли подошвой ботинка. Баттерс подпрыгнул на месте от неожиданности. Немного запутавшись в рукавах чужой куртки, он всё же начал торопливо натягивать свою сухую одежду. — Какая она тёплая, — промурлыкал с явным наслаждением Баттерс, натягивая кофту. Кенни, дождавшись, когда Баттерс оденется, подошёл и одним рывком поднял его тяжеленный рюкзак. — Ого, Баттерс, у тебя там что, кирпичи? Ты решил сбежать из дома с коллекцией булыжников? Баттерс, как ошпаренный, вскочил со своего места и попытался вырвать из рук свою драгоценную сумку, но Кенни предсказуемо отвел руку в сторону, и Баттерс, потеряв равновесие, кое-как устоял на ногах. — Отдай, это моё! — с неожиданной твердостью сказал он, и его голос дрогнул от обиды. — Твоё, твоё, не кипятись. Я просто понесу его. И куртку мою натяни, быстро, — смягчился Кенни. Баттерс уже хотел снова возразить, но Кенни не дал ему и рта открыть и молча направился к выходу. — Это чтоб тебя, дурака, никто не узнал, — бросил он через плечо, пряча за практичным оправданием свою странную заботу. Кенни не хотел показывать, что как-то проявляет заботу, и нашёл правдивое оправдание своим действиям. Кенни было пофигу. Ну помёрзнет немного, ну заболеет. Всё равно не умрёт от этого. Он прошёл к выходу и дожидаясь баттерса придержал ему дверь.