Преемственность (Succession)

***

Эймонд       Эймонд скрывался на окраине величественного зала, его проницательный взгляд обходил радостную сцену, развернувшуюся перед ним. Праздничный пир был в самом разгаре — это было роскошное демонстрация богатства и могущества Таргариенов. Длинные столы прогибались под тяжестью роскошных блюд: жареный кабан с хрустящей, потрескивающей кожей; блюда со свежими морепродуктами, сверкающие в свете тысячи свечей; золотистые хлебные буханки и круглые головки насыщенного, сливочного сыра; чаши, переполненные спелыми фруктами и сладкими деликатесами. Воздух был насыщен смешанными ароматами жареного мяса, пряного вина и свежеиспеченной выпечки.       Смех и музыка наполняли зал, придворные танцевали яркими кругами, их шелка и бархаты кружились в буйстве красок. Менестрели играли веселые мелодии, их пальцы летали по струнам и дудкам, усиливая праздничную атмосферу. Король, необычно бодрый в этот вечер, сидел за главным столом, увлеченно беседуя с лордом Стаунтоном. Его глаза весело блестели, а его задушевный смех разносился по всему залу.       Эймонд почувствовал горький привкус во рту, наблюдая за этой сценой. Этот пир устраивался в честь именины принца Джекейриса, хотя самого принца здесь не было. Король настоял на праздновании, объявив его данью уважения наследнику своего наследника. Эймонд хотел фыркнуть от этой нелепости. Ни для кого не было секретом, что Джекейрис — бастард, сын Харвина Стронга, а не Лейнора Велариона. Однако король, в своём умышленном слепоте, отказывался признавать правду или налагать какое-либо наказание на Рейниру за её вопиющую измену.       Его обида кипела, когда он наблюдал, как его отец, Визерис, щедро одаривал Рейниру вниманием и любовью, даже в ее отсутствие. Как бы усердно ни тренировался Эймонд во дворе, как бы ни хвалил его мейстер за знания и прилежность, этого всегда было недостаточно. Визерис едва замечал его и его братьев и сестру, их усилия бледнели по сравнению с избалованным фаворитизмом, проявляемым к Рейнире.       Эймонд стиснул челюсти, и сжал руки в кулаки по бокам. Он посвятил себя учебе, осваивая историю, стратегию и валирийский язык. Он тренировался без устали, оттачивая навыки владения мечом и совершенствуя навыки верховой езды. Он даже завладел Вхагар, самым большим и грозным драконом в мире, доказав свою ценность как настоящий принц Таргариен. Однако королю Визерису, казалось, все это было безразлично. Рейнира, со своими скандалами и предательством, оставалась любимицей короля. Эта несправедливость грызла душу Эймонда, постоянно напоминая ему о сознательной слепоте отца и презрении королевства. Он наблюдал, как придворные воздавали честь королю, их голоса были полны льстивых похвал, и он не мог подавить горькую мысль, что все они были частью этой комедии, увековечивающей ложь, которая разрывала его семью на части.       Король даже не считал непристойным устраивать грандиозный пир так скоро после смерти Эйгона. Он знает, что будут и другие пиры в честь дней рождения других бастардов. По мере того как ночь продвигалась, а веселье продолжалось, Эймонд оставался в стороне, молчаливый свидетель этого фарса. Смех короля действовал ему на нервы; каждый взрыв веселья был насмешкой над правдой, которую так вопиюще игнорировали. Эймонд поклялся, что его не будут игнорировать вечно. Он докажет свою ценность не только отцу, но и всему королевству. Однажды они увидят его таким, каким он был на самом деле — настоящим Таргариеном, достойным трона и уважения, в которых его так несправедливо лишили. Повернув за угол, он споткнулся о что-то маленькое и неожиданное, едва не потеряв равновесие.       — Ради Семи, Гриб, что ты там делаешь? — прорычал он, гневно глядя на придворного шута, лежащего на спине. Гриб поднял на него взгляд с театральным стоном.       — Я съел крабов, мой принц, и, кажется, они мне не понравились. Но скажи мне, почему ты такой высокий? С каких это пор крошечный малыш Эймонд так вырос?       Эймонд фыркнул, скрестив руки на груди.       — Я стал выше тебя с тех пор, как мне исполнилось десять.       Гриб захихикал, как сумасшедший, и его пронзительный смех привлек любопытные взгляды стоящих поблизости придворных.       — Я не помню! Наверное, потому что на тебя никто никогда не обращал внимания. Всегда внимание привлекал старший сын, принц Эйгон.       Лицо Эймонда помрачнело.       — Эйгон мертв.       Глаза Гриба заблестели от озорства.       — О, я знаю, — сказал он, с трудом перевернулся и встал на свои короткие, шаткие ноги. — Вот почему в Крепости стало так скучно. Единственные интересные Таргариены либо мертвы, либо на Драконьем Камне. Скажи мне, маленький Эймонд, тебе нравится твоя новая жена, в отличие от твоего брата до тебя?       В глазах Эймонда вспыхнул гнев.       — Не говори о Хелейне, дурак.       Гриб поднял руки в знак притворной сдачи, и на его лице расплылась хитрая улыбка.              — Мне просто было любопытно. Принц Эйгон всегда говорил, что принцесса просто лежала на спине и смотрела на балдахин. Интересно, она такая же с тобой? Она тоже бормочет «кровь и сыр», как сумасшедшая?       Зрение Эймонда потемнело, и его охватила ярость. Он ударил Гриба по голове, но шут только хрипло рассмеялся, разжигая пламя его ярости. Его кулак взлетел, и он продолжал бить, пока руки не стали мокрыми от крови и не начали болеть. Когда он наконец остановился, задыхаясь, он поднял глаза и увидел, что все смотрят на него со страхом и отвращением. Он опустил взгляд и увидел лицо Гриба — гротескную кашу из крови и мяса. Гриб был мертв.       Крик его отца эхом разнесся по залу, за ним последовали мольбы матери. Сир Кристон поспешно сопроводил его в одну из боковых комнат. Он не поднял глаз, но чувствовал на себе взгляды всех, горящие осуждением. Его мать, королева Алисента, подошла к нему первой. Она сильно ударила его по лицу, и от этой боли щека сначала запылала, а потом онемела.       — Почему ты это сделал? Почему ты так опозорил меня? — спросила она, и в ее голосе дрожала смесь гнева и отчаяния.       Вошел король Визерис, тяжело опираясь на трость, а его лицо было маской ярости.       — Какой дьявол овладел тобой, что ты убил человека на глазах у всего двора? — зарычал он.       Эймонд вызывающе уставился на него.       — Он был просто дураком, — прошипел он. Король, в приступе ярости, швырнул тростью в Эймонда, ударив его по голове. Королевская гвардия помогла Визерису сесть, а Эймонд почувствовал, как голова разрывается от боли. Кровь стекала по его лицу с того места, куда попала трость. Эймонд посмотрел на отца с ненавистью. — Это не первый раз, когда кто-то становится свидетелем убийства в Большом зале, — прорычал он. — Сир Кристон Коль убил благородного рыцаря, и его не наказали. Почему я должен быть наказан за убийство карлика? — он почувствовал, как рыцарь рядом с ним напрягся.       Глаза Визериса пылали яростью, какой Эймонд никогда раньше не видел.       — Ты мой сын, принц королевства. К тебе предъявляются более высокие требования, чем к шуту или даже к королевской гвардии. Ты навлек позор на этот дом, и за это придется ответить.       Мать Эймонда, все еще потрясенная и обезумевшая, стояла рядом, беспомощная.              — Эймонд, что ты наделал? — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Ты запятнал наше имя, навлек позор на всех нас.       Эймонд оставался непоколебим. Он не позволит никому унижать ни его, ни кого-либо из его семьи.