Часть 20
20 мая 2026 г., 21:59
Неделя пролетела как один бесконечный приступ паранойи. Джисон переставил всю мебель в доме три раза, перемыл посуду до дыр и сварил четырнадцать литров кофе, который никто не пил, потому что от нервов его трясло так, что он проливал половину на столешницу. Минхо наблюдал за этим цирком с дивана, жуя яблоко и комментируя каждое движение с интонациями спортивного комментатора: «О, смотрите, Джисон снова решил, что торшер лучше смотрится у окна! Отличная тактика, золотце, мама оценит твой дизайнерский гений». Джисон запустил в него мокрой тряпкой, промахнулся, попал в люстру, и Минхо рассмеялся тем самым расслабленным смехом, от которого у Джисона подкашивались колени прямо посреди истерики.
«Она не знает! — заорал Джисон, размахивая щеткой для посуды как мечом. — Ты не сказал ей, что женишься на мужике! Она приедет, увидит меня, упадет в обморок, и твоя мать будет считать меня дьяволом, который совратил её драгоценного сыночка с пути истинного!» Минхо только зевнул, потянулся так, что хрустнули позвонки, и ответил с убийственным спокойствием: «Она не упадет. Она сначала спросит, почему у её невестки усы, а потом я всё объясню. Расслабься. Моя мама — адекватный человек, она не из двадцатого века, в конце концов». Джисон хотел поверить, но внутренний голос наяривал круги паники и орал, что от этой встречи зависит вся его жизнь.
Утро в день «X» началось с того, что Джисон проснулся в девять утра, хотя Минхо уехал в аэропорт ещё в семь. Он лежал в кровати, пялился в потолок и думал о том, как выглядит с точки зрения нормальной корейской мамы: татуировка на ключице, пирсинг в ухе, джинсы с дырками и лицо, которое никогда не умело врать.
Мама Джисона, которая пришла помочь сыну, уже накрыла стол — не просто стол, а гастрономический каприз императорского масштаба. Кимчи, пулькоги, пибимбап, и всё это так красиво разложено, будто они ждали не знакомство с родителями, а как минимум визит президента. Джисон стоял в дверях кухни, сжимая чашку с остывшим чаем, и наблюдал, как его мама поправляет салфетки в сотый раз.
Звонок в дверь прозвучал как сигнал воздушной тревоги. Джисон подпрыгнул на месте, пролил чай на штаны, выругался так, что мама шлепнула его полотенцем, и побежал открывать, хотя ноги стали ватными. Минхо стоял в дверях — сияющий, с букетом цветов в руках и идеально причесанный, будто только что с обложки журнала. Рядом с ним стояла женщина — невысокая, с добрыми глазами и аккуратной стрижкой, в простом платье и с такой же улыбкой как у Минхо. Гены не обманешь.
Джисон выдавил улыбку, которая больше походила на оскал, и поклонился так низко, что чуть не ткнулся носом в собственные колени.
Мать Минхо вежливо кивнула в ответ на поклон Джисона, оглядела прихожую, поставила сумку на пол и, повернувшись к сыну, спросила с той самой невинной интонацией, которая бывает только у матерей, которые уже всё решили, но пока делают вид, что просто уточняют: «А где же невеста, Ли Минхо? Ты говорил, что познакомишь нас сегодня. Она в ванной? Стесняется?».
Джисон замер, чувствуя, как его внутренности скручиваются в тугой узел.
Он не рассказал.
Минхо вздохнул, положил руку Джисону на плечо, развернул его к матери лицом и сказал с такой спокойной уверенностью, будто объявлял прогноз погоды: «Мама, это и есть моя невеста, точнее жених Хан Джисон. Мы подаём документы на регистрацию на следующей неделе». Тишина повисла такая густая, что её можно было резать ножом для кимчи. Джисон увидел, как лицо женщины сначала побелело, потом налилось лёгким румянцем, а потом застыло в маске абсолютного, ледяного шока, которая не предвещала ничего хорошего. Она перевела взгляд с идеально выбритого подбородка Джисона на его руки, сжатые в кулаки, потом на букет, который держал её сын, и коротко, почти беззвучно выдохнула: «Ах, вот оно что».
Мама Джисона, словно ангел-спаситель, материализовалась в дверях кухни с идеально рассчитанным таймингом — ровно в тот момент, когда воздух стал достаточно плотным, чтобы в нём мог застрять звук. «За стол, за стол! — пропела она звонко, хлопнув в ладоши с энергией ведущей кулинарного шоу. — Пулькоги остынет, а это, знаете ли, кулинарное преступление!» Джисон выдохнул так, будто его только что отпустили из плена, и буквально втащил Минхо за руку на кухню, чувствуя спиной прожигающий взгляд его матери. За столом мать Минхо сидела как статуя Будды с экзистенциальным кризисом — прямая, неподвижная, сжимая палочки так, будто они были её последней связью с нормальной реальностью. Она автоматически отправила в рот кусочек кимчи, прожевала пятьдесят раз и застыла, глядя в пространство между салатом и соевым соусом. Джисон нервно накладывал ей добавку каждые тридцать секунд, превратившись в официанта с трясущимися руками.
После обеда мама Джисона извинилась и с многозначительным взглядом в сторону Джисона — «Глаза открой, дурак, всё уже решено» — упорхнула в кофейню на работе, оставив троицу в тишине наедине со своими эсхатологическими ожиданиями. Мать Минхо объявила, что ей нужно отдохнуть с самолёта, и Минхо проводил её в гостевую спальню, заботливо придерживая дверь и поправляя подушку..
Минхо вернулся в спальню, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, глядя на Джисона, который сидел на краю кровати, обхватив голову руками. Джисон поднял взгляд, затравленный как пойманный хомяк, и выдавил: «Я ей не понравился. Я видел этот взгляд. Она думает, что я какой-то извращенец, который украл её сына и теперь держу его в заложниках, а ты просто пошутил, а завтра очнёшься и найдёшь нормальную девушку с длинными волосами и без татуировки на ключице». Минхо фыркнул, подошёл и сел рядом, ткнув его локтём в ребро. «Мама просто устала. Если бы ты ей категорически не понравился, она бы уже звонила в организацию Фантом с предложением сжечь твой гардероб». Джисон шмыгнул носом и уткнулся лицом в плечо Минхо, от которого пахло одеколоном и нервным счастьем.
Минхо вдруг повернулся, взял лицо Джисона в ладони и посмотрел так, как смотрят только когда хотят снять всё напряжение одним движением: «Слушай, у меня есть идея, как снять твой стресс. Качественно. Физически». Он подмигнул, и Джисон сначала дёрнулся, потом закатил глаза, но щёки предательски порозовели. «Ты с ума сошёл? Твоя мама за стенкой! Она услышит, как я стону, и решит, что я не просто извращенец, а ещё и громкий извращенец с плохими манерами!»
Джисон попытался встать, но Минхо удержал его за пояс джинсов и прошептал на ухо с настолько елейной интонацией, что мурашки побежали по позвоночнику Джисона со скоростью гоночного болида: Во-первых, она спит. Во-вторых, если мы будем тихо…» — «Тихо? — взвизгнул Джисон. — Ты слышал себя? Ты не умеешь тихо! Ты стонешь, как раненый лев!
Но Минхо уже перевернул его на спину, и от этого движения весь здравый смысл Джисона отправился в долгий тур по Гималаям.
Сопротивление длилось ровно тридцать семь секунд — Джисон мысленно засек, потому что счет панических атак стал его новым хобби. Минхо знал точное расположение всех кнопок быстрого отключения мозга: поцелуй за ухом, легкий укус в ключицу и то самое движение пальцами, от которого Джисон забывал собственное имя, не то что имя матери Минхо. Через минуту Джисон уже не помнил, из-за чего переживал, и вцепился в плечи Минхо, тихо поскуливая ему в шею. Комната наполнилась теплым туманом предвкушения, и все страхи растаяли в нём, как сахар в горячем чае. Минхо двигался размеренно, но с нарастающей интенсивностью, шепча на ухо ласковые глупости, от которых Джисон зарывался носом в его волосы, чтобы не закричать. Воздух стал густым, влажным, пропитанным потом и желанием, и даже стены, казалось, начали вибрировать в такт их дыханию. Джисон уже плыл, теряя связь с реальностью, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «Какого черта, я заслужил этот момент счастья после недели ада». Он прикусил губу, чувствуя, как напряжение нарастает в животе, как ток бежит по венам, как мир сжимается до одной точки — до губ Минхо, до его рук, до его тела, прижимающего его к матрасу.
И вот когда Джисон уже был на грани, когда всё внутри него сжалось в пружину, готовую распрямиться в ослепительной вспышке, в дверь постучали. Голос сухой, вежливый, с той самой родительской интонацией, которая режет воздух острее ножа: «Минхо? Можно тебя на минуту? Мне нужно поговорить… наедине».
Джисон замер так, будто в него выстрелили транквилизатором для слона. Он лежал, не дыша, с разбегающимися глазами, прижимая ладонь ко рту и молясь всем богам, каких только знал, чтобы мать Минхо не решила открыть дверь без приглашения. Минхо, который в этот момент напоминал статую «апокалипсис, но мы держимся», медленно перекатился на бок, накинул одеяло на Джисона с головой и ответил голосом, в котором не дрожала ни одна мышца: «Да, мам! Сейчас, буквально полминуты — я переоденусь». Джисон из-под одеяла выдал приглушённый, полный панической ярости шёпот: «Она слышала! Я кончил, когда она постучала! Сделай что-нибудь! Скажи, что я читаю мантры! Что мы молились!»
Минхо натянул штаны, поправил футболку, вышел из спальни, аккуратно притворив за собой дверь, и Джисон, затаив дыхание под одеялом, услышал, как мать Минхо говорит тихо, но с той стальной ноткой, которая не оставляет иллюзий: — Минхо, я не буду ходить вокруг да около, — её голос звучал устало, но твёрдо, как старый дуб, который не собирается гнуться под ветром.
«Я хочу, чтобы ты понял: я не против того, чтобы ты был счастлив. Но ты должен подумать о будущем. Мужчина и мужчина — это не путь, который я хотела бы для тебя. Ты молодой, красивый, успешный — зачем тебе эти сложности? Рано или поздно вы оба поймёте, что мир не готов принять такие отношения. А я не хочу, чтобы ты страдал».
Джисон сжался в комок, чувствуя, как его внутренности скручивает в узел стыда и обиды.
Он представил, как Минхо стоит там, с каменным лицом, и перебирает в голове сотню остроумных ответов, которые он мог бы сказать, но не скажет, потому что уважает мать.
Минхо стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и смотрел на мать с выражением лица человека, который только что вышел из эпицентра секс-торнадо и теперь пытается вспомнить, как работают слова. Он глубоко вздохнул, провёл рукой по волосам, которые всё ещё хранили тепло пальцев Джисона, и сказал ровно, без надрыва, но с той спокойной уверенностью, которая появляется только после того, как ты переспал с лучшим другом на спор и понял, что это была лучшая идея в твоей жизни: «Мам, я тебя люблю. Правда. И я знаю, что ты хочешь как лучше. Но давай так: я не просил мир быть готовым к моим отношениям. Я вообще ни у кого не просил разрешения быть счастливым. Мир, знаешь ли, не моя мама, и я ему ничего не должен». Мать Минхо открыла рот, закрыла, потом снова открыла, напоминая золотую рыбку, которая вдруг узнала, что вода может быть токсичной. Она попыталась найти какой-нибудь аргумент в своём арсенале, но, видимо, все они закончились.
Мать Минхо стояла, приоткрыв рот, и казалось, что в этом застывшем кадре время растянулось в бесконечную секунду — Джисон из-под одеяла мог поклясться, что слышал, как тикают её мысли, как колёсики пытаются сцепиться в пустом механизме. Она сделала вдох, словно собиралась с силами для второй атаки, но Минхо, который уже нащупал кнопку быстрого завершения диалога, мягко взял её за плечи и развернул в сторону гостевой спальни. «Мам, ты устала. Полёт был долгим, время переведено, а я тебя люблю и буду любить, даже когда ты решишь, что я ошибка природы. Иди поспи, а завтра утром мы придём к тебе с завтраком и с Джисоном, который будет одет, причёсан и готов произвести второе впечатление, которое уже никто не испортит». Он чмокнул её в лоб и закрыл дверь перед её носом, оставив мать в коридоре с чувством, что она только что проиграла шахматную партию человеку, который играл шашками, но каким-то образом победил.
Вернувшись в спальню, Минхо застал зрелище, которое стоило бы нарисовать и повесить в Лувр: Джисон сидел на кровати, всё ещё наполовину укрытый одеялом, с красно-пятнистым лицом, растрёпанными волосами и выражением «я только что пережил клиническую смерть и вернулся, чтобы написать жалобу». Он смотрел на Минхо с такой смесью облегчения, остаточной похоти и превентивного отчаяния, что можно было зарядить этими эмоциями небольшую электростанцию. «Ты просто вышел и закрыл за ней дверь?! — выдохнул Джисон. — Я думал, она потребует ДНК-тест или заставит тебя жениться на какой-нибудь женщине из консульства. У меня сердечный приступ сейчас случится — будешь на моих похоронах объяснять всем, что я умер от передозировки нежности и материнского неодобрения». Минхо плюхнулся рядом, хлопнув ладонями по кровати, и расхохотался с той самой беззлобной интонацией, которая всегда выбешивала Джисона своей заразительностью.
«Слушай, а у меня есть вторая идея, — сказал Минхо, поворачиваясь к Джисону с таким хитрым прищуром, что тот инстинктивно сполз ниже под одеяло.
— Продолжим?
Джисон уставился на Минхо так, будто тот только что предложил устроить стриптиз на балконе свекрови. «Ты опять за своё? — прошептал он с нажимом. — Твоя мать только что в коридоре хотела тебя экзорцировать от меня, а ты предлагаешь продолжить? У нас тут драма поколений, а ты как гормональный подросток!» Минхо только закатил глаза и стянул одеяло до пояса Джисона, чтобы тот не мог спрятаться ещё и от самой идеи. «Драма поколений — это не приговор, это декорация, — заявил он тоном университетского профессора в носках с единорогами, которые только что успел надеть. — А я, блин, предлагаю тебе забыть о декорациях на полчаса в пользу искусства». Он потянулся к Джисону, но Джисон, всё ещё трясясь от адреналина, выставил ладонь вперед: «Нет! Подожди! — и обернулся к стене, приложив ухо, как опытный шпион из плохого шоу. — Она не подслушивает? Она не вернется сказать, что забыла зарядку от телефона в нашей розетке?» Минхо вздохнул с придыханием долгой, очень долгой истории, и приложил палец к губам.
Через секунду Минхо встал, зашторил окно плотнее, включил белый шум на телефоне. «Теперь она услышит только шум дождя и, с твоего позволения, ритмичный шёпот твоего счастья», — Минхо рухнул на матрас с трагическим вздохом, который сразу перешёл в смех. Джисон не выдержал — фыркнул, а потом засмеялся до слёз, утирая выступившие капли и ловя ртом воздух. «Ты псих! Ты полный псих! Я выхожу за тебя, только чтобы потом развестись и забрать половину твоих войлочных единорогов в придачу!» Минхо, который от неожиданности даже на секунду замер, тут же схватил Джисона за щиколотку и дёрнул на себя: «Договорились. Но сначала — испытательный срок».
Джисон закусил губу так сильно, что, кажется, прокусил её до металлического привкуса крови, когда Минхо, уже не церемонясь, накрыл его тело своим, вжимая в матрас с весом человека, который решил, что тишина — это враг номер один. Но враг номер два, как выяснилось, дремал в самой физиологии Джисона: каждый толчок, каждое движение вырывало из него такой сдавленный, почти младенческий всхлип, что он сам себе напоминал котёнка, которого гладят против шерсти. Минхо, пытаясь сохранить остатки приличия, зажимал ему рот ладонью, но Джисон, вместо того чтобы заткнуться, начал лизать его пальцы, превращая попытку звукоизоляции в какой-то извращённый десерт. Идиллия длилась ровно до того момента, как Джисон, запрокинув голову и вцепившись в простыни, выдал такой протяжный, вибрирующий стон, что стены спальни, кажется, завибрировали в резонанс.
Тишина после этого стона была оглушительной.
За стенкой послышался звук кашля мамы — негромкого, сухого, но такого красноречивого, словно она читала лекцию на тему «Как ваши половые акты влияют на геополитическую стабильность в регионе». Джисон дёрнулся так, будто его ударило током от розетки, в которую он воткнул вилку мокрыми руками. Он сбросил Минхо с себя с такой силой, что тот, не ожидавший подвоха, перекатился на край кровати и чуть не рухнул на пол, запутавшись в одеяле, которое, казалось, тоже осуждало его моральный облик. Джисон, красный как помидор, который только что узнал, что его съедят в салате, натянул одеяло до подбородка и выпалил шёпотом, но с металлическими нотами в голосе: «Всё! Хватит! Я больше не буду с тобой заниматься сексом до свадьбы. Точка. Я серьёзно, Минхо. У меня сейчас волосы на голове поседеют от стресса, а ты тут устраиваешь семейное порно с мамой за стенкой!»
Минхо замер на краю кровати, как спринтер, который услышал фальстарт, и уставился на Джисона с выражением лица, которое обычно бывает у человека, которому только что сообщили, что его любимый сериал закрыли на полуслове. «Ты шутишь? — спросил он, пытаясь нащупать пульс у реальности. — Мы только что пережили встречу с мамой, которая могла бы стать сюжетом для драмы на «Оскар», а теперь ты вводишь мораторий на интимную жизнь? Мы не в девятнадцатом веке, Джисон. И мы не герои романа Джейн Остин, где единственная опасная вещь — это танцевать дважды подряд с одним партнёром». Джисон, который уже успел натянуть футболку задом наперёд и теперь выглядел как жертва модного эксперимента, ткнул пальцем в сторону стенки: «Слышал? Это кашель твоей мамы! Она кашляет в ритм нашим стонам, Минхо! Я чувствую себя участником реалити-шоу с рейтингом 18+, где приз — пожизненная терапия. Нам надо пожить каждый у себя. Хотя бы несколько дней. Пусть она переварит тот факт, что её сын не умрёт от любви к парню, а я перестану вздрагивать от скрипа половиц».
Минхо открыл рот, чтобы возразить, но вдруг понял, что Джисон прав в одной вещи: его мать — это не просто случайный свидетель, это живой детектор лжи и морали, которая теперь точно будет анализировать каждый скрип кровати как шахматную партию. Он вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Да ты издеваешься надо мной? — Минхо сел на кровати, глядя на Джисона с таким видом, будто тот только что предложил продать почку на чёрном рынке. — У нас свадьба через неделю, а мой жених собирается сбежать в другой дом? Через дом, Джисон! Метров двадцать по газону — и ты уже у своей мамы под крылышком, пока я тут буду разбираться с приглашениями и цветами без тебя? Я вообще-то планировал медовый месяц начинать прямо сейчас, без отрыва от подготовки, а ты мне — «пожить раздельно»?
Джисон нахмурился и поправил футболку, которая всё ещё сидела на нём как мешок после ночных приключений. — Минхо, ты слышал этот кашель? Она кашлянула через стену, когда я… ну, когда мы… — он махнул рукой в воздухе, пытаясь найти слова, которые не звучали бы как признание в порнографии. — Это было намеренное покашливание! С интонацией! Такое кашляют только матери, которые хотят сказать: «Я всё слышу, я всё вижу, и я уже мысленно пишу жалобу в ООН». Я не могу быть интимным, когда за стеной сидит человек, который кормил тебя кашей и знает, в каком классе ты впервые поцеловал девочку. Это же травма на всю жизнь! У нас будет брак, но с ментальным здоровьем, Минхо. С приоритетами!
Минхо вскочил с кровати и начал ходить по комнате взад-вперёд, как тигр в клетке, который только что узнал, что его переселяют в зоопарк с плохим рейтингом. — Окей, давай разберёмся, — он остановился напротив Джисона, уперев руки в бока. — Ты боишься моей мамы. Это нормально. Она боится, что я испорчу свою жизнь. Это тоже нормально. Но! — он поднял палец вверх, как прокурор, который только что нашёл решающее доказательство. — Мы решили пожениться! Мы заказали кейтеринг, мы купили кольца, мы даже выбрали тамаду, который умеет жонглировать огнём — ты этого хотел, я помню! А теперь ты хочешь провести пару дней до свадьбы в доме через дорогу, как какой-то невестник из девятнадцатого века? Джисон, через неделю мы будем обменяться клятвами и, смею напомнить, планируем провести остаток жизни вместе, а ты боишься одного громкого стона? Ты вообще планируешь молчать на собственной свадьбе? Там будет микрофон, Джисон! И тётя Ми-ён будет плакать!
Джисон застонал и упал обратно на подушку, закрыв лицо руками. — Ты не понимаешь, Минхо. Твоя мама смотрит на меня так, будто я украл её сына из колыбели и теперь пытаюсь продать его в рабство. А я просто люблю тебя, и хочу заниматься этим в тишине, без фоновой музыки в виде кашля разочарования. — Он приподнялся на локте и посмотрел на Минхо с мольбой в глазах. — Дай мне три дня. Три дня, чтобы мы оба переварили этот день. Я приду к тебе на примерку костюма, я буду готовить с тобой список гостей, но я не буду спать в этой кровати до тех пор, пока твоя мама не примет тот факт, что у её сына теперь есть муж. — Он замолк, тяжело дыша, как после пробежки. — Три дня, Минхо. Или я начну подозревать, что ты просто хочешь, чтобы твоя мама стала первым свидетелем нашего медового месяца.
Минхо замер, глядя на Джисона с таким выражением, словно тот только что признался в любви к кимчи с ананасом. Он медленно выдохнул, провёл рукой по лбу и вдруг рухнул на колени прямо перед кроватью, сложив руки в молитвенном жесте. «Господи, дай мне сил не придушить этого прекрасного, но невыносимого человека, которого я собрался назвать своим мужем, — произнёс он с пафосом, достойным сцены из корейской дорамы с бюджетом в миллиард вон. — «Ты сейчас серьёзно? — он подошёл к кровати и рухнул на колени перед Джисоном с таким драматизмом, словно собирался предложить руку и сердце в тысячный раз. — Ты будешь спать один три дня, потому что моя мама кашлянула в неподходящий момент? Через дом, Джисон! Я буду видеть свет в твоём окне из своей спальни и знать, что ты там лежишь и скучаешь, пока я тут разбираюсь с выбором салфеток для фуршета! Ты хочешь, чтобы я каждую ночь смотрел на твой дом с биноклем, как сталкер-одиночка?»
Джисон приподнялся на локте, и в его глазах мелькнула опасная смесь смеха и раздражения. «Во-первых, у тебя нет бинокля. Во-вторых, если бы он у тебя был, я бы вызвал полицию. А в-третьих, — он сел, скидывая одеяло, и посмотрел на Минхо с вызовом, — если через три дня ты мне скажешь, что выбрал скатерть цвета «испуганный фламинго» без меня, я подам на развод ещё до того, как мы получим свидетельство о браке». Но тень улыбки уже играла в уголках его губ, и Минхо, который знал каждую морщинку на лице Джисона, понял, что тот начинает уступать. Он схватил Джисона за руку и прижал её к своей груди, делая максимально жалобное лицо, на которое только был способен: «А что, если я пообещаю, что завтра поговорю с мамой?
Джисон прищурился, как кот, который увидел открытую банку тунца, но подозревает, что это ловушка. — Поговоришь с мамой? — переспросил он, медленно вытаскивая руку из хватки Минхо. — И что ты ей скажешь? «Мама, пожалуйста, перестань кашлять, когда мой жених кончает, это мешает нашему эмоциональному сближению»? Она после такого запрет мне вход в дом и поставит свечку за спасение твоей души. — Он фыркнул и откинулся на подушку, глядя в потолок с видом человека, который только что проиграл спор сам с собой. — Ладно. Один день. Один день раздельного сна.
«Один день, — Минхо произнёс это как заклинание, стоя в дверях с голым торсом и мятой простынёй, намотанной на поясе, как тога древнеримского философа, потерявшего веру в человечество. — Ты возвращаешься завтра к вечеру, иначе я соберу всех твоих войлочных единорогов и устрою им показательную казнь через сожжение на газоне. Я серьёзно, Джисон. Они будут гореть синим пламенем, и ты будешь слышать их предсмертные писки из своего окна». Джисон только закатил глаза, чмокнул Минхо в щёку со скоростью колибри и растворился в утреннем тумане, оставив после себя запах геля для душа и лёгкое ощущение катастрофы.
***
Джисон ушел в кафейню помогать своей маме, а Минхо остался со своей и повел её на экскурсию по Австралии. Ну как «повел» — он включил на ноутбуке документалку про Большой Барьерный риф, потому что мама категорически отказалась выходить из дома, ссылаясь на то, что «австралийские пауки прыгают выше её нервной системы». Джисон пошёл в подсобку за свежей пачкой арабики, потому что утренняя смена в кофейне превратилась в испытание нервов на прочность. Он только потянулся к верхней полке, как дверь за его спиной захлопнулась с таким звуком, будто её захлопнула сама судьба, и он почувствовал знакомый запах одеколона — терпкий, навязчивый, тот самый, который он надеялся забыть. Лукас стоял в проходе, ухмыляясь так широко, будто только что выиграл в лотерею «Бывший, которого никто не звал». — Привет, крошка, — промурлыкал он, делая шаг вперёд, и Джисон попятился, врезавшись спиной в стеллаж с сиропами. — Я скучал. Ты выглядишь даже вкуснее, чем в моих воспоминаниях. Фреди сегодня остался дома, так что никто не помешает. Джисон открыл рот, чтобы выдать что-то остроумное и уничтожающее, но Лукас уже сократил расстояние и прижал его к полкам, запуская руки под фартук, словно они всё ещё встречались и это была норма. — Руки убрал, придурок, — прошипел Джисон, толкая его в грудь, но Лукас был тяжелее и настойчивее, как таракан, который пережил ядерную зиму и теперь требует сахара. — Ой, да брось, — Лукас наклонился и впился в его губы поцелуем, влажным и наглым, прямо в проходе между мешками с зёрнами и коробками с молоком, и Джисон, от неожиданности и отвращения, замер на долю секунды, пытаясь понять, как его жизнь снова скатилась в этот кошмар. — Убрал руки, идиот! — прорычал Джисон, пытаясь вывернуться из его объятий. Но Лукас был непреклонен, его губы снова пытались найти путь к губам Джисона, а руки уже скользили ниже, исследуя ткань фартука. — Не сопротивляйся, Джисон. Я же знаю, что тебе это нравится, — прошептал Лукас, его хриплый голос звучал прямо в ухо. Его пальцы нашли заветную молнию и с лёгким щелчком потянули её вниз. Джисон почувствовал, как холодный воздух коснулся обнажившейся кожи, и в панике попытался застегнуть её обратно, но Лукас крепко держал его запястья. И тут, к своему ужасу и удивлению, Джисон почувствовал, как под тяжестью прикосновений Лукаса его тело начинает реагировать. Неприятное, но неоспоримое желание охватило его, и он почувствовал, как его член напрягся, заставляя брюки натянуться ещё сильнее. — Вот видишь, — промурлыкал Лукас, почувствовав его реакцию, — ты всё ещё хочешь меня. Не лги себе, Джисон. — Я… я не хочу! — выдохнул Джисон, чувствуя, как краска заливает его щёки. — Это… это просто… — Просто то, что ты не можешь контролировать, — закончил за него Лукас, его глаза хищно блеснули. — А я могу. Я могу дать тебе всё, чего ты хочешь. Всё, что Минхо тебе дать не сможет. Он снова потянулся к Джисону, но на этот раз Джисон уже не был полностью парализован шоком. Он вспомнил Минхо, его любовь, их планы. И тогда, собрав всю свою решимость, он сделал то, чего от него меньше всего ожидал Лукас. Но не успел он и слово сказать как услышал, что дверь тихонько распахнулась, и мир рухнул в пропасть. На пороге стоял Минхо который уговорил всё-таки маму прогуляться до кофейни своего жениха. Минхо стоял в дверном проёме подсобки, и время для него превратилось в густой, липкий сироп. Он видел каждую деталь этой чёртовой картины: руку Лукаса на молнии джинсов Джисона, его губы, всё ещё влажные после поцелуя, и — самое ужасное — предательскую выпуклость под тканью брюк, которую невозможно было не заметить даже в тусклом свете лампочки над стеллажом. Мать Минхо рядом тихо ахнула, её сумочка глухо стукнулась об пол, но он даже не обернулся. Его лицо превратилось в каменную маску, за которой бушевал вулкан, готовый разнести всё к чёртовой матери. Он молча развернулся, и его шаги по плиточному полу кофейни прозвучали как похоронный марш для их отношений. Дверь за ним захлопнулась, оставив Джисона в луже ледяного ужаса, и только эхо этого хлопка звенело в ушах, пока Лукас, нахал из нахалов, улыбался так, словно только что провернул сделку века.
