Объект находится под охраной. 2.0

Улица встретила Минхо слепящим послеполуденным солнцем, но внутри у него была чернота космоса. Он слышал за спиной топот ног, прерывистое дыхание, но не оборачивался, пока рука Джисона не впилась в его плечо с силой отчаяния. — Минхо, остановись! Это не то, о чём ты подумал! — выпалил Джисон, его лицо было мокрым от слёз и пота, фартук болтался на шее как позорное знамя. Минхо медленно повернулся. Его глаза, обычно тёплые и озорные, были плоскими, как лезвия. — Я подумал, что видел своего жениха в подсобке с бывшим, у которого рука была в его штанах. А что я должен был подумать, Джисон? Что вы там играли в «угадай овощ»? — его голос был тихим и страшным, лишённым всех красок. — Он напал на меня! Я пытался вырваться! Это просто… реакция тела, она ничего не значит! — Джисон молил, цепляясь за его рукав. — О, значит, это просто физиология? — Минхо искажённо улыбнулся. — Как удобно. Значит, наша свадьба — это тоже просто физиология? Ритуал для успокоения мам и друзей? Похоже, мы поторопились. Возможно, стоит отложить. На год. Или навсегда. Слово «отложить» прозвучало для Джисона громче выстрела. Всё напряжение, страх, стыд и ярость последних дней сжались в нём в тугой раскалённый шар. — Вот оно! — закричал он, и прохожие обернулись. — Ты только и ждал повода! При каждой ссоре, при каждой проблеме — тут же «мы поторопились»! Увидел мерзкую сцену, в которой я был жертвой, — сразу готов разбежаться? Ты не борец, Минхо. Ты бегун. И твой забег — прямо от меня к первому же удобному оправданию! Минхо побледнел. — Ты смеешь говорить мне это? После того, как твой бывший чуть не трахнул тебя среди мешков с кофе? — А ты бежишь! Опять! — парировал Джисон, теряя последние остатки контроля. — Если ты сейчас развернёшься и уйдём, всё кончено. Понимаешь? Никакой свадьбы. Никаких «давай попробуем ещё раз». Я не дам нам шанс в который раз, Минхо. Я устал быть единственным, кто держится за этот чертов недостроенный мост! Мама Минхо вышла из кофейни с лицом, напоминающим смятый бумажный стаканчик, и молча села в пассажирское кресло арендованной машины. Минхо тоже сел в машину даже не посмотрев в сторону Джисона, завёл двигатель, и тишина в салоне стала гуще, чем невзбитое миндальное молоко. Он просто увёз маму, оставив за спиной руины своего счастья, сложенные из мешков с арабикой и предательской молнии на джинсах. А Джисон стоял на тротуаре, и ярость в нём кипела, как забытый на плитке эспрессо. Из-за какого-то недоразумения? Из-за этого наглого Лукаса? Его жизнь, его свадьба — всё разлетелось в дребезги быстрее, чем фарфоровая чашка на кафельном полу. Он чувствовал себя дураком. Брошенным уже в сотый раз.   Он развернулся и с такой решимостью, будто шёл на войну, направился обратно в кофейню. Дверной колокольчик звякнул для него насмешливо. И вот он увидел это. За стойкой, разливала латте мама, а рядом уже стоял Лукас, улыбаясь так сладко, что у Джисона скривило зубы. Мама Джисона смеялась над какой-то его шуткой, и этот звук прозвучал как прямое предательство. Ярость Джисона, чёрная и липкая, нашла наконец точку приложения. Он не думал. Он действовал. Три длинных шага через зал — и его пальцы мёртвой хваткой впились в запястье Лукаса. — Ай! Джисон, что ты…  — Молчи. Идём, — голос Джисона звучал металлически. Он почти волоком потащил упирающегося Лукаса в сторону злосчастной подсобки. Мать вскрикнула, но он уже захлопывал дверь, отрезая их от внешнего мира. В тесном пространстве, пропахшем кофе и грехом, Джисон с силой прижал Лукаса к стеллажу с сиропами. Бутылки задребезжали в тревожной симфонии. В его глазах не было желания — только холодная, расчётливая месть и желание заткнуть дыру собственного унижения чем угодно, даже этим. — Чего ты добиваешься? — прошипел Джисон, держа его.  — Тебя… я знал, что ты не устоишь… — попытался ухмыльнуться Лукас, но ухмылка сползла, когда он увидел выражение его лица.  — Заткнись. Гнев в жилах Джисона пульсировал густой, чёрной арабикой. Он не видел лица Лукаса — перед глазами плясали только кадры: Минхо, разворачивающийся, хлопок двери, его собственная беспомощность. Эта беспомощность теперь требовала выхода, и Лукас, этот живой, дышащий гвоздь, идеально подходил, чтобы вбить её обратно в доску вселенского позора. — Ты думал, что победил? — голос Джисона был низким, без эмоций. Он не отпускал его запястье, а другой рукой потянул за молнию на своих джинсах. Не желание двигало им, а яростная необходимость всё испортить, осквернить, превратить в грязь. Если Минхо уже всё видел таким — пусть оно таким и будет. Пусть это станет реальностью, за которую не стыдно, потому что она отвратительна по замыслу. — Ты думал, это твоя победа? Лукас, опешив на секунду, тут же воспрял духом, приняв его действия за капитуляцию. Его руки обвили талию Джисона, губы потянулись к его шее. — Это наша победа, крошка. Наконец-то ты перестал притворяться. Джисон резко отстранил его голову. — Никаких поцелуев. Делай что пришёл делать и заткнись. Пространство подсобки сжалось до размеров клетки. Воздух, густой от запаха зерен, стал невыносимым. Лукас, ошарашенный, но не сопротивляющийся, повернул его к стеллажу. Контакт был грубым, резким, лишенным какой бы то ни было прелюдии. Джисон впился пальцами в холодный металл полки, смотря в стену, испещренную царапинами. Он ждал, что ярость трансформируется во что-то ещё, что отвращение даст хоть какое-то извращённое удовлетворение. Но ничего. Это было ужасно. Не морально — физически. Каждое движение было механическим, пустым, лишённым даже намёка на страсть или связь. Лукас тяжело дышал ему в спину, его руки скользили по фартуку, и от каждого прикосновения Джисона била мелкая дрожь не возбуждения, а глубочайшего омерзения к самому себе. Он чувствовал себя не участником, а местом действия — заброшенным складом, где кто-то бесцеремонно что-то сгружает. «Вот и всё? — пронеслось в его голове, синхронно со скрипом полок. — Вот это та самая „победа“, которая стоила мне Минхо? Это та самая „физиология“, которая всё оправдывает?» Звуки были отвратительными. Приглушённые стоны Лукаса, скрежет их одежды, гул холодильника с молоком — всё слилось в одну пошлую, жалкую какофонию. Никаких вспышек, никакого забытья. Только гиперреалистичное осознание каждой секунды: вот сейчас он вонзил ногти в ладонь так, что чуть не выступила кровь. Вот сейчас по его спине скатилась капля пота, холодная, как слеза. Вот запах одеколона Лукаса смешался с запахом его собственного страха и кофе, создав новый, тошнотворный аромат — «аромат конца». И самый страшный момент наступил не во время, а после. Когда всё закончилось, и Лукас отстранился с самодовольным вздохом, пытаясь его обнять. Джисон резко дёрнулся, поправляя одежду. Ярость не ушла. Она не трансформировалась. Она застыла внутри него тяжёлым, неудобным булыжником, а поверх неё лёг новый слой — ледяное, кристально ясное понимание. Он ничего не доказал. Ни Минхо, ни себе, ни Лукасу. Он лишь опустошил себя, как опустошают пачку дешёвого сахара, и выбросил в мусорное ведро, стоящее в углу. Лукас что-то говорил, гладил его по плечу, но слова долетали как из-под толстого слоя воды. Джисон обернулся. Его глаза встретились с глазами Лукаса, и в них не было ни злости, ни страсти, ни даже ненависти. Только пустота, огромная, как космос после взрыва звезды. — Всё, — произнёс Джисон хрипло. — Теперь ты получил своё. Убирайся. — Но, Джисон… — Я сказал, убирайся. И никогда больше не приходи сюда. — В его голосе появилась сталь, которой не было даже в самой ярости. — Если я увижу тебя снова, это будет не кофе, а твои зубы на этом полу. Лукас, наконец осознав, что выиграл лишь пепелище, побледнел и, поправив рубашку, поспешно ретировался, оставив дверь в подсобку приоткрытой. Джисон остался один. Он медленно сполз по стеллажу на пол, прислонившись спиной к картонным коробкам. Тишина после всего казалась оглушительной. Он закрыл глаза, и перед ним снова возникло лицо Минхо — не каменное, каким он его видел последним, а обычное, улыбающееся, с морщинками у глаз, когда он смеялся. Из зала донеслись голоса: смех матери и посетителей, шипение кофемашины, обычная жизнь. А здесь, в подсобке, пахло сексом, который был хуже, чем визит к стоматологу-садисту. Он уткнулся лицом в колени. Ярость схлынула, оставив после себя лишь горький, унизительный осадок и одну кристально ясную мысль: что, чёрт возьми, он только что натворил?