Последний, кто меня увидел

«Случайных встреч не бывает. Бывают те, кто запаздывает. И те, кто приходит слишком поздно» — Эрих Мария Ремарк.

      Это занятие, проведённое в вечернее время, — последнее на сегодня.       Учитель закрывает учебник, прижимает его к себе, прощается с классом и выходит первым. Один за другим люди складывают вещи в рюкзаки, шуршат только что выданными листами теста, устало переговариваются насчёт завтрашнего дня и наконец покидают комнату, исчезая до первых рассветных лучей.       Звуки постепенно стихают. Охранник, позвякивая связкой ключей, висевшей на ремне, завершает обход. Внимательно осматривает пустынное пространство, выключает свет и неспеша уходит к себе в каморку, шагая по широкому пустынному коридору к маленькому допотопному телевизору, разбавляющему мёртвую тишину всплесками комедийного хохота за едва приоткрытой дверью. Его чуть слышное мычание себе под нос уносится следом, под конец растворяясь в темноте. Он оставляет его в одиночестве в молчаливой классной комнате.       Здание погружается во мрак.       Он спрыгивает с парты в третьем ряду — своего места, где ему комфортнее всего слушать и наблюдать. Останавливается у окна, смотрит на школьный двор.       В прозрачной глади отражается усыпанное звёздами небо. Он почему-то всегда принимается на них смотреть, — это кажется чем-то важным. Остановив взгляд на необычайно яркой луне, он неосознанно тянет руку, ожидая почувствовать твёрдость оконного стекла.       Ничего не происходит.       Он даже не вздрагивает. Когда-то это жуткое ощущение холода приносило тревогу, а сейчас, проскользнув взглядом по прозрачным пальцам, прошедшим сквозь стекло, он едва различает покалывание.       «Сто двадцать третья. Или сто двадцать четвёртая?.. Чёрт…»       Сбился. С тех пор, как это место перестало его выпускать, он исправно считал количество лун. Раньше счёт помогал — внутри разливалось приятным пятном. Но сейчас что-то идёт не так. Цифры постепенно путаются.       Глубокую тишину разбивает только ритмичный и тихий стук настенных часов. Серая в ночи стена, мусорка, стопка учебников, обычно выдающихся преподавателем английского. Он проводит пальцами по обложке книги чёрт пойми зачем уже в который раз — не чувствует бумаги. Раньше он старался читать — не получалось. Строчки расплывались, мысли путались. Сейчас это просто чёрные знаки, а на доске — белые линии. Завтра у десятого класса итоговый тест.       Он закрывает глаза. Раздаётся только механический стук. Тик-так. Тик-так. Считает. Просто чтобы занять чем-то голову. Просто потому что так надо.       «Сто двадцать третья. Сто двадцать четвёртая».       «Какая разница».

***

      Утром всё по-старому. Не торопясь шагая по коридору третьего этажа, он не поднимает взгляд — толпа привычно течёт мимо непрекращающимся потоком. Лишь изредка кто-то удивлённо ёжится от секундной прохлады и потирает плечи.       Единственное, что он обычно в состоянии увидеть — смазанные силуэты и нечёткие выражения одинаковых лиц. Нет смысла смотреть вперёд.       Преподаватель в строгом костюме выходит из учительской. Рядом с ним тяжелеют ноги, в голове становится по противному пусто, и это заставляет Его ускорить шаг — прямиком к кабинету 11-4. Звенит звонок. Все опаздывающие торопятся на уроки. Впереди — топот, обеспокоенные хаотичные разговоры.       Он не моргает, когда пробегает парочка человек. Останавливается у окна напротив кабинета, потому что так хочется, поднимает тяжёлую голову. Постепенно пространство накрывает тишина, но не та, что ночью, эта — собранная, пропитанная сгустками подросткового усердия. За дверью класса, в который он ещё не вошёл, тишина учебная, напряжённая. И только один звук, — выбившийся, неправильный, — заставляет обратить на себя внимание. Он тихий, будто далёкий, но кажущийся странным – бессвязное бормотание в идеальной тишине коридора.       Один миг — глаза в глаза, в которых плещет ужас.       Он затравленно оборачивается в попытке заметить кого-то за своей спиной, но никого не находит. Движимый отчаянием, делает шаг вперёд, да только и успевает проследить, как парень оседает на пол, по-видимому, теряя сознание.       В секунду невесомое тело прошибает.       Его видят.       Грудь сдавливает. Если бы он мог дышать, то перестал и наконец почувствовал, но всё происходит само по себе. Он осматривается — все в классных кабинетах. Медленно приблизившись, пытается подопнуть парня ногой. Та ожидаемо проходит сквозь. Бесполезно.       «Вот же…»       Цыкнув, он шевелит застывшими в напряжении пальцами, чуть скрючивая, но не сжимая в кулак.       Парень приходит в себя скоро, но он успевает отойти и спрятаться за поворот. Уже из-за угла наблюдает, как прибегает охранник, вокруг собирается несколько учителей, предлагающих помощь. Парень неловко улыбается и лепечет что-то про плохое самочувствие. Ему понимающе кивают, говорят, мол, ничего страшного, ещё неделю можно провести дома, на что получают вежливый отказ.       Пульс противно учащается, когда при осторожном приближении этот парень слегка наклоняет голову, будто что-то там чувствует. Приходится прятаться за чем попало: за стенами, дверьми, спинами… Правда видит? Он дёргает себя за волосы, чтобы остановить поток бессмыслицы, от которой пропали силы. Видит, что дверь в медкабинет, до которого непонятно как добрался, стремительно закрывается, и, втянув живот, расторопно пролезает в оставшуюся щель по инерции. Хотя дверь ему давно уже не нужна.       Медсестра усаживает парня на кушетку и, принимаясь измерять давление, расспрашивает о самочувствии. Тот уклончиво отбивается от вопросов, бормочет что-то об опоздании и подготовке к олимпиадам.       Глубоко и тихо вздохнув, чтобы прийти в себя, он не замечает, как встаёт за спиной медсестры. Наблюдает за парнем в открытую — тот старательно отводит взгляд, рассматривает плакаты на стенах, смотрит в пол — куда угодно, только не в его сторону. Испуг выдаёт бледность лица. Он нервно сминает белую простынь до побелевших костяшек.       Он мог бы поклясться — парень чувствует взгляд. Кожа на затылке должна гореть, но парень упрямо продолжает делать вид, что в кабинете, кроме женщины, никого нет. Что несколько минут назад в коридоре ничего не случилось. Что ему просто стало плохо от переутомления.       — Давление в норме, — голос медсестры выдёргивает его из мыслей. — Может, всё-таки сходишь к врачу? После комы всякое бывает.       — Всё хорошо, правда. Спасибо. Я пойду на занятия.       Он сжимает кулаки. Стоит так близко, что мог бы дотронуться, если бы умел.       Он вроде бы никогда не чувствовал ничего отвратительно похожего на отчаяние, — когда тянешься, чтобы спастись, но пальцы хватают только пустоту, и воздуха не хватает. Но вот это происходит.       «Врёшь. Ты меня видишь».       — Я настолько сильно долбанулся головой?..       Он вздрагивает. Парень подал голос, но будто бы в никуда. Тихая усмешка доводит до мурашек: сначала — по голове, потом — по ногам. В глазах едет и смазывается медицинский кабинет. Чтобы избавиться от неожиданного головокружения, он чуть сгибается.       Он настоящий!.. Иначе как бы торчал здесь всё это время?!..       Он — не плод чужой фантазии! Каждый божий день, когда открывает и закрывает глаза, не чувствуя сна, он видит, мыслит — хоть и спутанно, обрывками, инстинктами, но мыслит!       Его тело — один большой нерв, который пульсирует так сильно, что невозможно терпеть.       Парень встаёт, торопливо благодарит медсестру и почти выбегает из кабинета. Он смотрит ему вслед. Внутри что-то болезненно сжимается — не от пустоты, к которой уже почти привык, а от чего-то разрушительного.       Но «это» хорошо. «Это» лучше, чем пустота.       Он выпрямляется, проводит рукой по лицу — жест, оставшийся со времен, когда ещё мог чувствовать прикосновения. Смотрит на дверь, за которой скрылся тот парень.       «Прости, но… — шепчет он в тишину опустевшего кабинета. — Я… не могу…»