Последний, кто меня увидел

«То, что ты любишь, остаётся с тобой. Не в том смысле, что ты помнишь это. А в том смысле, что это врастает в тебя» – Донна Тартт

      Это была его первая ссора с родителями после комы. Конечно, не такая, как у многих подростков: без криков, хлопков дверью и колких фраз. Джисон честно аргументировал свою позицию, обстоятельно, как ему казалось, парировал на любой выпад, но, как обычно, победил авторитет взрослого. Он мог бы чисто гипотетически сбежать из дома, чтобы показать независимость, но так поступил бы, скорее, Джунсо.       Да, спор по поводу состояния здоровья содержал больше эмоциональной составляющей, чем планировалось: раздражение растирало плечи, излишняя взвинченность поднимала на ноги и заставляла ходить взад-вперёд.       Но Джисон остаётся, потому что побег — это признание поражения. Если не можешь поменять действительность, найди другую территорию интеллектуального насилия. На дня три-четыре он будет изолирован от любой возможности взаимодействий с Минхо. Разговор с его родителями также откладывается. И несмотря на это он снова копается в научных статьях параллельно с выполнением домашней работы.       Его блокнот превращается в поле боя. Как бы он не свыкался с тем, что Минхо находится рядом как слепое пятно, его мозг не может принять пустой факт его существования. Как только голова касается подушки после первого дня домашнего обучения, мысли накатывают тучами, заслоняя светлую надежду на спокойный сон.       Каждое предположение, выдвинутое за несколько дней, — мина, на которой не составит труда подорваться, и Джисон уже по горло вырыл себе яму. Слова выводятся без намёка на сомнение, но в ту же минуту, обработанные придирчивым мышлением, тонут под слоем чернил.       Подобную черту Джисона можно было назвать дотошностью, но он бы предпочёл иное объяснение — привычка. Решение задач предполагает учитывание всех переменных, иначе ответ окажется неверным. И даже если случай Минхо — тот, с которым не работает привычная логика, а переменных бесчисленное множество, это означает только одно: формула пока неизвестна, но она есть. Если Минхо есть, значит, есть причина. Его память чем-то блокируется, но триггеры всё возвращают в неведомом порядке и способе. В этом система. А систему можно понять. Это чуть ли не единственное, что Джисон умеет лучше всего.

***

      Не замечая одышки, раскрасневшийся Джисон кидает рюкзак на свою парту, около которой находит Минхо. Тот с ногами залез на соседнее рабочее место, и перестаёт быть застывшей фигурой только тогда, когда на горизонте появляется Джисон. Чуть склоняет голову в знак приветствия.       Они не виделись четыре дня. С вечера родители увидели Джисона в полной готовности взаимодействовать с миром. Его азарт был виден из космоса. Если бы они знали, что их сын построил у себя в голове…       — Что случилось?       — Всё случилось!.. — искренне выпаливает Джисон, и тут же боязливо поджимает плечи и оглядывается, но в классе ещё пусто.       Не потому, что все вышли на перемену, а потому, что время в этих стенах ещё не начало свой отсчёт. Доска ещё чистая, нос улавливает запах мела и дерева. Солнце только-только касается подоконников, и свет лежит на партах бледными, неровными прямоугольниками. Этот свет проходит сквозь Минхо, не задерживаясь, поэтому кажется, что он сверкает и почти тает.       После того, как убеждается в своём одиночестве, Джисон продолжает, но на тон тише:       — Я думаю, ты можешь всё вспомнить.       Почти не двигаясь, Минхо обводит его взглядом, который каждую милисекунду приобретает оттенок непонимания. Не этого он ждал прошедшие дни. Ждал ли чего-то вообще?.. Только он размыкает губы, как у Джисона напрягается нутро. Ещё немного, и воздух перекроет.       — Как?       Вопрос срабатывает, как спусковой крючок. Джисон ни с кем не делился собственными суждениями, и сейчас его вряд ли получится заткнуть. Он с грохотом опускается на стул, потрошит поставленный на парту рюкзак и, достав блокнот, выбрасывает сумку на пол.       — Конечно, это всё на самом деле сложнее, но я постараюсь объяснить понятнее, — Джисон выдыхает, как после спринта. — Смотри, — он открывает чистый лист в блокноте и проводит ручкой линию. — Это твоя жизнь «до».       Он указывает пальцем на левую сторону от линии, рисует там ровный круг, подписанный как «живое тело». Потом, с правой стороны неряшливо намечает круг неровный, с рваными краями, почти распадающийся.       — А это — «после». Закон сохранения информации: она не может исчезнуть бесследно. Только меняет форму. Ты не исключение. Ты — информация. Твоя личность, твои воспоминания, твои страхи — это всё данные.       — Данные?       — Да. Как файл. — кивает Джисон, не поднимая головы. — Когда твоё тело умерло, этот файл не стёрся — он перешёл в другое состояние.       В классе тихо. Только Джисон дышит часто, с присвистом. Минхо сидит неподвижно, но его контуры дрожат, как нагретый воздух.       — Есть теория, что мозг создаёт электромагнитное поле. В нём закодирована личность. Когда тело умирает, поле может какое-то время сохраняться. Особенно если есть сильные эмоции — страх, боль, несправедливость. Они работают как батарейка.       — Поле… я?       — Может быть, ты — электромагнитный след, который постепенно угасает, если его не подпитывать.       Джисон грубо зачёркивает рваный круг, несколько раз, так, что чернила ложатся слоями, и поверх, на получившемся пятне, ставит жирную точку.       — А это я. Наблюдатель...       Он на секунду останавливается, чтобы обдумать кое-что, и спрашивает Минхо, надеясь на то, что получит чёткий ответ:       — Когда ты впервые меня увидел, что произошло?       — Я… не знаю. Внутри что-то щёлкнуло.       Да! Теория обретает доказательства!       — Правильно! Потому что до этого ты был в режиме «меня нет». Частица не существует в конкретном месте, пока на неё не посмотрят. Когда я посмотрел на тебя, твоя волновая функция схлопнулась. Ты перестал быть везде и сразу. Стал конкретным. Каждый раз, когда тебя вижу, когда говорю с тобой, — я даю энергию.       Съёжившись, будто ему становится некомфортно от таких метафор, Минхо долго и испытующе смотрит на него. Этот взгляд чувствуется спиной, по ней тут же сползают мурашки. Джисон задирает голову, когда Минхо незаметно подходит, протягивает руку, хочет прикоснуться к схемам, но пальцы проходят сквозь страницы, не встречая сопротивления, и рука отдёргивается, будто от ожога.       Их взгляды пересекаются.       — Ты меня… схлопнул? — слово даётся Минхо с трудом.       — Не знаю, это помнишь только ты, но, похоже, по какой-то причине без меня ты бы не стал собой, — Джисон поджимает губы и кивает, а затем переворачивает страницу, и появляется новый рисунок: два очертания мозга. Один — плотно закрашенный, другой — пунктирный, почти прозрачный. — Теперь к воспоминаниям. Это — нейронное эхо. У тебя нет мозга, но есть… память тела. И она хочет чиниться.       — То есть? — от непонимания голос Минхо становится немного жёстче и глубже.       — Мозг живого человека умеет чинить себя. То же работает и с тобой. Каждый раз, когда злишься, когда вспоминаешь, когда просто смотришь, тобой неосознанно воспроизводятся старые нейронные связи, — объясняет Джисон. — Или что-то вроде них.       Он чертит линии между двумя очертаниями, соединяя их в паутину.       — Видишь? Ты не просто существуешь. Ты строишь себя заново. Даже если пока сложно распознавать сигналы. Физически это выглядит как мерцание и искажение. Может быть что-то ещё, но я пока не заметил.       Джисон плавно откидывается на спинку стула. Некоторое время они находятся в полной тишине. Для одного она — лёгкое наслаждение научным трудом, сбрасыванием тяжести с плеч, потому что наконец-то что-то становится объяснимым, а для другого — тяжёлое осознание того, что происходит. Минхо слегка хмурится. Его мутный и растерянный взгляд мечется из одной стороны в другую. Свет из окна становится ярче и давит на веки. Вопрос приходит мгновенно.       — А почему ты?       Хотелось бы, но у Джисона всё ещё нет вменяемого ответа. Возможно, Джисон настолько расслабился после аварии, что просто-напросто видит то, на что настроиться здоровому человеку не под силу… Или просто сработала вероятность. Но так как он и сам не понимает, путать Минхо он не собирается.       — Не знаю. — от безысходности проводит рукой по волосам.       — Помогаешь… проявляться?       Джисон замирает. Сморит в потолок, не замечая, дышит или нет.       — Ты понимаешь, что становишься осознаннее? Прямо сейчас. Ты строишь логические цепочки.       Минхо молчит, только сжимает кулаки. Если бы Джисон видел не только его затылок, то что бы это было? Выражение его лица меняется? Оживает? Или Минхо остаётся статичен? Его начинают задевать слова? Если приглядеться, контуры Минхо дрожат.       — Да, ты прав. Проявил. Как пользователь, который случайно открыл этот файл и теперь не может закрыть.       — Что будет, если «закроешь»?..       Похоже, что Минхо теперь осознаёт чуть больше. Джисон медлит с предположением. Он тоже думал об этом.       — Не знаю. Может, ты исчезнешь. Может, перейдёшь в другое состояние. Может, просто перестанешь быть «собой». — Джисон встаёт на ноги, огибает Минхо и смотрит прямо в глаза; те и правда будто бы приобрели живой блеск. — Но пока я тебя вижу — ты есть. И этого достаточно.       — А если ты всё-таки перестанешь на меня… смотреть? — Минхо запинается, отступает на шаг, обхватывает плечи руками.       — Могу не смотреть, — быстро соглашается Джисон. — Но не буду.       Он кивает в сторону раскрытого блокнота. Минхо повторяет траекторию движения. Жирный слой исписанных листов выглядит тяжело и внушительно.       — Это записано. Четыре дня. Семь зачёркнутых версий. Это — восьмая. Теория В. Рабочая. Я обдумал всё, пока был один. Если твои эмоции, которые плохо помнишь, настолько сильны, что привязали к одному месту, то просто так ты не исчезнешь. А я не настолько тварь, чтобы это игнорировать.       Да, Джисон слабо может понять, что с Минхо. Он совсем не знает, что произошло и как трудно это вспоминать, но иногда нам просто необходимо делать то, что страшно.       Люди всегда были его слабой стороной. В них нет той логики, которая хранится в формулах и чётких данных. Задачи решаются, а человеческие действия и реакции не вплетаются ни в одну жёсткую схему. Что родители, что брат… Минхо пока разгадывается. Но долго ли это будет происходить?       Блокнот, в котором находится весь его труд, — от первых гипотез про галлюцинации до восьмой теории о существовании Минхо — закрывается незадолго до того, как слышатся первые шаги прибывающих в школу школьников.

***

      После обеда Джисон чувствует себя отдохнувшим. Сейчас, когда хотя бы что-то стало яснее, немного легче решиться на дальнейшие действия. Разговор с родителями… Как бы эта мысль не приносила дискомфорт, Джисон уверяет себя, что это один из оставшихся путей выяснения информации.       Он косит взгляд на идущего рядом по коридору Минхо. Как натолкнуть его на триггеры? Что вообще может ими быть? Да что угодно! Минхо резко тормозит, исчезает с поля зрения, и Джисон недоумённо замедляет шаг. На стене, куда смотрит Минхо, плакаты, нарисованные учениками. Он поднимает руку, медленно ведёт пальцем по воздуху, будто что-то не нравится, но не говорит ни слова. Разглядывает.       Джисон подходит ближе. Девушка с книгой, дерево, солнце в углу.       — Ты чего? — шепчет он, оглядываясь по сторонам, чтобы никто не заметил.       — Я... не знаю. Просто… Смотрю.       Его контуры дрожат вдруг иначе, чем обычно. Не беспорядочно от боли, а будто от чего-то другого — мягко и плавно. Джисон открывает рот, но дверь кабинета, расположенная рядом со стендом, распахивается. Оттуда выходит учитель. Джисон дёргается, делает шаг в сторону, похолодев от испуга, но учитель проходит мимо и только кивает. Джисон расторопно отзеркаливает и облегчённо выдыхает, когда остаётся незамеченным. Только он собирается подать голос, как замечает, что Минхо уходит дальше по коридору. Приходится его догонять. Бег. Одышка. Физическая подготовка. Брат.       — Мой брат, — напоминает Джисон, едва останавливается и опирается рукой о стену около Минхо, запрыгнувшего на подоконник самого последнего окна в коридоре. — Джунсо. Ты его помнишь?       Внимание Минхо направлено на вид за окном, но он слышит. Его контуры подрагивают. Вот он. Триггер. Джисон встаёт рядом, кладёт ладони на подоконник и зовёт так, будто они беседуют о погоде:       — Минхо?       — Не помню. — Его губы поджимаются, пальцы сжимают край подоконника. — Но, когда ты говоришь о нём… мне становится не по себе.       — В каком смысле?       — В прямом. — Минхо меняет положение тела: облокачивается спиной на окно, сцепляет руки, лежащие на ногах, в замок. — Просто… не по себе. Хочется исчезнуть.       Челюсть Джисона сжимается. Отражение Минхо в стекле ещё прозрачнее, чем он сам. Позади него плывут облака. В горле застревает ком. Он проводит по шее рукой, чтобы избавиться.       — Ладно. — Он делает вдох. — Я договорился с твоими родителями. Встречусь с ними послезавтра.       Напряжение гремит в ушах. Минхо невозможно сделать больнее. Ему и так хуже некуда, но Джисон всё равно медлит со словами.       — Ты не помнишь, как они выглядят, — продолжает. — Но, может быть, если я…       Он замолкает, так как чувствует неладное. Воздух слева от него становится плотнее, как будто само пространство сжимается в комок. А потом — резкое, рваное мерцание.       Минхо перекашивает, как плохое изображение. Он без звуков сгибается и прикрывает уши руками. Джисон впервые видит такое его состояние, поэтому застывает на месте. Когда до ушей доносится слабый стон, руки тяжелеют. Да даже если бы тело могло двигаться, как ему помочь? Что можно сделать? Что сказать? Теория не даёт инструкции.       — Минхо?       — Она плакала. — Голос тихий, почти беззвучный, надломленный, слышимый сквозь частые вздохи-помехи и сжатые зубы. — Больно, Джисон. Голова…

      02.04.26.

      23:56. Дом. Память Минхо функционирует не на уровне фактов, а на уровне ощущений. Голос, дискомфорт, искажение контуров — это не воспоминания в классическом смысле, а активация следовых реакций, запечатлённых в структуре его «остаточной субстанции».       Триггеры:       1. Имя «Хан Джунсо».       Реакция: дискомфорт, сжатие, «не по себе».       Интерпретация: Минхо не идентифицирует Джунсо как угрозу, но фиксирует аномалию.       Возможная гипотеза: Джунсо был участником события, которое Минхо не может воспроизвести, но тело (или его информационный эквивалент) сохранило маркер опасности.       2. Упоминание родителей (без конкретики).       Реакция: сгибание, прикрытие ушей, искажение контуров.       Интерпретация: наиболее сильный из зафиксированных триггеров. Вызвал спонтанное воспроизведение слуховой информации — голос матери. Гипотеза: эмоциональная память (боль, страх) закодирована глубже семантической. Минхо не помнит лиц, но помнит звук.       3. Визуальный стимул — плакат/рисунок на стенде.       Реакция: остановка взгляда, моторная имитация, изменение характера мерцания.       Интерпретация: реакция отличается от предыдущих — нет дискомфорта, нет распада. Минхо демонстрирует фокус внимания, возможную попытку анализа. Гипотеза: рисунок как стимул активирует не болевую, а иную эмоциональную память. Требуется уточнение.

***

      Джисон приходит раньше, чем запланировано. Ему не сидится в школе. За грудной клеткой копошится неприятное неудобное ощущение, будто тело ему не принадлежит. Он выбирает столик у окна, крутит в руках чашку с остывшим чаем, который даже не отпил от накатывающей из-за скорой встречи тошноты.       Как назло, голова отказывается работать, хотя всего несколько часов назад всё было хорошо. Ни одна мысль не приводит в чувства. Он впервые не знает, что скажет. Не знает, как смотреть в глаза людям, которые потеряли сына. Воспоминание и реакция Минхо делали только хуже.       Он неосознанно трясёт ногой, пододвигает блокнот, уже выложенный на столик, ближе, листает, закрывает. Через несколько секунд снова повторяет действия, быстро пробегая взглядом по строчкам.       Уже четвёртый раз открывающаяся дверь наконец впускает тех, кого так долго ждут. По одному взгляду всё становится на свои места. Минхо слишком на них похож. Их взгляды идентичны.       Джисон хватает блокнот, сжимает между вспотевшими ладонями и вскакивает на ноги. Ловит взгляд матери Минхо, такой же усталый и вымотанный, как у сына.       — Здравствуйте, — он низко кланяется, видя перед собой только пол, и ждёт, когда что-нибудь скажут в ответ.       — Здравствуй, — глубокий мужской голос слегка хрипит, но он приятный, почти отеческий. — Присаживайся.       — Спасибо, что согласились встретиться, — начинает он, когда мужчина и женщина садятся напротив.

Petricor

Ludovico Einaudi, Daniel Hope

      Мать Минхо оглядывает его, и Джисон по инерции замечает, как покраснели уголки её глаз, как искусаны обветренные губы. Он громко сглатывает вязкую слюну, выпрямляется в спине. Его оценивают. Пока не спрашивают, но явно не понимают причину его прихода. Но она мучает его недолго — переводит взгляд на окно. Джисон ожидает услышать голос, но до него доносится тихая застывшая боль, которая кажется ему смутно знакомой, переворачивающейся в желудке, как во сне:       — Вы сказали, что пишете о нём. Что Вы хотите знать? Он умер. Школьный проект его не вернёт.       Сердце заходится, как только мозг улавливает смысл сказанного. Джисон собирается с мыслями, переводит взгляд с матери на отца, выдерживая паузу. Блокнот, не выпускаемый из рук, не спасает. Он его видит. Минхо ещё не исчез. Он в школе.       — Я просто хочу, чтобы о нём помнили, — тихо, но твёрдо говорит.       Женщина прикусывает губу. Отец Минхо накрывает её руку своей, и они переглядываются. Джисон становится свидетелем немого диалога людей, которые ещё не свыклись с новой реальностью. Мужчина ободряюще кивает.       — Каким он был?..       Мать говорит после паузы, кажущейся слишком длинной, — сначала тихо, спокойно. Внимательно слушая, Джисон не упускает ни одной фразы, оставляет на чистой бумаге. О том, каким Минхо был в детстве. Как любил рисовать, каким неуёмным был, как они смеялись над его неудержимой фантазией.       Но голос предательски вздрагивает и оседает эхом в голове. Она замолкает, сжимает губы, пытается продолжить, и не может. Джисон резко опускает глаза, видя, как по её щекам скатываются слёзы. Он перестаёт писать, сжимает ручку так, что костяшки белеют. Грудь сдавливает до щемящей боли.       — Извините, — шепчет она. — Я не могу…       Отец Минхо обнимает её за плечи.       — Иди, — тихо говорит он ей на ухо. — Я сам.       Становится неудобно сидеть. Джисон привстаёт и едва кивает матери Минхо, когда она, утирая рукавами кофты лицо, выходит в туалетную комнату.       Чужое горе забирается под кожу всё глубже. Вот чего он боялся. Вот что могло его остановить, но уже слишком поздно.       — Извините, — Джисон прерывает тишину. — Я…       Он хочет продолжить, но голос не слушается. Ему трудно хоть как-то заставить себя говорить.       Отец Минхо понимающе смотрит на него. Потом отводит взгляд. И Джисон видит, как и его глаза покраснели. Он не этого хотел… Он может помочь. Он сделает это.       — Извините, — пристыженно выдавливает Джисон.       — Ничего. — Мужчина хлопает себя по ногам, делая вид, что может продолжать. — Ты не виноват.       Через некоторое время, кажущееся пыткой, он опускает напряжённые плечи и продолжает.       — Он был хорошим сыном. Всегда. Для нас. Даже несмотря на то, что о нём говорили в школе. Мы знали, что ему там трудно. Но потом он сказал, что всё наладилось. Думали, справится.       — А что о нём говорили? — осторожно спрашивает Джисон, как только улавливает паузу.       — Разное. — Отец Минхо качает головой. — Странный. Не от мира сего. Рисует всякую ерунду. Но мы-то знали…       Он не договаривает. Тянется в карман брюк и достаёт свёрнутый листок бумаги, который протягивает Джисону.       — Джыну не знает. Но я подумал, что, если ты и правда хочешь о нём написать, тебе пригодится.       Протянув руку, подхваченную под локоть, Джисон благодарит и осторожно разворачивает сложенный вчетверо листок, будто он может рассыпаться прямо на его глазах.       Взгляд приковывается к содержимому. Джисон застывает.       Перед ним платформа метро. Он узнаёт её. Не по надписям, не по деталям — по настроению. Она находится рядом с этим кафе. Жёлтая предупредительная линия, чуть стёртая, с неровными краями. За ней глубокая чернота путей. Свет фар ещё не виден, но его отблеск уже лежит на рельсах — длинных, вытянутых бликах, уходящих вдаль.       Слева — женщина с чёрным зонтом. Она держит его под мышкой. Вторая рука засунута в карман пальто. Она смотрит не на поезд, а куда-то в сторону, за пределы рисунка. Её лицо не прорисовано детально. Только намёк на скулы, впадины под глазами, край губ. Она не грустит. Она устала. Джисон знает эту усталость. Он видел её в зеркале.       Справа — мужчина в кепке. Чуть ссутулившись, он читает книгу. Страницы изогнуты, пальцы нервно сжимают корешок. Лица также не видно. Только край кепки и прядь волос, выбившаяся из-под неё.       На заднем плане несколько человек. Силуэты. У них нет лиц. Только позы: ожидание, застывшее в телефонах, в опущенных плечах, в ногах, переступающих с пятки на носок.       Фонари на станции дают жёлтоватый, чуть болезненный свет. Он падает на лица, на плечи, на край платформы. Тени глубокие, почти чёрные, но не резкие. Они перетекают одна в другую. Блик на рельсах — это нетронутая бумага. Он не закрашен, и от этого свет фар кажется настоящим, почти ослепляющим.       Замшевые ботинки женщины с потёртыми носами. Кеды мужчины, зашнурованные небрежно. Рука девушки, стоящей в стороне, сжимает край сумки — косточки пальцев белеют. Под ногой мужчины лежит скомканная газета. Край страницы загнут, видна дата, но не прочитать.       Рисунок говорит шёпотом. Нет драмы, нет жестов, нет криков. Только люди, которые ждут. Каждый в своём мире, но всех их объединяет одно — пустота. Пустота в глазах, в позах, в том, как они держат сумки, как смотрят в одну точку. И в этой пустоте — жизнь. Настоящая, без прикрас. Без счастья, без трагедии. Просто жизнь.       Джисон проводит пальцем над краем рисунка, не касаясь.       «Он не пытался сделать его красивым. Он сделал его честным».       И в этой честности содержится всё. Боль. Одиночество. И тот факт, что Минхо видел мир иначе. Не таким, каким его хотят видеть, а таким, какой он есть.       — Это… — Джисон вскидывает голову, не стесняясь, заглядывает в глаза напротив. — потрясающе!.. Это не ерунда. Это талант. Мало кто…       — Правда?       Мужчина перебивает, улыбается, почти смеётся. Джисон никогда бы не подумал, что можно так тепло улыбаться незнакомому человеку. Глаза отца искрятся. Он гордится своим сыном. Очень сильно. И Джисону ничего не остаётся, кроме как заворожённо кивнуть.       — Правда.       — Это только набросок. Он много рисовал, — говорит отец. — Везде. На тетрадках, на обоях. Горел этим. Мы ругались, а теперь…       Глаза Джисона щиплет. Силуэт напротив смазывается. От неожиданности он пугается, дотрагивается до глаз, и только когда чувствует кончиками пальцев тёплую врагу, понимает, что с ним.       — А в школе? — шмыгает носом, пытаясь взять себя в руки. — Учителя ругали за это?       — Ругали.       Женский голос пугает, хоть и звучит мягко. Он стучит в висках. Тёплый, чуть хрипловатый. Джисон оборачивается, будто ошпаренный. Там стоит мать Минхо, только что успокоившаяся. Она видела? Слышала? По крайней мере, Джисон теперь для неё как на ладони. Она говорит так, будто Джисон знал её всю жизнь. Стоит ухватиться за это ощущение, как оно ускользает от него, оставляя только смутную эмоцию, которую сложно назвать, скользит где-то на границе памяти, задевает, но не даётся. От этого никуда деться, но и объяснить не выходит.       — Дошло до похода к директору. А потом он потерял равновесие на лестнице.       Она кладёт руку на его плечо и ощутимо сжимает. У Джисона дёргается подбородок. Щёки обжигает.       — Спасибо, что пришёл. Наш сын был самым лучшим.