Держи, держи и отпусти

      — Вот хмурый, отвезёшь.       — Почему я должен везти? Тем более так далеко? Обычно все сами приходят, — Лёша протер сонные глаза, забрал протянутый коробок.       — А это вообще тебя ебать не должно. С каких пор от денег отказываешься, Лёшенька? — женщина, стоя у плиты, повернулась к нему и подняла брови. — Тебе ещё за комнату платить, так что вперёд и с песней.       Лёша отвернулся от неё, облокотился бедром о стол. Марина приняла его, когда он нуждался в жилье, дала комнату за небольшую цену, подогнала работу. В начале лета, когда переехал сюда, относился к ней терпимо, потом понял, что за человек. Иногда ему казалось, что употребляет она так же, как те, кому они продают, хотя была беременной. Муж её, Вадим, торговал наркотой, был не последним тут человеком, но всё же до авторитета ему было далеко. Пили они много, дрались часто, но Лёша старался не вникать. Ему главное дело своё сделать и деньги получить.       Общага кипела жизнью с утра, женщины приходили на кухню готовить поесть, мужчины курили у окон, кто-то собирался на работу, кто-то продолжал пить. Дети бегали по этажу, со стола крали еду под шумок, смеялись, один из них чуть не попался Лёше под ноги, когда он пошёл к выходу.       — Это дорогой клиент, так что будь вежливым.        — Кто?        — Вадим не сказал кто, но я тебя предупредила, — улыбнулась, поднося ко рту сигарету. — А, и с именем не ошибись, Космос, что ли, его звать… — нахмурилась она.       — Космос? — Марина лишь пожала плечами.       В груди зашевелилось что-то, уперлось в горло. Страшно не знать, к кому едешь, особенно если везёшь героин. Люди обычно приходили сюда сами, за своё время он успел повидать тут наркоманов. Ездить же и отдавать — другое. Вадим говорил, мол, так платят больше, так что заставляли иногда Лёшу отвезти и взять деньги. Он посмотрел на потертый коробок от спичек в руке и закусил губу.       Не понимал, с каких пор «дорогие» употребляют эту дрянь, в приоритете у таких обычно стоял кокаин. Но всё одно — яд, начинают только с кокаина, с табакерки, в которой аккуратная ложечка, трубочка и лезвие. И всё красиво поначалу, весело, потом вон к ним в общагу приходят, и там уж не до ложечек с табакерками, там бы скорее унять ломку и руки, что ходят ходуном.       Лёша прошел по узкому длинному коридору общежития, тут местами темно, перегорели старые лампы. Около стен стояли коляски, детские велосипеды, тумбочки ненужные, пакеты с вещами. Несло яичницей с кухни, из комнат перегаром, затхлостью, пылью. Неподалеку слышна ругань мужчин, их споры и смех. Лёша обходит всех, кто стоит на пути, не смотрит в глаза.       Он старался не отсвечивать и быть тише воды и ниже травы. Не хотел причислять себя к трусам, но и чёт смелости в нём нельзя было заметить. Лёша с детства таким себя помнил, да и бабушка не стремилась исправить это в нём: растёт, главное, ест, а остальное уж не важно. Уверенность и смелость пахла незнакомо, как запах моря, на котором никогда не бывал.        На улице зима провожала осень. Скоро наступят морозы, повалит воздушный снег, сугробами заметет дорожки. Зима веяла мятой, конфетой «Холодок», варежками шерстяными, кожаной курткой и первым снегом. Солнце больше не будет греть, день станет короче, а ночь длиннее. Зимой было жить сложнее, это время у него ассоциировалось с голодом, сонными днями. Скоро холод, от которого тело покроется мурашками, руки станут красными сухими, и от мороза заколет в носу.       Летом ему исполнилось восемнадцать, позади выпуск из детского дома, экзамены, школьный выпускной, неудачное поступление. Позади детство, впереди целая жизнь, юность, которая пахнет неизвестностью, виной за ошибку, опытом, желанием жить достойно. И в то же время пахнет как весна — поцелуем первым, сиренью, робостью, тревогой перед экзаменами, травой зеленой и желанием познать новое.       Он думал, жизнь его изменится, как он выпустится из детского дома. Поступит, найдет работу, жить научится нормально, как все, встретит девяносто шестой новый год достойным. Но всё не так сложилось, новый год уже скоро, достойным он не стал. Денег у него почти никогда нет, куда хотел, он не поступил, а жизнь его ещё ничему не научила, раз он сжимает коробок в кармане куртки.       Лёша ехал к бандиту. В автобусе поджимал замерзшие пальцы ног, смотрел в окна. Таких он стороной обходил, как только замечал дорогой внешний вид, смурные лица. Убить — как расплюнуть, изнасиловать по прихоти. У них около детского дома девочку с его группы так и забрали, с парадного прямо затолкали в машину, кричала она ещё жутко так, а не помог никто. На ум имя Саша Белый приходит, и сердце бьётся чаще. Тот же Вадим был хоть и мелким барыгой, а вёл себя как бандота похуже многих, отсидел за убийство, вышел, теперь считал, что мир под его ногами.       Когда он подходит по нужному адресу, то закуривает, озирается по сторонам. Себе не признаётся, что руки начинают дрожать, как только замечает на входе охрану. Рядом тут машины в строчку, и он боится представить, сколько они стоят и кто на них может разъезжать. Ему не хочется идти ближе, но ноги ведут сами, деньги важнее страха.       — К Космосу? — встречает его хмурый мужчина.       — Да.       — Он предупреждал, за поворот зайди, он сейчас подойдет.       Лёша кивает отстранённо и уходит. Лучше бы посрался в край с Мариной, чем лезть к новым русским. Лучше не говорить лишнего, жизнь его собачья ничего не будет стоить.        — Пацан? — Лёша обернулся на басистый голос, осмотрел Космоса. Достал коробок без приветствий и лишних слов.        Космос полез в карман тёмного плаща, руки у него дрожали, он шмыгал, сразу видно — ломает. Лёша такое не раз видел, взгляд бегает, резкие движения, даже приличная, дорогая одежда не помогает исправить его вид. Однако Космос ещё не потерял себя, от него ещё не пахло специфическим мерзким запахом уксуса. Не сожрал его ещё героин, видимо, он только-только переходит на него.       Космос копается во внутреннем кармане, всё не может достать деньги. Лёша успевает разглядеть его и задний двор, переступает с ноги на ногу. Если не получит денег, то Вадим даст ему по самое не балуй, но ведь и требовать начать у Лёши яиц не хватит.        — Космос? — позади его покупателя послышался голос.       Лёша скользнул взглядом, но тут же отвернулся. Мужчина вышел из здания, спросил что-то у охраны и приближался к ним. Космос даже не услышал, а Лёша не стал говорить, закусил щеку и засунул протянутую руку в карман. Мужчина толкнул Космоса плечом. Он дёрнулся, как тот, кому есть что прятать. Коробок давно убрал, вот только не рассчитался.       — Ты Марине скажи, что в последний раз в долг ей даю, — наклонил голову в бок Космос.        Лёша вопросительно поднял брови, потом кивнул и забрал протянутые деньги под взглядом мужчины рядом. Тот наблюдал, явно пытался понять то скрытое, что витало в воздухе. На них Лёша смотрел снизу вверх, был ниже обоих.        Мужчина поймал его взгляд, улыбнулся, тогда холодок коснулся спины, и это заставило отвести глаза. Ладони вспотели, их обдало ветром с запахом табака и дыма машин. Зелёное пальто, галстук красный, голубые глаза, пистолет за ремнём отпечатались в памяти как следы обуви на свежем бетоне.        — Я пойду? — выпалил Лёша.        — Иди, — ответил мужчина за Космоса, тот уже не пытался говорить и отвечать, понял, что его раскрыли.       Лёша развернулся, не желая оставаться тут ни секунды, захрустел по снегу ватными ногами. Холодной шеей ощущал чужой взгляд, но дышать всё равно стало легче. Ненароком услышал разговор.        — В долг, да?       — Ну да! Что ты мне сделаешь? Не веришь? — Космос срывался на крик.       — Да ничего, блять, прекрати этой дрянью травиться! — Лёша ускорил шаг.        Бабушка ему рассказывала, что мать его тоже употребляла. Но он того не видел: она с деревни уехала в Москву, когда ему полгода было. Там нашла себе кого-то, с кем в радость жизнь делить, ну и пошло-поехало. Бабушка ездила в город, ругалась с ней, плакала, но разве смогут слёзы матери победить зависимость? Вот и мужчина этот в зелёном пальто тоже не победит.        В общаге, поднимаясь по лестнице, понял, что не посчитал, сколько заплатил ему Космос.       — Он должен был полтинник дать! Хули тут сорок косарей? — Вадим совал Лёше в лицо деньги, дышал перегаром, от которого становилось тошно.        — Я не знаю! Что бы я ему сказал? Требовать с него? — ответил Лёша. — Тебе надо — ты и требуй у него, блять! — но тут же пожалел об этом.        В нос прилетело с размаху, не успел он даже глазом моргнуть. На секунду в ушах зазвенело, выступили горячие слёзы. Он отлетел, но на ногах удержался. Марина позади него прикрыла рот и ахнула. Громко топая и вытирая кровоточащий нос, Лёша пошёл в комнату. Завалился на постель и прикрыл глаза, кровь текла как ненормальная и запачкала руки.       Плакать не хотелось. Хотя раньше он плакал, в детском доме получал от старших, бывало, потом рыдал ночью, чтоб не слышал никто, кусал подушку. Через время было легче, вот только рожи те он до сих пор с ненавистью вспоминает. Но пора перестать копить обиды. Ни к чему хорошему это не приводит. Ему ведь в следующем году девятнадцать — пора становиться взрослым, понимающим человеком. Хотя к чему понимание, когда бьют без повода, издеваются. Это он виноват, что, будучи парнем, не сумел за себя постоять.        За стеной послышались стоны. Там трахались, да с таким упоением, что и ему захотелось. Правда, женские охи-вздохи ему мешают, он хотел бы слышать только мужские.        Зелёное пальто, голубые глаза. Лёша молод, в нём играют гормоны, бегает по нутру желание, пусть оно грязно. Любовь она как пуля — прилетает метко и быстро. Любовь часто приходит весной, у кого-то в середине лета, а у кого-то — в начале зимы. Она дарит страсть телу, возбуждение, полёт фантазий и красным заливает щёки.        Лёша ее дарами пользуется, чтобы ублажить себя. На секунды улетает в другой мир, и пусть капает на белую подушку кровь, и пусть руки холодные на паху горячем ощущаются мерзко. Главное — к чувству приблизиться и себя наконец отпустить.