Держи, держи и отпусти

      Днём солнце било в глаза выжигающим светом. На улице зима, снег отблескивает тысячами снежинок, заставляет щуриться, закрывать глаза. Рывком Лёша сдвинул темные тяжелые шторы, прикрывая окно. Полы ледяные, от них с пальцев ног бегут мурашки. Ссутулившись, он ложится под одеяло, прихватив со стола блокнот и карандаш.       Чисто-белый цвет постели напоминал дни в дурке. На языке вкус таблеток, в ушах крик санитарки, что велит спать, в бедре боль от укола. Но он ведь сам купил такие на рынке, не задумался просто тогда. Из подушки вылезали перья, кололи шею и затылок, от шерстяного одеяла чесалось тело, хоть оно и было облачено в наволочку.       В блокноте он рисовал то, что хотел запомнить, запечатлеть: лица, что привлекли внимание красотой или необычностью, дом, в котором жил в детстве с бабушкой, его рисовал по воспоминаниям. На себя Лёша смотрел взглядом критика, ему казалось, что что-то вразумительное получалось редко. Хотя преподаватель из художественной школы часто его хвалил, говорил, мол, точно поступит.       Но в институт его не приняли и правильно сделали. Нос вот, что он так старательно выводит огрызком карандаша, выходит кривым и непропорциональным лицу. Давит посильнее, создавая нужную форму, но чернотой делает лишь хуже, теперь и стереть не получится, всю бумагу промял. Не взяли так не взяли. Он на следующий год попробует.       На вступительных экзаменах видел тех, кто про перспективу не слышал. А его не взяли. А они в списках поступивших. Стопку денег просто не занёс. Ну и пусть, он вот сам подняться сможет и без этих институтов. Рука ослабла, выронила карандаш, а блокнот упал на пол, едва не поломавшись на две части. Захотелось пнуть его вдобавок.       Соседка жарила рыбу, и этот запах распространился на весь этаж. На кухне мельтешили люди, кто-то снова ругался. Лёша выпил воды из-под крана и быстро пошагал к себе.       — Лёша, — окликнула его Марина. — За комнату когда платить будешь?       — Я же Вадиму плачу.       — А что, лучше, если ему? — Она вгляделась в его глаза. — Я ведь деньги ему передаю, ты же знаешь.       — Нет, пока что у меня. — Он, поморщившись, отвернулся.       — Ну ты ищи, ищи, а то так смотри на улице останешься. — Качнула головой Марина. — Ты не подумай, я не прогоняю, сам ведь знаешь, если вдруг что — буянить начнёт, тебе это надо? Уже вон получил на прошлой неделе.       — Я понял. — Лёша кивнул и ушёл прочь.       В коридоре уже было накурено. Благо мужики хоть открывали окна, впускали свежий воздух, леденящий лодыжки. В глубине послышался голос и басистый смех. Лёша сразу его узнал. По загривку побежали мурашки и, как черви, расползлись по спине.       Он ускорил шаг и завернул в свою комнату. Сразу обернулся, выглянул краем головы, чтобы удостовериться в догадках. Космос был тут, шёл расслабленно рядом с Вадимом, о чём-то говорили. Сегодня он выглядел лучше, чем неделю назад, мандраж пропал. Лёша потянулся закрыть дверь, но замер, так лишь привлечёт внимание. Он зашёл вглубь комнаты, стараясь не светиться. Послышался разговор:       — Ты же раньше кокс только брал, — редко Лёша слышал Вадима таким, голос его был мягким, ловящим чужое настроение. — Чернуха не для тебя ведь.       — А для кого ещё? Тебе дело есть?       — Нет… Но меня Белый предупреждал больше не продавать тебе ничего, — Вадим мялся, съедал слова, Лёша не смог сдержать улыбки.       Он не знал, сколько Вадиму лет, но на вид давал не меньше сорока. Постоянные пьянки давали о себе знать: лицо его часто было опухшим, красным, Лёша видел его свежим только на день рождение Марины в конце лета, и то к вечеру того дня он уже нажрался. От соседей узнал, что срок Вадим мотал за то, что в пьяном угаре забил до смерти своего товарища, ревность, мол, ему в бошку ударила. Марину тоже поколачивал по этому поводу, но все закрывали глаза. Местные его боялись, никто не смел ставить на место, указывать, шептались только, что он отморозок. Хотя Вадим был худым и сутулым, с виду в драке победит лишь женщину. Однако по синеве у него слетали тормоза, что давало ему преимущество в силе.       — Да не берёт меня хуйня та, какая тебе разница, я деньги плачу? Плачу.       Хлопнула дверь, и разговоры утихли. Лёша провел рукой по волосам, схватился за сигареты и подошёл к окну. Старые деревянные оконные рамы еле поддались. Солнце уже успело скрыться за облаками, спряталось. Он закурил торопливо, после половины уже перехотелось, тошнит уже от этого запаха, от пропахших вонью пальцев. Бросить как-то пробовал, не вышло, ломать начало как от наркотика.       Бабушка бы ему это дело точно не одобрила: сначала курить, потом пить, а потом и колоться! Бабушка воспитывала его до двенадцати, пока не умерла. Потом его отправили в детский дом, увезли в город вдали от родной деревни. Ему было интересно, как там сейчас в Берёзовке, так же ли поют петухи в пять утра, ведут ли коров в поле, собирают ли с грядок клубнику и помидоры. Или жильцы уехали в город, оставляя дома. Он часто думал об этом в детском доме. Детство его помнилось отрывками, яркими, как солнечный свет, но теперь совершенно далекими, словно из прошлой жизни. Захотелось обратно. Там его дом, пусть теперь никто не ждёт. Там никто не выгонит, там ведь он свой.       Дверь комнаты Вадима отворилась, оба вышли в коридор, прощались.       — О, пацан, привет, — пролепетал с радостью Космос, заглянув в его комнату, и тут же отвернулся к Вадиму.       Лёша кивнул и сделал вид, что заправляет постель. Вдалеке кто-то громко шагал.       — Пчёлкин? — Космос вскинул брови и уставился вглубь коридора. Вадим позади него втаптывался в пол и прятал дрогнувшие руки в карманы штанов.       Лёша прикрыл дверь, но не до конца, сел на пол, прижимаясь спиной к стене, осторожно выглянул в проём размером с три пальца.       — Витя, Витя, он сам меня просил, Витя, — заговорил Вадим как заведённый, попятился, округлив глаза.       — Мы предупреждали же! Ты нахуя ему продаёшь? — Витя подался на Вадима, закричал ему в лицо.       Космос тянул Витю за руку, мялся и хмурил брови.       — Космос, в машину иди! — Отпихнул он чужую руку.       — Ну чё ты…       — Пчёл! Он сам меня просил, честно! Я бы не продавал ему так.       Витя подошёл к нему ближе, на секунду всё утихло. Лёше показалось, что всё успокоилось, что звуком осталось лишь завывание ветра с окна. Ладони вспотели, он потёр их друг о друга, подобрал к себе колени.       Прогремел громкий стук об пол. Лёша подпрыгнул, выглянул в щель, тихо сглатывая. Витя сидел на Вадиме, бил правой, придавив чужие руки ногами. Тот захрипел незнакомым жутким звуком, пытался сопротивляться, брыкался. Лёша не двигался и не дышал, от каждого удара дёргалось сердце. Тело под Витей уже не шевелилось, ноги ослабли, кровь залила лицо и заблестела на свету.       — Пчёла! — Космос пытался оттащить его за пальто.       Последний удар Витя делал уже усталым, с отдышкой. Когда поднялся, окровавленной рукой пихнул Космоса в ответ, тот съёжился, вытер щёку.       — Космос, в машину иди, — проговорил Витя, не оборачиваясь. Тот хотел что-то сказать, но не стал спорить и зашагал прочь.       Как только Космос ушёл, Лёша нырнул в комнату, унимая дыхание, забегал глазами по полу. На месте Вадима мог оказаться он в прошлый раз. Но ведь Космос сам приезжал, сам покупал, просил. Причём тут тот, кто продает? Шума больше не было, и он решил выглянуть в щель в последний раз.       Из коридора на него смотрел Витя, словно ждал. Лёша дёрнулся, замер. Тело, как мёртвое, не двигалось с места. Витя подмигнул, улыбнулся, сделал мелкий шаг к нему.       Руки вмиг крепко заперли дверь. Тело окатило потом, в ушах зазвенело. Глаза искали выход, но не находили. Если Витя захочет, всё равно ведь выбьет дверь. Лёша задержал дыхание, прислушался. Шаги миновали его комнату и удалились в глубине.       Тут же очнулись соседи, до этого притихшие, словно тараканы, они сидели по своим углам. Марина прибежала, зарыдала, начала кричать про скорую помощь, и гомон усилился в несколько раз. Лёша сел на кровать. Задрожал всем телом, сжимая холодные руки.