Держи, держи и отпусти

      Космос делает вид, что не чувствует стыда, когда Витя снова ловит его на срыве. Он быстро прячет свое смятение и отводит взгляд, потом грубит, и Витя теряет умение терпеть его. Космос то кричит на Люду, то смотрит этими глазами, черными омутами, таким тупым взором, что хочется вдарить в нос. Водка не смягчает ситуацию, хотя дорогая, импортная, а на вкус всё одна хуйня. Закусив лимоном и протирая рот рукой, Витя случайно карябает печаткой себе губы.       Поначалу Космос строил из себя понимающего, при разговорах кивал головой и говорил, что бросит, пойдёт к врачу или к батарее себя привяжет в крайнем случае. А теперь и говорить с ним было не о чём, ведь на следующий день он примет снова, просто в тайне от них. Доверие к нему иссякло за пару месяцев, Витя понял, что наркоманам верить нельзя. Космос давно не мальчик, а они всё с ним нянчились, как родители с ребенком — друзья всё же. А теперь и надежда пропала, и терпение, если хочет травить себя, пусть травит. Витя старался равнодушно не думать об этой проблеме, их и так навалом.       В последнее время он всё больше просиживал штаны в «Метелице», Саша бухал, откладывая дела, а Космос употреблял. Неделю без срачек они вывести не могут. И дело совсем не в бизнесе, а в друзьях, что таковыми быть уже, казалось, перестают. Фил только ходит не такой удрученный, расставляет всё по своим местам.       Саша даже на потерю больших денег не обращает внимания, говорит, мол, отобьём. Ему всегда хватало и денег, и женщин. От жены к другой бегает и совесть не слышит, говорит лишь «Анюта, Анюта», ездит к ней ночевать. Витя и сам не был верным никогда, потому считал, что осуждать других права не имеет. Но это ведь Ольга, ей изменить равно что себя предать. Вот Витя бы ей никогда не изменил. А он толк в женщинах знал, за свою-то бурную жизнь.       Закончив все дела, Витя едет в общежитие на Дубровской улице. Снежинки падают на лобовое стекло, тут же тают. На дорогах куча машин в три часа дня. Он предвкушал чужой страх, и ему становилось приятно, как тогда в восемьдесят девятом они собирали долги. Смотришь, а руки его трясутся, глаза бегают, голос дрожит, а себя ощущаешь богом, который решает, покарать или помиловать.       Дверь была открыта. С комнаты веяло сухим теплом. Он тихо остановился у порога. Лёша стоял в глубине комнаты напротив окна, к нему спиной, стягивал с себя белую футболку. Дневной свет очертил его шею, аккуратную спину, позвоночник, линия которого скрывалась в чёрных трусах. Пошёл ниже по бёдрам, по светлой коже длинных ног. Витя остался незамеченным.       Как в свои шестнадцать вернулся. Тогда грело жаркое лето, и они компанией собрались у Космоса на даче. Нина, одноклассница Саши, то смотрела, то уводила к полу невинный свой взгляд. Вечером все пошли в баню, мальчики и девочки раздельно. Они с пацанами подглядывали в маленькое окошко. Через вспотевшее стекло он увидел небольшую грудь, тонкую талию, белоснежную спину, что отблёскивала в свете маленькой лампы, и вид этот ударил ему в пах и голову.       Лёша никуда не спешит и, вздохнув, подходит к подоконнику, смотрит в окно на снежный двор. Ногами прижимается к батарее. И когда он выглядит спокойным, Витя громко хлопает дверью. Лёша оборачивается и, побелев, смотрит в окно снова, так и замирает. Тут же задумывается, почему так реагирует. У Вити ведь нет поводов что ему предъявить, значит и бояться нечего.       — Смотрю, ты ловко устроился. — Витя медленно шагает к нему через комнату. — Витя Пчёлкин тебя теперь крышует. — Усмехнулся он, качнув головой. — Да?       — А тебе жалко?       Витя смотрит через его плечо, на подоконник, и забирает лежащую на нём фотографию.       — Парень твой? — наклоняется он ближе.       — Убили его, — отвернулся Лёша от него, Витя давит смешок и откидывает снимок обратно. — А что, ревнуешь?       — За крышу так-то платить надо и долг отдавать тоже, — сказал он, осматривая спину, что теперь оказалась вблизи.       — Ты ведь и сам всё знаешь, — выдохнул Лёша, следя за детьми, что лепили снеговика на детской площадке. — Я говорил, что у меня ничего нет.       Ногой Лёша почувствовал край плаща, отпрянул, опустил голову к низу. Сердцем чуял, что Витя это издевается так, а потом побьёт, видел уже. Он опёрся вспотевшей ладонью на холодный подоконник. Стоял так близко, что мог почувствовать его тело спиной, если сделает мелкий шаг назад.       — Ну как же нет, всё у тебя есть, — говорит он и подходит ближе. Телом прижимается к нему сзади.       Витя протянул руку и положил на мягкий живот, Лёша попятился спиной, но лишь к нему прижался, как в дешёвых мелодрамах, что крутили по телевизору. Он вырывается, и Витя не скрывает короткого смеха от чужой неловкости. Когда он смотрит на его рот, то одёргивает себя, но тут же возвращается взглядом. К чему моральные угрызения, он делал вещи похуже. Глупо не воспользоваться безвольным телом, которое предлагает себя само, парня он еще так не трогал, как женщину. Пахло от него мылом, говорил он тихо, пытался возникать, но видно, боялся.       За окном падает снег, тишина стоит во дворе. Лёша перестает дышать. От Вити пахло снежным пальто, чем-то дорогим, другой жизнью, он почему-то подумал о Московских ресторанах, казино, хотя не бывал там никогда. Витя, может, женат даже, Лёша пока не уследил за кольцом. Он на него смотреть-то боялся открыто, заглядывать в глаза. И с ним такое было только если в пятнадцать, когда Варя подарила ему плакат с привлекательным актером, и он фантазировал ночами.       Витя снова кладёт ладонь ему на живот, и ледяные часы холодят кожу. Лёша перехватывает его руку и разворачивается.       — А где же твои морали, что ты читал мне в прошлый раз? Самому-то не стыдно? — позволяет себе повысить тон и открыто смотрит в глаза. Рука в это время не отпускает чужую, но еле держится — мол, не привязан, захочешь — убери.       — Времена меняются, — говорит Витя, не отводя взгляда, вырывает пальцы и кивает на пол.       Лёша смыкает губы и смотрит в серьезные глаза, думает сказать что-то, ответить, но на ум не приходят слова. Опускается на колени, держась за ремень. Расстёгивает, строя серьёзный вид, и Витя на это улыбается.       Минет он делал раза два от силы. Морозова особо не впечатлил его рот, говорил, что девочки всё же делают это лучше. А Лёше он делать отказывался, мол, он пацан и не должен таким заниматься.       Лёша не смотрит в глаза с того момента, как стягивает с него трусы. У Вити бёдра широкие, какие бывают у взрослого мужчины, с сильными ногами, у Лёши были по-молодому уже, тоньше. Он тянется потрогать торс, но не позволяет себе этого, Витя следил за каждым движением.       — Прикусишь — убью.       С паха до пупка идёт волосатая дорожка, и он проводит языком по ней, прикрывая глаза. Держится руками за бёдра, гладит, ведёт ниже, почти обнимает. У Вити слабо стоит, но как только конец касается языка, он вздыхает, шагает ближе, заставляя его пятиться к горячей батарее. Лёша хватается за пальто, чтобы не упасть, и Витя, замечая, останавливается.       Лёша старается открыть рот шире и следит за чужим дыханием. У него тоже встаёт, и он неловко поправляет свои трусы, пока алеют щёки.       — Не прижимайся так, неудобно, — приподнимает Витя колено, и Лёша убирает с него руки.       Когда Витя заканчивает, хватается сильно за волосы, тянет, хотя до этого не прикасался. Лёша глотает и еле поднимается на ноги, вытирает губы. Сам он не закончил, остался с колом в трусах. Витя ушёл сразу, как застёгнул ширинку, приказал молчать, а Лёша на это только кивнул.       С окна он проследил за фигурой в зелёном пальто, что важно села в машину, и сжал руки. Сел на кровать и, поглаживая красные колени, понял, что забыл спросить, придёт ли Витя снова.