Держи, держи и отпусти

      Днём зима была спокойной, ни ветра, ни снегопада, только смирно стоящий мороз. Вид из окна Лёши падает на детскую площадку во дворе, до ушей доносятся их крикливые голоса, визги и смех. Он наблюдает за ними, пока курит. Старые железные качели скрипят несмазанными петлями на весь двор. До него долетает запах выхлопа от заведённой машины. Ему в голову даёт как другое: словно бы он в деревне, кто-то неподалёку топит баню, и этот дым ветер принёс к нему.       Солнце скрыто за облаками, но от него всё равно мало толку, греть перестаёт уже с середины осени, служит лишь декорацией. А хотелось как летом, чтобы грело тело, пекло спину и лицо, да так, что пот по затылку.       Всё больше пахло по-зимнему, коробкой конфет, как только откроешь, мишурой, ёлкой, замороженной смородиной, пломбиром из магазина «Мираж». Зима пахла Новым годом, после него — ожиданием весны. Звери уходят в спячку, природа застывает, согреваясь под снегом — переживает вместе со всеми. Лёша любил её за красоту, рисовал пейзажи, но когда она приходила, то грезил о весне, о её тепле. А когда приходило жаркое лето, то снова хотел очутиться в холодном декабре, прижаться ко льду, лишь бы солнце не пекло так сильно. Под подоконником у его ног железные батареи шпарят сухим теплом, он к ним прижимается голыми ногами, но тут же делает шаг назад, слишком горячие.       На деревянном подоконнике валяется несколько дохлых мух, грязь в щелях и блокнот его, с выглядывающей из него фотографией. Фотку Саши он сохранил, спрятал и забрал, когда выезжал. На ней Морозов облокачивается на чей-то бумер, на глазах радость, губы ещё чуть-чуть и вытянутся в улыбке. Но брови он всё равно хмурит, делает из себя серьёзного. Потом рассказывал, как они боялись, что выйдет хозяин и проблем они не оберутся.       В комнату к нему заглядывает Марина, на лице у неё свежий синяк.       — Лёша, за весом съездишь сегодня сам, Вадим уехал.       — Адрес напиши, я оденусь пока.       Из окна автобуса он замечает тонированные бэхи, пытается вспомнить, какая именно модель была у Вити. Сам не понимает, ищет или скрывается. В прошлый раз он ждал, что Витя с ним расправится, изобьёт, как бил Вадима, но ничего не произошло. В один день он был жестоким, и от одного только взгляда хотелось прятаться, в другой он соглашается на долг. Лёша запугал себя, но надуманные глупые иллюзии неожиданно не оправдались. Вите ведь не пятнадцать, он не малолетний отморозок, который будет бить его за то, что он голубой. Или просто Лёша попал на его нормальное настроение, и ему повезло.       Долг ведь всё равно придётся отдавать. А про должников он тоже слышал, и о том, что с ними делают, если долго не платить. Мол, заставляют могилу копать, ложиться в неё потом, ждать выстрела. В носу запах земли сразу, руки в грязи, с мелкими травинками, что прорастают в почве. Смерть не так страшна, если есть гарантии умереть быстро, если мучительно — ужасно. Когда на стул вставал, думал, что всё пройдёт мигом. Петля затянулась на шее, и разбились его ожидания, он захрипел, но смерть никак не приходила, секунды словно бы длились бесконечно. Боль пронзила шею, страх застлал глаза, руки дёрнулись, замахали в попытке освободиться. Потерял сознание, ну и достали его потом, оказали первую помощь. Пролежал в коме сутки, ещё пару дней без сознания. Через неделю стал узнавать окружающих. И зачем всё было, не понятно.       После смерти бабушки он остался один. Его отправили в детский дом, там он не нашёл себе места, старшие били по любому поводу, он скучал по бабушке, по деревне. Сейчас он не знал, что думать насчёт этого, хотелось откреститься от такого опыта, возомнить себя нормальным. Но пожалеть себя он тоже мог. Только к семнадцати годам жизнь более-менее наладилась, нужные в голове шестерёнки встали на место. До этого же весь мир был ему чужд, он словно бы был на другой планете. Единственное, что хотелось тогда, испариться и не знать тех, кто его окружал, не знать и себя. Предполагал, что это взросление, ну или просто жизнь другая пошла, всё стало другим: у него появилась Варя, со смертью бабушки он смирился, начал рисовать, планировать будущее. Пусть не всё складывалось, как он хотел, но он был готовым принять это.       По заснеженной улице Лёша дошёл до нужного адреса. Дом был старым и деревянным, выглядел брошенным. Рядом — пара дорогих машин, совсем сюда не к месту. Холодной рукой он негромко постучал по двери. Послышались чужие шаги, хохот, и Лёша шагнул назад.       — От Вадима? Тут жди, — не успел он кивнуть, как мужчина скрылся за дверью.       Чёрные брюки на ногах задубели, куртка пропустила внутрь весь мороз, прошло десять минут, а так никто и не вышел. Стучать снова было страшно, но и вернуться без веса было нельзя. Он выдохнул и снова поднёс руку к двери.       — Ну что вы не впускаете его? Замёрзнет ведь пацан, — вопрошал чужой голос, пока Лёша переступал порог дома.       Внутри на него уставились несколько человек: пара мужчин в тренировочных костюмах, третий в рубашке, пиджаке, Лёша подумал, что он главный. Он единственный сидел на диване, пока остальные стояли, на вид был старше всех. Мужчина улыбнулся, и золотой зуб сверкнул в свете лампы.       — Всё сложим, и пойдёшь, — проговорил он и положил обмотанные скотчем свёртки в сумку для вещей. Большая и в клетку, в таких челноки товар из Турции везли.       — Как звать-то тебя?       — Лёша.       — Лёша, — усмехнулся главный. — Сначала деньги, потом товар, Лёша.       — Вадим сказал мне только вес забрать, деньги сам передаст. — Как же? — переглянулся он с остальными. — А если вы оба свалите куда-нибудь, мы как потом?       Повисло молчание, Лёша переступил с ноги на ногу. Сумка стояла перед ним, но её держали за ручки.       — Не я решаю, у вас договор с Вадимом был, не со мной, — проговорил Лёша, смотря в глаза, но мужчина не спешил расставаться с сумкой.       — Сначала деньги.       Лёша сжал руки в карманах. Мужики увидели в нём лоха, собирались продавить. Такое с ним нередко бывало, многие пытались получить дозу за просто так, якобы деньги потом отдадут. И много раз он попадался, за что больно получал.       — Пчелу знаете? — они переглянулись. — Это его поручение.       — Что ты, сука, прогоняешь тут? — повысил тон один из мужчин, главный осадил его взмахом руки. — Если гонишь, то пизда тебе, мелкий.       — Шустрый, значит, ладно, бери и пиздуй отсюда, — мужчина отпустил ручки сумки и пнул её к нему.       Лёша прижал наркотики к себе и выбежал из дома. Сегодня он забирал вес уже во второй раз, в первый — оглядывался, искал глазами милицейские уазики, сердце не переставало страшно стучать. Сейчас почти так же, но волнения уже меньше — весь страх остался в деревянном доме.       Впереди него шла пара человек его возраста, у парня потёртый дипломат, у девушки сумка. Они наверняка шли с учёбы, тут неподалёку горный институт. Смеются, толкаются по-дружески, о чём-то говорят. Они идут быстро, он за ними не поспевает. Зависть вдруг воспряла в нём, он тут отвёл взгляд к снегу. Он не был человеком, что стремится учиться, получать сакральные знания, просто хотелось так же. Поступить, отсиживать пары, рисовать, потом в буфет пойти, купить там булку, и с друзьями идти домой, шутить и гулять до ночи.       Ведь это молодость, время мимолетное, такое же быстрое, как лето. Время, когда надо сделать ошибку, прогулять учёбу, потом за это отвечать, напиться до соплей кровавых, подраться, потратить все деньги, близких послать, работу найти и потерять, рыдать навзрыд, гулять босиком пойти, влюбиться и навсегда запомнить. Всё временно, но в этом и ценность.       В сорок лет тоже ещё не старость, говорят, жить и жить ещё. Он не знал, правда ли это, но всё же приходил к выводу, что молодость в восемнадцать она другая. Ум свеж и гибок, как тело, глуп порою, внутри живёт вера, какая ко взрослому возрасту испаряется. Сменяются ценности, на плечи ложится ответственность, появляются сожаления о прошлом. А вот молодость другая, она всё простит и по голове погладит.       Лёша о далёком будущем не думал, о старости, как не думают многие в его года. Не хотел даже. Зачем это, когда впереди целая жизнь, открыты все дороги, пути. Когда плыть можно по течению и не думать о завтра, потом, мол, разберёмся. И чувства все хочется успеть познать, и любовь, которую ждут с замиранием сердца: ну когда же ты уже придёшь? А она всё гуляет где-то, как кошка, плутает и в руки не даётся.