In another life

В другой жизни Холодные, тяжелые воды Черных Вод медленно поглощали остатки былого величия, захлестывая залы дворца. В храме, насквозь пропитавшемся едкой солью и многовековой, застоявшейся ненавистью, казалось, замерло само время. Воздух был тяжелым, словно сам рок давил на плечи присутствующих. Хэ Сюань стоял над своим врагом, тяжело и хрипло дыша. Его черные одежды, промокшие насквозь, липли к телу, пропитанные не то ледяной морской водой, не то чужой кровью. Ши Уду, некогда надменный и неоспоримый Водяной Самодур, чье слово было законом для небес и морей, теперь беспомощно лежал у его ног, прижатый к щербатому холодному полу. Его грудь вздымалась прерывисто и мучительно, а в глазах, где всегда царило высокомерное спокойствие, теперь отражалась лишь бесконечная, тупая усталость человека, который слишком долго нес свое бремя. Демон навалился на него всем телом, вжимая колено в грудь, лишая последней возможности вдохнуть. Он приставил лезвие меча к самому кадыку бога. Холодная сталь коснулась кожи, и тонкая алая нить крови немедленно расчертила горло. —Посмотри на меня,—прошипел Хэ Сюань. Его голос, обычно тихий и бесстрастный, теперь дрожал от ярости, которую он бережно копил и взращивал сотни лет. — Ты ведь помнишь ту встречу? Когда ты явился ко мне, когда я был еще простым смертным, чья судьба была тебе не дороже пыли под сапогами?! Ши Уду хранил молчание. Он смотрел прямо в золотистые глаза демона — те самые, что когда-то в короткие моменты забвения казались ему единственным чистым светом в этом проклятом, прогнившем мире. Он помнил всё до мельчайших подробностей. Тогда он пришел, чтобы хладнокровно забрать чужую жизнь ради спасения брата, но нашел то, чего никогда не смел искать — родную душу. Его поразила стойкость этого человека, его острый, как бритва, ум и тихая, почти незаметная грация. Ши Уду, никогда не знавший привязанностей и считавший чувства слабостью, привязался к нему так сильно, что в решающий миг его рука, не знавшая промаха, дрогнула. Но любовь к Ши Цинсюаню — болезненная, жертвенная и эгоистичная — перевесила всё. Он сломал жизнь Хэ Сюаня, прекрасно осознавая в ту секунду, что одновременно ломает и свою собственную. — Я ненавижу тебя за каждый вдох, который ты украл у моей семьи! За каждую непрожитую ими минуту! — выкрикивал Хэ Сюань, и слезы, которые он запрещал себе проливать долгие века, теперь жгли щеки, смешиваясь с грязью и солью. — Я ненавижу тебя за то, что ты вытравил во мне всё человеческое и сделал из меня монстра! И больше всего... больше всего на свете я ненавижу себя за то, что тогда, в той жалкой, нищей смертной жизни, я посмел полюбить своего палача. Он надавил на рукоять меча сильнее, всем сердцем желая увидеть в глазах врага хотя бы тень страха, услышать мольбу о пощаде. Но Ши Уду лишь судорожно, с хрипом выдохнул, и из его рта брызнула густая, темная кровь. — Прости... — едва слышно, одним лишь движением губ прошептал он. Он заговорил, и каждое слово давалось ему с нечеловеческим трудом, будто он вырывал их из собственного сердца. В этот последний час он открывал перед Хэ Сюанем свою душу — ту темную, израненную часть себя, которую не смел показать даже младшему брату. Он признавался в том, как с тайным интересом слушал его речи, как годами задыхался под гнетом собственной вины и как в глубине души желал, чтобы именно Хэ Сюань, и никто другой, пришел однажды за его головой. — Ты был единственным моим грехом, о котором я так и не смог пожалеть, — его губы окрасились в багровый, но в углах рта промелькнула слабая, почти призрачная улыбка. — Прости меня. Хэ Сюань оскалился в болезненной гримасе, его пальцы до белизны суставов сжали эфес. — В этой жизни я никогда не прощу тебя. Слышишь? Никогда! Улыбка Ши Уду стала чуть шире, хотя взгляд уже застилала предсмертная мутная пелена. — Тогда... — прохрипел он, сглатывая соленую кровь, — может быть, в следующей жизни? Хэ Сюань замер. В это мгновение весь окружающий хаос — оглушительный рев штормовых волн, яростные крики призраков, далекие ругательства Пэй Мина, пытающегося пробиться сквозь заслоны, и отчаянные, разрывающие сердце всхлипы Ши Цинсюаня — всё это перестало существовать. Мир сузился до размеров этого разрушенного храма. Остались только они двое, связанные невидимой цепью общей боли. —Боги и демоны не перерождаются—Безразлично бросил демон но задумавшись на прследок эхом отозвался демон.—В следущий жизни. Резкий, ослепительный взмах стали. Холодное лезвие перерезало горло, обрывая последнее дыхание поверженного бога. Но в ту самую секунду, когда жизнь окончательно покидала тело Ши Уду, его рука, до этого неподвижно скрытая в широком шелковом рукаве, дернулась в последнем, отчаянном и молниеносном рывке. Сухой, резкий хруст. Хэ Сюань застыл, не в силах пошевелиться. Он почувствовал, как на его груди мгновенно рассыпается в мелкий серый прах самое ценное, что у него было — подвеска, в которой он бережно хранил свою сущность, свой единственный якорь в этом мире. Ши Уду, умирая, даже не пытался защитить свою жизнь или нанести ответный удар. Он лишь хотел одного — чтобы они ушли за грань вместе. Чтобы больше не осталось ни долгов, которые невозможно выплатить, ни мести, которая не приносит облегчения, ни мучительной памяти. — Ты... — выдохнул Хэ Сюань, чувствуя, как его собственное тело начинает терять плотность и рассыпаться клочьями черного дыма. Он бессильно упал на грудь Ши Уду, окончательно теряя форму и превращаясь в ничто. Последнее, что он успел почувствовать в этом мире — это ускользающее тепло остывающего тела своего врага и возлюбленного. И тогда его губы, впервые за долгие четыре столетия страданий, озарила легкая, почти умиротворенная улыбка. В заброшенном дворце среди бушующего моря не осталось ни победителя, чье торжество было бы полным, ни проигравшего. Только две горсти праха, смешавшиеся с ледяной соленой водой, медленно уходили в забвение. Туда, где больше нет ни богов, ни демонов, ни чужих судеб. В следующей жизни.