Вне протокола

Неверовск-13, апрель 1986 года. Суббота, 19:47. Энид ненавидела рейды. Не потому что хотелось танцевать - танцевать ей, если честно, хотелось все реже. Просто в субботу в ДК «Юность» набивалось человек сто, дышать было нечем от смеси ленинградской туши для ресниц, одеколона «Шипр» и разогретых тел, а ей приходилось проталкиваться через эту толпу в полном обличии: китель, ремень, погоны, фуражка. Комсомольский патруль. Повязка на рукаве - красная, с золотыми буквами Дружинник. Люди смотрели на нее и замолкали. Кто-то прятал в карманы пачки «Родопи», кто-то делал вид, что пьет из горла не портвейн, а лимонад «Буратино». Энид чувствовала, как между лопаток течет струйка пота, и думала о том, что в свои двадцать шесть она превратилась в пугало. - Синклер, не спи! - рявкнул из-за плеча лейтенант Круглов, начальник патруля. От него разило луком и служебным рвением. - Вон там, у колонны. Видишь? Темная какая-то. Стоит, не шевелится. Наркоманка, зуб даю. Энид посмотрела в указанном направлении и забыла, как дышать. У колонны, в двух шагах от бюста Ленина, стояла женщина в черном. Нет, не женщина - скорее, тень, принявшая человеческую форму. Узкое черное платье с белым воротничком. Волосы, заплетенные в две косы. Лицо бледное до синевы, будто она никогда не видела солнца - что в Неверовске-13, где солнце показывалось раз в месяц из-за туч химических выбросов, было скорее нормой. Но дело было не в одежде и не в лице. Дело было в том, как она стояла. Она не опиралась на колонну. Она не переминалась с ноги на ногу в такт грохочущих из динамиков «Веселых ребят». Она стояла идеально неподвижно, как статуя на кладбище, и смотрела на бюст Ильича с таким выражением, будто прикидывала, сколько формалина потребуется для его повторного бальзамирования. Энид почувствовала толчок в спину - Круглов пихал ее локтем. - Чего застыла, Синклер? Иди проверь документы. И если она под кайфом - сразу в дежурку. Идти не хотелось. Хотелось стоять на месте и смотреть. В этой женщине было что-то неправильное, что-то выламывающееся из серой геометрии закрытого города, из этой дискотеки с ее пластмассовыми пальмами и зеркальным шаром, из самого Советского Союза. Она была как трещина в асфальте. Как ошибка в чертежах мироздания. Но Энид пошла. Потому что она была старшим сержантом Внутренних войск, дочерью полковника КГБ и отличницей боевой подготовки. У нее был приказ. И еще у нее было странное, щекочущее чувство внизу живота, которое она отказывалась называть своими именами. - Гражданка, - сказала она, останавливаясь в метре от женщины в черном. Голос прозвучал глухо, съеденный грохотом музыки. - Предъявите документы. Женщина не пошевелилась. Только ресницы дрогнули - длинные, черные, как лапки паука. - Гражданка, - повторила Энид громче. - Вы меня слышите? Паспорт или комсомольский билет. - Я не являюсь членом вашей организации. Голос был низкий, сухой, как шорох осенних листьев по бетону. Женщина наконец повернула голову и посмотрела на Энид. Глаза оказались темно-карими, почти черными, и в них отражались вспышки цветомузыки - красный, синий, зеленый, красный. Как милицейская мигалка. Как сигнал тревоги. - По идейным соображениям, - добавила она, и уголок ее рта дрогнул в подобии улыбки. - В моем билете было бы написано: «Причина смерти - идиотизм». Энид моргнула. Она должна была возмутиться. Должна была потребовать объяснений, пригрозить вызовом в отделение за антисоветскую пропаганду. Но вместо этого она стояла и смотрела, как двигаются эти бледные губы, и чувствовала, как что-то внутри нее - что-то, спавшее мертвым сном с самого детства, с тех пор, как отец впервые ударил ее по лицу за «неправильную» дружбу с соседской девочкой, - это что-то проснулось и потянулось, как голодный зверь. - Ваш паспорт, - выдавила она. Голос сорвался. Позор. Позор для старшего сержанта Внутренних войск. Женщина медленно, очень медленно опустила руку в карман платья. Достала паспорт в красной обложке - новенький, не потрепанный, будто его только что выдали. Протянула Энид. Их пальцы соприкоснулись. Кожа у женщины была ледяная. Не прохладная - именно ледяная, как металл оружия на морозе, как ручка двери в неотапливаемом подъезде. Энид вздрогнула и чуть не выронила паспорт. По руке от места прикосновения побежали мурашки - вверх, к плечу, к шее, к затылку. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам, и мысленно обругала себя последними словами. Она раскрыла паспорт. Аддамс Уэнсдей. Год рождения - 1961. Место рождения - Ленинград. Национальность - русская (вписано чужими чернилами поверх затертого). Прописка - г. Неверовск-13, ул. Строителей, д. 7, кв. 27 (общага НИИ). Семейное положение - не замужем. Дети - прочерк. Особые отметки - допуск форма 3 в НИИ А-3851. Энид подняла глаза. Женщина - Уэнсдей - смотрела на нее в упор, и в ее взгляде читалось не презрение, не страх, а что-то совсем другое. Что-то похожее на... любопытство. Как будто Энид была не человеком с погонами и правом ареста, а редким экспонатом в кунсткамере. Чем-то, что стоит изучить поближе. - Аддамс, - прочитала Энид вслух. - Это что за фамилия? - Английская. Мой прадед был британским аристократом. Приехал в Россию в семнадцатом. Думал, что большевики - это временное недоразумение, которое можно переждать в поместье под Петроградом. - Уэнсдей произнесла это ровно, без эмоций, как сводку погоды. - Недоразумение затянулось на семьдесят лет. Поместье отобрали, прадеда расстреляли, деда - тоже. Мой отец выжил. Ирония в том, что лучше не стало. Английская фамилия в Советском Союзе - все равно что мишень на спине. Энид слушала, не перебивая. Что-то в этом рассказе - в том, как Уэнсдей говорила о расстрелянных предках, - было неправильное. Так не говорят о мертвых. Так говорят о погоде. Или о результатах вскрытия. - Вы... не боитесь рассказывать такое первому встречному? - спросила Энид тихо. - Вы не первый встречный, сержант. - Уэнсдей чуть наклонила голову, разглядывая ее. - Вы - девушка с повязкой Дружинник, которая смотрит на меня так, будто впервые за много лет увидела что-то интересное. И у вас дрожат пальцы. - От холода, - соврала Энид. - В клубе плюс двадцать шесть. Я проверяла термометр у входа. Энид открыла рот и закрыла. Она не знала, что ответить. Вся ее выучка, все многолетнее воспитание, все инструкции по обращению с «антиобщественными элементами» разлетелись в пыль. - Синклер! - гаркнул Круглов от входа. - Чего ты там застряла?! Веди ее сюда, если что не так! Энид вздрогнула. Оглянулась на лейтенанта, потом снова на Уэнсдей. - У вас все в порядке с документами, - сказала она громко, так чтобы Круглов слышал. - Можете продолжать... отдыхать. - Я не отдыхаю, - сказала Уэнсдей. - Я наблюдаю. - За чем? - За вами. И в этот момент Уэнсдей сделала то, от чего у Энид перехватило дыхание. Она начала забирать паспорт обратно - но не просто забрала. Она взяла руку Энид в свою, перевернула ее ладонью вверх, ту, в которой был документ, и накрыла сверху второй ладонью. На секунду. На одно бесконечное, обжигающее мгновение. А когда убрала руки и забрала паспорт, Энид почувствовала - почувствовала кожей - что под паспортом лежит что-то еще. Маленький клочок бумаги, сложенный вчетверо. - До свидания, сержант, - сказала Уэнсдей тихо. - Надеюсь, до скорого. Энид резко развернулась и пошла обратно к Круглову, сжимая в кулаке клочок. Чувствуя спиной этот взгляд - холодный, изучающий, проникающий под китель, под гимнастерку, под кожу. - Все чисто, товарищ лейтенант, - отрапортовала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Научный сотрудник НИИ. Допуск проверен. - Чего она там делала? Стояла как истукан. - Смотрела на бюст Ленина. - А чего на него смотреть? - Круглов сплюнул на пол. - Ладно, идем дальше. У бара вон алкаши какие-то. Они двинулись через толпу. Энид шла, глядя прямо перед собой, но каждая клетка ее тела кричала: обернись, обернись, посмотри еще раз. Она не обернулась. Но когда патруль вышел из ДК на все еще холодный в апреле воздух, пропахший заводской гарью и тайгой, она отстала на пару шагов, делая вид, что поправляет шнуровку на сапоге. Развернула записку под светом единственного фонаря у крыльца. «Вторник. 22:00. Красный уголок общаги № 7. Приходите слушать, как я играю Баха. Если осмелитесь. У.А.» Почерк был острый, угловатый, с наклоном влево - так пишут левши или те, кто привык идти против течения. Энид скомкала записку и сунула в рот. Бумага была безвкусной, как и все в этом городе. Она прожевала и проглотила. - Ты чего жуешь, Синклер? - спросил Круглов. - Ничего. Жвачку. - Жвачку? Где взяла? Дай пожевать. - Кончилась. Она шла по мертвому городу, мимо новых панельных пятиэтажек с темными окнами, и думала только об одном: как дожить до вторника и не сойти с ума. И еще о том, что у нее никогда не было жвачки.