Вне протокола

Неверовск-13, вторник, 22:03. Красный уголок общежития № 7 встретил Энид тишиной и запахом пыли. Она пришла ровно в 22:00 - минута в минуту, как учили в карауле. Постояла у двери, собираясь с духом. Поправила ремень. Одернула гимнастерку. Мысленно повторила заготовленные фразы: «Я здесь по служебной необходимости. Проверка соблюдения комендантского часа в общежитиях НИИ». Ложь. Жалкая, прозрачная ложь, в которую не поверила бы даже уборщица тетя Галя. Она толкнула дверь. Внутри горела только настольная лампа на подоконнике, прикрытая чьим-то красным платком. Комната тонула в багровом полумраке. Уэнсдей сидела за пианино - черная на фоне черного, с прямой, как шомпол, спиной. Она не обернулась на звук шагов. Энид остановилась у порога, не зная, куда деть руки. Сцепила их за спиной, как на строевой. Глупо. - Вы пришли, - произнесла Уэнсдей, не поворачивая головы. - Я... - Энид запнулась. Подготовленная речь вылетела из головы. - Вы написали в записке «если осмелитесь». Я осмелилась. Уэнсдей медленно повернулась на вертящемся табурете. В красном свете ее лицо казалось маской - резкие тени под скулами, провалы глаз, линия губ. - И что теперь? - спросила она. - Вы осмелились прийти. Дальше что? Энид открыла рот и закрыла. Она не думала о «дальше». Она вообще старалась не думать - всю дорогу от казармы до общаги гнала мысли прочь, повторяла про себя устав караульной службы, чтобы заглушить то, что творилось внутри. - Я хотела спросить, - выдавила она наконец. - Почему я? - Что «почему я»? - Почему вы... дали мне записку. Почему коснулись моей руки в ДК. Почему... я. Там были десятки людей. Красивых. Интересных. Почему вы выбрали именно меня? Уэнсдей чуть склонила голову - точь-в-точь как в прошлый раз, разглядывая ее как экспонат в кунсткамере. - Вы задаете неправильный вопрос, сержант. - А какой правильный? - «Зачем». Не «почему я», а «зачем вы это делаете». Мотивы интереснее причин. Энид сглотнула. В горле пересохло. - Хорошо. Зачем вы это делаете? Уэнсдей поднялась с табурета. Не спеша, плавно,сделала шаг к Энид. Еще один. Остановилась на расстоянии вытянутой руки. - Потому что мне скучно, - сказала она. - В этом городе, сержант, умирают от скуки чаще, чем от радиации. Энид почувствовала, как внутри что-то обрывается. Скучно. Всего лишь скучно. Она была развлечением. Игрушкой для женщины с ледяными пальцами, которой надоело играть на расстроенном пианино. - Понятно, - сказала она, и собственный голос показался ей чужим, деревянным. - Тогда я, наверное, пойду. Не хочу мешать вашему... развлечению. - Она развернулась к двери. - Стойте. Голос Уэнсдей прозвучал резко, как удар по клавишам. Энид замерла, держась за дверную ручку. - Я не договорила. Энид не обернулась. Стояла, глядя на обитую дерматином дверь, на плакат «Решения XXVII съезда КПСС - в жизнь!», на трещину в косяке, похожую на карту неведомой реки. - В субботу, - продолжила Уэнсдей за ее спиной, - я наблюдала за вами с самого начала, потом вы подошли ко мне с требованием предъявить документы. Вы были в форме, с повязкой, с оружием. У вас было право арестовать меня, унизить, вышвырнуть на мороз. Но вы этого не сделали. - У вас были документы в порядке, - глухо ответила Энид. - Не лгите. Вы даже не проверили все досконально. Вы просто посмотрели на меня и решили: «Эта женщина не опасна». Почему? Энид молчала. Потому что ответ был - потому что я не могла оторвать от вас глаз. Потому что у меня внутри что-то перевернулось. Потому что я впервые почувствовала себя живой. Но сказать это вслух было невозможно. - Я не знаю, - прошептала она. - А я знаю. - Шаги за спиной. Ближе. Совсем близко. - Вы посмотрели на меня и увидели не врага. Не чужака. Вы увидели того, кто тоже не вписывается. Кто тоже носит маску. Кто тоже устал притворяться. Энид почувствовала холод - Уэнсдей стояла прямо за ней, не касаясь, но достаточно близко, чтобы кожа покрылась мурашками. - Я не ношу маску, - сказала Энид, все еще глядя в дверь. - Неужели? - В голосе Уэнсдей послышалась усмешка. - Тогда повернитесь ко мне, сержант. Повернитесь и скажите, что вы чувствуете прямо сейчас. Честно. Без устава. Без «положено» и «не положено». Энид медленно, очень медленно отпустила дверную ручку, развернулась. Уэнсдей стояла вплотную. Их лица разделяло не больше ладони. Черные глаза смотрели в упор, и в них плясали красные отблески лампы. - Я чувствую... - голос сорвался. Энид сглотнула и начала заново. - Я чувствую, что стою на краю. Что еще шаг - и я упаду. И обратной дороги не будет. И я не знаю, что там, внизу, - камни или вода. Но я... я хочу сделать этот шаг. И это пугает меня больше всего. В комнате повисла тишина. Где-то наверху хлопнула дверь, послышались шаги - соседи возвращались из курилки. Уэнсдей подняла руку. Медленно, давая Энид время отстраниться. Коснулась ее щеки кончиками пальцев - легко, как падающий снег. Энид вздрогнула, но не отодвинулась. - Холодно, - выдохнула она. - Знаю. У меня всегда холодные руки. - Это... приятно. Уэнсдей чуть прищурилась. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. - Приятно? Обычно люди отдергиваются. - Я не «обычно люди». - Да, - медленно произнесла Уэнсдей, и ее палец провел по скуле Энид, очерчивая линию челюсти. - Вы не «обычно люди». Именно поэтому вы здесь. Она убрала руку - резко, будто обожглась. Отступила на шаг. - Садитесь, сержант. На стул. Я буду играть. Энид моргнула, сбитая с толку резкой переменой. - Что? - Я позвала вас слушать Баха. Вы пришли. Слушайте. Она вернулась к пианино, села, положила пальцы на клавиши. Энид, все еще оглушенная, опустилась на жесткий стул у стены. Уэнсдей заиграла. Это была Токката и фуга ре минор - Энид узнала ее с первых нот. Но звучала она странно, неправильно. Уэнсдей играла медленнее, чем положено, с паузами, которые не были написаны в нотах, с акцентами, которые превращали знакомую мелодию во что-то еще более тревожное, почти пугающее. Энид слушала, и ей казалось, что музыка проникает под кожу. Что каждая нота - это вопрос. Кто ты? Зачем ты здесь? Чего ты боишься? Она не знала ответов. Ни на один из этих вопросов. А музыка все звучала - и в какой-то момент Энид поняла, что по ее щекам текут слезы. Она не заметила, когда это началось, просто вдруг почувствовала влагу на губах - соленую, горячую. Она поспешно вытерла лицо рукавом, надеясь, что в полумраке Уэнсдей не заметит. Музыка оборвалась на полуноте. - Вы плачете. Энид вздрогнула. - Нет. Просто... пыль. Здесь очень пыльно. Уэнсдей повернулась к ней. В красном свете ее лицо было непроницаемым. - Я играю эту вещь по три раза в неделю уже два года. Никто никогда не плакал. Соседи жалуются на шум. Комендант грозится выкинуть пианино. А вы плачете. - Я не... - Не лгите мне, сержант. - Голос Уэнсдей стал жестким. - Я не выношу лжи. Если вы будете мне лгать - уходите сейчас. Дверь открыта. Энид замерла. Внутри боролись два желания - вскочить и убежать, хлопнув дверью, или остаться и... что? Сказать правду? Какую правду? Что она, дочь полковника КГБ, старший сержант Внутренних войск, плачет от музыки, которую играет странная женщина с ледяными руками? Что она не может перестать думать о ней с субботы? Что она пришла сюда не ради Баха, а ради... - Я не уйду, - сказала она тихо. - Тогда ответьте. Почему вы плакали? Энид подняла глаза и встретилась с черным взглядом. - Потому что ваша музыка... она говорит то, что я не могу сказать. Она кричит за меня. В комнате снова повисла тишина. Долгая и тягучая. Уэнсдей смотрела на нее, не отрываясь, и в ее взгляде что-то менялось - неуловимо, как лед, начинающий таять с краев. - И что же она кричит? - спросила она наконец. Энид покачала головой. - Я не знаю. Я не понимаю слов. Только... чувствую. Здесь. - Она прижала руку к груди, туда, где колотилось сердце. Уэнсдей поднялась и подошла к ней. Опустилась на корточки перед стулом. - Покажите, - сказала она. - Что? - Где чувствуете. Покажите. Энид, не отрывая от нее взгляда, взяла ее ледяную руку и прижала к своей груди - туда, где под гимнастеркой, под сорочкой, под кожей билось сердце. Быстро, громко, отчаянно. - Вот здесь, - прошептала она. Уэнсдей замерла. Ее ладонь лежала на груди Энид, и та чувствовала, как холод проникает сквозь ткань, как ледяные пальцы впитывают тепло ее тела. - Оно бьется, - сказала Уэнсдей очень тихо. - Быстро. Как у пойманной птицы. - Это вы ее поймали. Их взгляды встретились. И в этот момент Энид поняла: она уже упала. Камни или вода - неважно. Она летит, и воздух свистит в ушах, и обратного пути нет. Уэнсдей медленно убрала руку. Встала, отступила на шаг. - На сегодня достаточно, - сказала она. - Вам пора. Энид почувствовала, как внутри что-то обрывается. - Уже? - Уже. Комендантский час через сорок минут. Если вас поймают в общежитии после отбоя - будут вопросы. Вопросы нам не нужны. Она подошла к двери, открыла ее. В коридор упала полоска красного света. - Я приду завтра? - спросила Энид, поднимаясь. Ноги не слушались. Внутри все дрожало. Уэнсдей обернулась через плечо. - Не завтра. Через неделю. Здесь же. В то же время. - Я приду. - Знаю. Энид вышла в коридор. Дверь закрылась за ней - тихо, почти беззвучно. Она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось как сумасшедшее. Кожа горела в том месте, где лежала ледяная ладонь. И где-то глубоко внутри, под ребрами, разгоралось то самое запретное, опасное, невыносимое чувство. Она не знала, как доживет до следующей недели. В комнате, оставшись одна, Уэнсдей стояла у закрытой двери и смотрела на свою правую руку. Ту самую, что лежала на груди сержанта. Она медленно поднесла ладонь к лицу. Прижала к щеке. Кожа все еще была теплой.