Вне протокола

Ленинград, три недели спустя. Июль 1986 года. Город встретил их дождем. Мелким, моросящим, типично ленинградским - не ливень, а водяная пыль, которая оседает на волосах, на ресницах, на губах, делая все вокруг серым и немного призрачным. Но Энид никогда не видела ничего прекраснее. Они стояли на набережной Фонтанки, под аркой старого дома, и смотрели на воду. Уэнсдей держала ее под руку - за последние недели это стало привычкой, необходимостью, как дыхание. Энид прижималась к ее плечу, впитывала город. - Впервые в жизни я - дома. Хотя я здесь чужая. Хотя у нас ничего нет. Хотя мы прячемся. Но с тобой... везде дом. Уэнсдей повернулась и поцеловала ее в висок. - У нас есть, где спать. У нас есть дядя Фестер, который готов нас прятать до скончания века. У нас есть мы. Что еще нужно? Энид улыбнулась. - Ты стала говорить «у нас». Раньше ты говорила «у меня». - Потому что раньше у меня была только я. Теперь - мы. Это другое. Они пошли вдоль набережной, не спеша, просто потому что могли. Никто не следил. Никто не проверял пропуска. Никто не ждал докладных. Они были просто двумя женщинами, которые гуляют под дождем. Обычное дело. Ничего особенного. И в этой обычности было самое большое чудо. Коммунальная квартира на Петроградской стороне, вечер. Их комната была крошечной - двенадцать метров, не больше. Старый диван, продавленный посередине. Стол у окна. Шкаф с рассохшейся дверцей. На подоконнике - герань, оставшаяся от предыдущих жильцов, упрямо цветущая красными шапками. Но здесь было окно. Большое, во всю стену, выходящее во двор-колодец. И когда солнце пробивалось сквозь серые облака, комната наполнялась светом. Энид сидела на диване, поджав ноги, и смотрела, как Уэнсдей заваривает чай. Та двигалась по комнате - уже не чужая, уже своя, уже часть этого пространства. Ее черное платье сменилось простым серым свитером и джинсами, которые они чудом нашли и купили. Волосы, обычно убранные в тугие косы, сегодня были распущены - темные волны падали на плечи. - Ты красивая, - сказала Энид. Уэнсдей обернулась. - Я в старом свитере и без косметики. - Именно поэтому. Ты настоящая, моя. Уэнсдей поставила чайник на стол и подошла к дивану. Села рядом, взяла Энид за руку. - Я все еще учусь быть... твоей. Быть с кем-то. Делить пространство, время, мысли. Это как учиться ходить заново. Но с тобой - не страшно. - Расскажи мне. - Энид переплела их пальцы. - Что было самым трудным? Уэнсдей задумалась. - Поверить. Что это все - правда. Что ты не исчезнешь. Что утром я проснусь, а ты все еще рядом. Что это не сон и не жестокая шутка. Я просыпаюсь каждую ночь и проверяю - дышишь ли ты. Лежишь ли рядом, не ушла ли. Энид смотрела в глаза напротив пристально и серьезно. - Я не уйду. Никогда. Ты можешь проверять каждую ночь - я всегда буду здесь. - Я знаю. - Уэнсдей посмотрела на нее. - Умом - знаю. Но тело помнит другое. Тело помнит детдом, где люди исчезали. Отца, который приходил раз в год и однажды не пришел. Одиночество, которое стало второй кожей. Нужно время, чтобы тело поверило. - У нас есть время. Уэнсдей наклонилась и поцеловала ее - медленно, глубоко. Энид ответила, запуская пальцы в ее волосы, притягивая ближе. Чайник на столе остывал, за окном шумел дождь, где-то в коридоре соседи спорили о политике. Но здесь, в их маленькой комнате, был только этот поцелуй. Три месяца спустя. Октябрь 1986 года. Энид и Уэнсдей шли по набережной, держась за руки. В Ленинграде это было можно - не то чтобы принято, но и не смертельно опасно. Большой город давал анонимность. Здесь никто не знал, что Энид - бывшая военнослужащая, сбежавшая из закрытого города. Никто не знал, что Уэнсдей - дочь «врага народа», работавшая с биологическим оружием. Они были просто двумя женщинами. - О чем ты думаешь? - спросила Уэнсдей. Энид улыбнулась - она уже привыкла к этому вопросу. Уэнсдей задавала его каждый день, будто проверяя, что она все еще здесь, все еще рядом. - О том, что я счастлива. По-настоящему. Так, как никогда в жизни. - Я тоже. - Уэнсдей сжала ее руку. - Это все еще непривычно. Счастье. Я думала, что оно - для других. Для нормальных. А я... я не нормальная. - Нормальных не существует. Есть только мы. И то, что мы чувствуем. Они остановились у парапета и стали смотреть на реку. Кораблик с туристами проплывал мимо, разбивая воду на серые блики. Чайки кричали над головой. Где-то играла музыка - уличный скрипач наигрывал что-то грустное, щемящее. Год спустя. 1987. Перестройка набирала обороты. Горбачев говорил про гласность и ускорение, в киосках появились журналы, о которых раньше и слышать не слышали, люди на кухнях спорили о будущем страны. Все менялось - быстро, хаотично, непредсказуемо. Энид работала в библиотеке - тихое место, где никто не задавал лишних вопросов. Уэнсдей устроилась в морг при городской больнице - работала с документами, иногда помогала при вскрытиях. Ее начальник, пожилой патологоанатом с прокуренным голосом, сказал: «Странная ты, Аддамс. Но дело знаешь. А мне странные нравятся. Они не воруют спирт и не опаздывают». Они жили уже в другой комнате. Новые соседи привыкли к ним. Сначала косились - две женщины вместе, без мужей, без детей, странные. Потом перестали. В большом городе у каждого своя жизнь, свои тайны. В тот вечер они сидели на подоконнике, пили чай с бергамотом и смотрели, как солнце садится за крыши. - Кое-что все еще не дает мне покоя. Зойка. Как она там? Жива ли, помнит ли? Уэнсдей взяла Энид за руку. - Ты можешь написать ей. Сейчас уже не так строго. Письмо дойдет. - Боюсь. Вдруг ее из-за меня... наказали. Уволили. Посадили. - Ты не узнаешь, пока не напишешь. А не знать - хуже. Энид долго молчала, глядя на закат. - Ты права, я напишу. Завтра же. - Я помогу. - Уэнсдей поцеловала ее в плечо. - Мы напишем вместе. Письмо, отправленное в Неверовск-13, 1987 год. «Зой, привет. Это я. Жива. Мы живы. Все получилось. Я не могу рассказать, где мы и что с нами. Письма читают, ты знаешь. Но я хочу, чтобы ты знала: я помню. Каждый день. Твои пирожки с капустой. Твой лак для ногтей. Твои слова - «мы, девки, должны друг друга держаться». Ты держала меня. В самый трудный момент. Я никогда этого не забуду. Если можешь - ответь. Я хочу знать, что с тобой все хорошо. Что ты жива. Что ты не пострадала из-за меня. Я скучаю. Э. P.S. Кольцо твоей бабушки до сих пор у меня. Храню как самую большую ценность. Когда-нибудь верну. Обещаю». Ответ пришел через месяц. «Энид, дура ты такая. Конечно, я жива. Конечно, помню. Конечно, не пострадала. Меня даже не допрашивали толком. Твой отец - он все замел. Сказал, что ты уехала по семейным обстоятельствам. Никто не копал. Он странный, твой отец. Ходит мрачный, молчит. Но когда я его вижу, мне кажется, что он... скучает. По-своему. Как умеет. Я рада, что вы живы. Что вы вместе. Берегите друг друга. А кольцо оставь себе. Бабушка говорила - оно приносит счастье в любви. Вам нужнее. Целую. Зойка». Энид читала письмо и плакала. Уэнсдей сидела рядом, обнимала ее за плечи и молчала. Она уже научилась - иногда слова не нужны. Иногда достаточно просто быть рядом. - Она жива, - всхлипнула Энид. - И отец... он прикрыл меня. Замял дело. Я не могу в это поверить. - Я же говорила. Он любит тебя, по-своему. Как умеет. - Я не знаю, смогу ли я его простить. - И не надо. Прощение - это не цель. Цель - жить дальше. Не тащить этот груз. Ты можешь просто... отпустить. Не забыть, не простить. Просто перестать носить это в себе. Энид вытерла слезы и посмотрела на нее. - Откуда ты это знаешь? - Я много лет носила в себе мысли об отце. Его молчание. Его страх. Его неспособность любить меня так, как я хотела. А потом поняла - он дал мне то, что мог. Мало, недостаточно. Но все, что у него было. И я перестала ждать большего. Просто приняла то, что было. И стало легче. Энид прижалась к ней. - Ты удивительная. Ты знаешь это? - Я знаю, что я люблю тебя. Остальное - неважно. 1989 год. Ноябрь. Берлинская стена пала. Они смотрели новости по маленькому телевизору «Рекорд» в своей комнате. Люди на экране плакали, обнимались, крушили бетон кирками и молотками. - Мир меняется, - сказала Энид. - Да. - Уэнсдей взяла ее за руку. - И мы вместе с ним. - Как думаешь, что будет дальше? - Не знаю, но что бы ни было - мы справимся. Мы уже справлялись с худшим. Энид повернулась к ней и поцеловала. За окном шел первый снег. Крупные хлопья кружились в свете фонаря, ложились на подоконник, на крыши старого города. Мир действительно менялся.