Медведь и птичка

1900 год. Смолл-Хит, Бирмингем. Мир девятилетней Катерины Хейс и десятилетнего Томаса Шелби пах угольной пылью, жженым сахаром и конским навозом. В Смолл-Хите небо всегда было цвета грязного свинца из-за непрекращающегося дыма труб оружейного завода Birmingham Small Arms Company. Они сидели, скорчившись, за штабелями гниющих досок возле канала. У Катерины были ободраны колени, а на скуле Томаса наливался лиловый синяк — след тяжелой руки констебля, от которого они только что сбежали, украв с лотка пару подгнивших яблок. — Не реви, Кэт, — хрипло шепнул Томми, вытирая кровь с разбитой губы тыльной стороной грязной ладони. Мальчик протянул ей лучшее из двух яблок, предварительно обтерев его о свои вельветовые штаны. Катерина всхлипнула, принимая «добычу». В этом грязном, жестоком мире, где взрослые пили дешевый джин, чтобы забыть о нищете, а дети работали на фабриках по двенадцать часов, Томас был ее единственным якорем. — Он мог отправить нас в работный дом, Томми, — прошептала она, вцепившись свободной рукой в грубую ткань его куртки. — Я бы тебя оттуда вытащил, — его пронзительно-голубые глаза смотрели на нее с недетской серьезностью. — Я никому не дам тебя в обиду. Слышишь? Мы Шелби. И ты с нами. Для ребенка это было высшим проявлением любви — включить ее, сироту при живом, но вечно пьяном отце, в свой клан. В его взгляде тогда была абсолютная, кристально чистая преданность, не замутненная еще ни амбициями, ни кровью. 1906 год. Шесть лет спустя детская привязанность начала превращаться во что-то, от чего у обоих перехватывало дыхание. Солнце редко баловало Бирмингем, но в тот день оно словно решило извиниться за вечный смог. Золотые лучи пробивались сквозь густую дымку над каналом, пуская блики по темной воде. Катерине было пятнадцать, Томми — шестнадцать. Они сидели на крыше старой баржи во дворе Чарли Стронга, свесив ноги вниз. Незаконные дела Шелби только набирали обороты. В козырьках их кепок уже появились вшитые лезвия, но Томас еще умел улыбаться. По-настоящему, так, что морщинки собирались в уголках глаз, а напряженные плечи расслаблялись. — Закрой глаза, Кэтти, — попросил он, и в его голосе проскользнула лукавая хрипотца. Она послушно зажмурилась. Катерина выросла бок о бок с этим диким выводком. Тетя Полли гоняла ее веником наравне с Джоном, а Томми оставался ее личной тенью. Но теперь, когда его пальцы, испачканные в мазуте, случайно касались ее руки, по спине пробегала дрожь. Детская дружба трещала по швам, уступая место подростковому, лихорадочному влечению. Что-то холодное легло ей в руку. — Открывай. На ладони лежал медный пенни. Его края были сточены, а на одной стороне ножом был грубо, но старательно выцарапаны инициалы двоих. — На удачу, — серьезно сказал Томас. Он заправил прядь ее темных волос за ухо, и его рука задержалась на ее щеке чуть дольше, чем позволяла дружба. Большой палец мягко очертил линию ее скулы. — Пока он у тебя, я всегда буду возвращаться. Обещаешь дождаться момента, когда мы разбогатеем и я куплю нам настоящую скаковую лошадь? — Обещаю, Томми, — прошептала она, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Она подалась вперед, и их губы встретились в неловком, неумелом, но обжигающе искреннем поцелуе. В нем был вкус дегтя, юности и абсолютной уверенности в том, что весь мир принадлежит им. Август 1914 года. Вокзал Нью-Стрит. Война разорвала этот мир на куски под звуки патриотических маршей и паровозные гудки. Перрон гудел от плача женщин и бравады мужчин в новеньких, еще не измазанных в окопной грязи формах цвета хаки. Катерине было двадцать три. Томасу — двадцать четыре. Она стояла перед ним, вцепившись побелевшими пальцами в лацканы его шинели. Артур где-то неподалеку громко горланил песню, Джон утешал плачущую Марту, но для Томаса и Катерины на перроне не было никого, кроме них двоих. — Это ненадолго, Кэт, — говорил он быстро, словно пытаясь убедить самого себя. В Уорикширском полку, куда они записались добровольцами, обещали, что война закончится к Рождеству. — Мы зададим трепку гуннам и вернемся. Но его глаза выдавали страх. Умный, расчетливый Томас понимал больше других: эта машина перемелет их всех. Он прижал ее к себе так сильно, что ей стало больно дышать. Это было отчаяние молодого мужчины, который осознал, что может потерять всё, едва начав жить. Катерина зарылась лицом в колючую шерсть его воротника, вдыхая запах табака, мыла и его кожи — запах, который она будет пытаться вспомнить каждую ночь следующие четыре года. Она сунула руку в карман и достала тот самый медный пенни. — Возьми, — она вложила монету ему в ладонь и сжала его пальцы своими. По ее щекам текли слезы, которые она даже не пыталась вытирать. — Ты сказал, что пока он у меня — ты всегда будешь возвращаться. Пусть он будет у тебя, а ты вернись ко мне, Томми. Клянусь Богом, если ты умрешь во Франции, я убью тебя сама. Он слабо усмехнулся, пряча монету в нагрудный карман, ближе к сердцу. — Я вернусь, Кэтти. Жди. Раздался оглушительный свисток. Он поцеловал ее — жестко, отчаянно, как пьют воду перед казнью, — и запрыгнул в вагон. Катерина смотрела вслед поезду, пока перрон не закончился, задыхаясь от едкого пара и слез. Она не знала, что провожала в ад не просто парня из Смолл-Хита. Она провожала часть своей души. Тот Томас Шелби, которого она знала, уехал на этом поезде и больше никогда не вернулся. 1919 год. Звук бьющегося во дворе стекла резко вырвал Катерину из воспоминаний. Она вздрогнула. Двадцативосьмилетняя девушка инстинктивно сжала пальцы в кармане серого шерстяного пальто. Медный пенни, истертый от времени — он вернул ей его в день возвращения, молча вложив в руку, — все еще лежал там. Франция забрала того парня с баржи. Грязь Соммы, ядовитый газ Ипра и бесконечные, клаустрофобные туннели, где он служил «глинокопом» — прокладчиком мин, — выпотрошили его. Они вернули в Бирмингем пустую, опасную оболочку с мертвыми глазами. Двадцатидевятилетний Томас Шелби не спал без опиума. Не улыбался. И больше не любил лошадей лишь за их красоту — теперь они были инструментом для нелегальных ставок. Улицы Смолл-Хита провожали Катерину привычной какофонией: лязгом заводских станков, криками пьяниц из паба «Гаррисон» и гудками барж на канале. Но она не слышала ничего из этого. В ушах все еще звенел холодный, чужой голос Томаса. Ее квартирка занимала два этажа, соседствовала с закрытой бакалейной лавкой, встретила ее промозглой сыростью. Катерина не стала зажигать газовые рожки. В сумерках было проще прятаться от самой себя. Скинув пальто прямо на спинку скрипучего стула, она достала из кухонного шкафчика пузатую бутылку ирландского виски — подарок от Артура на Рождество — и граненый стакан. Янтарная жидкость плеснулась на дно. Катерина выпила залпом, не поморщившись. За годы войны она отучилась морщиться от крепкого алкоголя и плохих новостей. Алкоголь обжег горло, распуская по телу обманчивое, кратковременное тепло, которое так резко контрастировало с тем ледником, что сковал ее сердце после разговора с Томми. Она опустилась на стул и уставилась на свои руки, освещенные лишь тусклым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь занавеску. Двадцать восемь лет. Для Бирмингема тысяча девятьсот девятнадцатого года она была практически старухой. Старой девой, чье время для удачного замужества и рождения детей утекало сквозь пальцы вместе с грязной водой канала. Женщины на ее улице в этом возрасте уже нянчили четвертого ребенка и стирали руки в кровь о стиральные доски. А она… она потратила свою юность на ожидание призрака. Большой палец ее правой руки медленно, по привычке, скользнул к безымянному пальцу левой, нащупав тонкий, чуть потемневший серебряный ободок. Томми надел ей это кольцо за неделю до того, как пришла повестка. Это не было официальной помолвкой с кольцом из белого золота и камня и, о которых тогда грезили девушки. Это было кольцо, купленное у старого цыгана в Ли-Бэнк на первые серьезные деньги с их ставок. Томас надел его ей на палец в конюшне, пахнущей сеном и лошадьми, и сказал: «Никто другой тебя не получит. Ты моя». В их мире это было равносильно венчанию. Катерина издала тихий, горький смешок, который эхом отскочил от пустых стен кухни. Венчание без священника, невеста без мужа. Женой Томаса Шелби она так и не стала. Она налила себе еще полстакана. Виски развязывал узлы в груди, выпуская наружу злую, разъедающую обиду. Она знала про Лиззи Старк. В Смолл-Хите секреты не жили дольше суток. Катерина прекрасно знала, что после возвращения из Франции Томас, ее Томас, который клялся вернуться к ней, искал утешения под железнодорожными мостами и в дешевых номерах, платя по два шиллинга за час забытья между раздвинутыми ногами проститутки. От этой мысли внутренности скрутило жгучей ревностью и отчаянием, но Катерина была слишком умна, чтобы не понимать причину. Лиззи Старк не задавала вопросов. Лиззи не смотрела на него глазами, полными воспоминаний. Проститутка продавала ему механическое удовлетворение, позволяя оставаться тем пустым, сломанным монстром, которым сделала его Сомма. А Кэтти… Кэтти была живым укором. Находиться рядом с ней для него теперь было невыносимо. Ему было проще вымазать себя в грязи, чем попытаться отмыться. Внезапно Катерину передернуло. По спине пробежал ледяной озноб, не имеющий ничего общего с прохладой в квартире. Перед глазами вспыхнули годы войны. Томми был не единственным, кто сражался. Она вспомнила, как они с Полли Грей остались одни. Две женщины во главе криминальной империи, пока их мужчины гнили в окопах. Катерина вспомнила тяжесть бухгалтерских книг Шелби, которые ей пришлось вести. Как они с Полли пытались выжить. Но самым страшным было не это. Самым страшным был звук шагов на их улице. Катерина закрыла глаза, и в ушах снова раздался этот мерный стук. Почтальоны на велосипедах. Мальчишки с желтыми конвертами от Военного министерства. Каждое утро они с Полли сидели на кухне Уотери-лейн, затаив дыхание, слушая, у чьей двери остановится велосипед. Крик миссис Коул из дома напротив, когда ей принесли похоронку на старшего сына. Вой вдовы Смита через два дня. Четыре года она жила в постоянном, удушающем страхе, ожидая телеграмму со словами: «С прискорбием сообщаем, что сержант Томас Майкл Шелби пал смертью храбрых…». Они выстояли. Женщины сохранили для братьев бизнес, сохранили их дома, сохранили их Бирмингем. Катерина резко открыла глаза и с силой стукнула стаканом по деревянному столу, едва не разбив толстое стекло. Она ждала его. Она сберегла его империю. А теперь он смотрел на нее ледяными глазами, называл полным именем и обращался с ней как с надоедливой помехой на его пути к власти. И самое страшное — Катерина не знала, сколько еще она сможет любить этого безжалостного незнакомца с лицом ее Томаса, прежде чем сломается сама. Тяжело вздохнув, Катерина поднялась из-за стола. Алкоголь притупил острую боль, оставив вместо нее тягучую, ноющую пустоту. Она направилась в спальню, на ходу непослушными пальцами расстегивая мелкие пуговицы строгой блузки. Старые половицы скрипели под ее шагами, словно вторя мыслям, которые она безуспешно пыталась заглушить виски. В памяти непрошеным гостем всплыл недавний разговор с Полли. Это случилось всего пару недель назад в гостиной на Уотери-лейн, пока братья были на очередном «деловом» собрании в пабе. В доме стояла непривычная тишина, пахло сухой лавандой и крепкими сигаретами, которые Полли курила одну за другой, сбрасывая пепел в камин. Разговор состоялся в абсолютной тайне от мужчин Шелби — тетя Полл умела хранить секреты, особенно те, что касались выживания женщин в их жестоком мире. «Уезжай, Кэтти», — слова Полли прозвучали тогда как выстрел в упор. Она сидела в кресле, глядя на Катерину своими темными, всевидящими глазами, в которых смешались усталость и горький жизненный опыт. Катерина тогда даже поперхнулась чаем. «Полли, о чем ты? Куда я поеду? Мой дом здесь. Моя семья — вы». Но Полли лишь покачала головой, выпустив в потолок густую струю сизого дыма. «Твоя семья, девочка моя, с каждым днем все больше напоминает свору бешеных псов. Деньги у тебя есть. Ты вела наши дела всю войну, и мы с Томми не обделили тебя — твой пай лежит в надежном банке под процентами. Этого с лихвой хватит, чтобы купить приличный домик где-нибудь в Девоншире или даже уплыть в Америку. Начать все заново. Найти нормального, мирного мужчину, который будет приносить в дом цветы, а не чужую кровь на ботинках». Полли тогда подалась вперед, взяв руку Катерины в свои унизанные перстнями пальцы. Ее голос дрогнул, обнажив на мгновение ту уязвимость, которую матриарх клана Шелби тщательно скрывала за бронёй из шелка и стали. «Ты слишком хороша, чтобы тратить свою жизнь на Томаса. Ты все еще ждешь того мальчика, которого провожала на вокзале, но он мертв. Франция забрала его. А тот, кто носит его лицо… он утащит тебя за собой в ад, Кэтти. Он выпьет твою душу, потому что своей у него не осталось. Спасайся, пока он окончательно не затянул тебя в эту тьму». Стянув через голову блузку и оставшись в тонкой хлопковой сорочке, Катерина опустилась на край нерасправленной кровати. Матрас жалобно скрипнул. В спальне было зябко, но она не спешила укрываться пледом, лишь крепче обхватив себя за плечи. Она обдумывала слова Полли снова и снова, вглядываясь в густые тени по углам комнаты. Матриарх Шелби была пугающе права. Катерина могла уйти прямо завтра. Собрать пару чемоданов, забрать деньги со счета, сесть на первый же утренний поезд до Лондона и исчезнуть из Бирмингема навсегда. Избавиться от удушливой копоти Смолл-Хита, от вечного животного страха за жизнь братьев, от этого мучительного, унизительного наблюдения за тем, как Томми методично разрушает себя и всё вокруг. Она могла бы стать кем-то другим. Мисс Хейс — респектабельной дамой, владелицей небольшого магазина где-нибудь на тихой улочке, где по утрам пахнет морем или свежей выпечкой, а не порохом и отчаянием. Но когда она закрывала глаза, то видела не тихую улицу в Девоншире. Она видела острые скулы, упрямую линию челюсти и эти невозможные, ледяные глаза. Она видела человека, который когда-то выцарапал их буквы на медном пенни и пообещал, что всегда будет возвращаться к ней. Того, кто доверил ей вести дела семьи, когда весь мир рушился. Могла ли она бросить его теперь, когда он нуждался в спасении больше, чем когда-либо? Или Полли права, и пытаясь спасти утопающего, который сам привязал к ногам камень, она лишь пойдет ко дну вместе с ним? Катерина медленно откинулась спиной на холодные подушки, глядя в темный потолок. Разум кричал ей бежать без оглядки, но сердце, искорезанное и упрямое, все еще отказывалось сдаваться без боя. Ее горький внутренний монолог разорвал резкий, требовательный стук во входную дверь внизу. Катерина вздрогнула, мгновенно вынырнув из омута воспоминаний. Время близилось к полуночи. В Смолл-Хите стук в такое время редко сулил хорошие новости — обычно это означало либо облаву полиции, либо кровь на мостовой. Инстинкты, отточенные годами жизни в криминальном районе, сработали быстрее разума. Она вскочила с кровати, на ходу натягивая поверх тонкой сорочки плотный шерстяной кардиган и запахивая его на груди. Выдвинув верхний ящик комода, Катерина привычным движением выхватила тяжелый револьвер Webley. Холодная сталь рукояти привычно легла в ладонь, успокаивая бешено колотящееся сердце. Старые деревянные ступени скрипели под ее босыми ногами. Катерина подошла к двери, сняла оружие с предохранителя, спрятав руку с револьвером за спину, и только после этого повернула ключ в замке. Дверь со скрипом отворилась, впуская в прихожую промозглый ночной туман и запах жженого угля. На пороге стоял Томас. Катерина замерла, с трудом подавив желание отшатнуться. Он стоял, засунув руки в карманы своего неизменного черного пальто. Тень от козырька кепки скрывала половину лица, но даже в этой полутьме она видела блеск его ледяных глаз и тлеющий огонек сигареты, зажатой в губах. От него пахло дождем, крепким табаком и конюшнями. Она не сказала ни слова. Лишь тихо выдохнула, поставила револьвер на предохранитель и, не показывая его, отступила на шаг в сторону, освобождая проход. Томас так же молча переступил порог. Ей показалось, что вместе с ним в квартиру вошел сам холод Бирмингема. Они прошли на кухню. Томас двигался в ее пространстве с пугающей, почти хищной уверенностью хозяина, которая всегда была ему свойственна. Он не стал снимать ни пальто, ни кепку. Его взгляд сразу упал на стол, где стояла бутылка ирландского виски и недопитый стакан Катерины. Углы его губ дрогнули, складываясь в подобие кривой, знакомой ухмылки, которая почему-то совершенно не затрагивала глаза. Он подошел к столу, по-хозяйски взял бутылку и, достав с полки второй стакан, плеснул на дно щедрую порцию. — Так вот куда делась эта бутылка, — произнес он, и его низкий, хрипловатый голос заполнил тесную кухню. — Я искал ее. Артур, черт бы его побрал, всегда любил тебя больше нас. Катерина проигнорировала его попытку разрядить атмосферу. Она опустилась на свой стул, молча придвинула к себе свой стакан и сделала маленький глоток. Виски больше не обжигал, он казался пресным. Положив револьвер на стол, прямо рядом с пепельницей, она подняла на него тяжелый, усталый взгляд. — Что ты здесь делаешь, Томми? — прямо спросила она. — Посреди ночи. Томас неспешно сделал глоток, перекатывая алкоголь на языке, затем пододвинул стул и сел напротив. — А разве я не могу проведать свою невесту? — ровным тоном ответил он, глядя ей прямо в глаза. Секунду на кухне висела мертвая, звенящая тишина. А затем Катерина рассмеялась. Это был громкий, хлесткий и совершенно лишенный радости смех. Он прозвучал почти истерично, ломаясь на высоких нотах. Она откинулась на спинку стула, глядя на мужчину перед собой с откровенной, нескрываемой насмешкой. — Невесту? — переспросила она, вытирая пальцем выступившую в уголке глаза слезинку. Ее голос стал опасно тихим. — Боже мой, Томас. Я поражена, что ты вообще помнишь это слово. Или ты вспомнил о кольце только потому, что тебе снова нужно, чтобы я свела бухгалтерские книги, чтобы налоговая не прижала твой бизнес? Томми замер. Его челюсть сжалась так сильно, что под кожей желваками перекатились мышцы. Он открыл было рот, чтобы что-то ответить, но слова, видимо, застряли в горле. Непроницаемая маска Томаса Шелби, которую он носил не снимая с самого возвращения с фронта, дала крошечную трещину. Он молчал, сверля ее потемневшим, тяжелым взглядом, и в этом молчании Катерина вдруг увидела то, чего не замечала раньше — он был истощен. Разбит и отчаянно запутался. Вся ее злость, вспыхнувшая мгновение назад, вдруг осела, уступив место той самой тягучей, проклятой нежности, от которой предостерегала Полли. Катерина со вздохом поднялась, переставила свой стул вплотную к его и снова села. Расстояние между ними исчезло. Она медленно, почти гипнотизирующим движением, протянула руку и накрыла его ладонь, лежащую на столе. Его кожа была холодной и грубой от мозолей. Она сжала его пальцы, а затем, переплетя их со своими, медленно поднесла его большую мужскую руку к своему лицу и прижала к своей щеке. Как только его кожа коснулась ее лица, Катерина почувствовала это. Мелкую, едва заметную дрожь, сотрясающую его пальцы. Тремор, который он так тщательно скрывал от братьев и врагов. Его трясло. Она подняла глаза. Взгляд Томаса был прикован к ней — темный, тяжелый, полный боли, которую он не мог выразить словами. В нем мешались отчаяние и какая-то звериная тоска. — Что с нами, Томми? — прошептала она, и в ее голосе не было ни вызова, ни злости, только бесконечная, звенящая печаль. — Что от нас осталось? Томас судорожно выдохнул. Его большой палец дрогнул и мягко, почти невесомо, провел по ее скуле, стирая невидимую пылинку. Это было самое нежное прикосновение за все время с его возвращения. Свободной рукой он резко схватил свой стакан и опрокинул в себя остатки виски, словно искал в алкоголе храбрость. — Я боюсь, Кэт, — его голос сломался, превратившись в хриплый шепот. Это признание далось ему с таким трудом, словно он вырвал его из собственной груди с куском мяса. — Я, мать твою, боюсь. Я боюсь, что однажды лопаты в моей голове будут стучать так громко, что я не смогу себя остановить. Боюсь, что не сдержу себя в руках и обижу тебя. Что я испорчу тебя… испорчу твою жизнь. Ты заслуживаешь другого, Кэтти. А я не могу дать тебе то, о чем ты мечтала. Катерина смотрела на его искаженное мукой лицо, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. Он пытался защитить ее от самого себя. Это было благородно. И это было так невероятно, непростительно глупо. Она грустно усмехнулась. Медленно, непреклонно она убрала его ладонь от своей щеки, но не выпустила ее, продолжая крепко сжимать его пальцы обеими руками на своих коленях. — Ты и так портишь мою жизнь, Томас, — произнесла она жестко, глядя прямо в его сломленные глаза. Каждое слово падало между ними как камень. — Ты всегда ее портил, с того самого момента, как мы познакомились. Но я принимала это. А вот чего я не могу принять — так это твоего лицемерия. Ее голос начал звенеть от подступающего гнева и сдерживаемых слез. — Ты говоришь, что боишься меня испортить? Боишься запачкать? Но при этом ты не особо-то и скрываешь свои похождения к шлюхе Лиззи Старк! Ты думаешь, я не знаю, что ты спишь с ней? А твое новое развлечение? Эта миловидная ирландская барменша из «Гаррисона», на которую ты смотришь так, словно она твое личное спасение! С каждым словом ее голос становился всё громче, выплескивая наружу месяцы унижения и боли. Гнев наконец-то прорвал плотину. Катерина с силой откинула его руку от себя, словно обожглась. Она резко запахнула свой вязаный кардиган, скрестив руки на груди в защитном жесте, и впилась в него горящим взглядом. — Ты приходишь ко мне посреди ночи, называешь «невестой», а сам ищешь утешения в чужих постелях, оправдывая это тем, что я «слишком хороша» для тебя! Ты просто трус, Томми. Трус, который боится посмотреть в глаза женщине, которая помнит, каким ты был, и предпочитает тех, кто не задает вопросов! Томас сидел неподвижно. Он принял ее пощечину словами, даже не отстранившись. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску из камня и льда. Он медленно достал портсигар, щелкнул зажигалкой, прикуривая новую сигарету, и выпустил в потолок тонкую струю дыма. — Это все не имеет значения, Катерина, — произнес он ровно, пугающе спокойно. Его голос снова стал ледяным, а взгляд — пустым. — Они обе не имеют значения. Это просто… Он посмотрел на нее сквозь сизый дым, и в этом взгляде была такая темная, разрушительная собственническая сила, от которой у нее перехватило дыхание. — Ты злишься. И имеешь на это полное право. Но не смей думать, что я отпущу тебя. Ты носишь мое кольцо. И ты останешься моей. Ее глаза вспыхнули. Слова Томаса о том, что он не собирается ее отпускать, прозвучали не как признание в любви, а как приговор. Это стало последней каплей, сорвавшей все предохранители ее самообладания. Катерина резко подалась вперед, выхватила из его ослабевших пальцев тяжелый граненый стакан и с нечеловеческой силой швырнула его прямо на деревянный пол, точно между их ногами. Раздался оглушительный треск. Толстое хрустальное стекло разлетелось на сотни острых осколков, брызнув во все стороны. Крошечные капли недопитого виски впитались в пыльные половицы и осели на начищенной коже его дорогих ботинок. Томас даже не дрогнул. Ни один мускул не дернулся на его лице, он даже не моргнул от резкого звука, продолжая сидеть в той же расслабленной позе. Более того — уголки его губ медленно поползли вверх. На его лице проступила улыбка. Настоящая, искренняя, почти мальчишеская улыбка, обнажающая зубы. В его ледяных глазах вдруг вспыхнули знакомые, живые искры. Томми прекрасно знал этот бешеный нрав. До войны, в те дни, когда их кровь кипела от юношеского максимализма, Кэтти не раз запускала в него тарелками, щетками или книгами в разгар их бурных ссор. Эта вспышка ярости словно стерла годы, проведенные в грязных траншеях. На долю секунды им обоим показалось, что нет никакого тысяча девятьсот девятнадцатого года, нет призраков Фландрии и угрозы от Билли Кимбера. Есть только Томми и Кэтти — молодые, до одури влюбленные, эмоциональные и сжигаемые страстью, которая всегда балансировала на грани ненависти. Тяжело дыша, Катерина резко вскочила на ноги. Теперь она возвышалась над ним, пока он продолжал вальяжно сидеть на стуле, не сводя с нее насмешливого взгляда. — Я не твоя, Шелби! — выплюнула она, и ее голос звенел от ярости, отражаясь от стен тесной, полутемной кухни. — Я Катерина Хейс! И я не принадлежу тебе! И никогда, мать твою, не принадлежала! Томас откинулся на спинку стула. Улыбка все еще играла на его губах, смягчая резкие, заострившиеся на войне скулы. Он смотрел на нее снизу вверх, но в его позе сквозила абсолютная, непоколебимая уверенность хищника. — Разве? — мягко, с дразнящей, бархатистой хрипотцой переспросил он, склонив голову набок. — Не была? А как же все те годы вместе, Кэтти? Как же твои обещания? Катерина сжала кулаки так сильно, что ногти больно впились в ладони. Она с презрением посмотрела на него сверху вниз. — Видимо, мы оба были слишком тупы, раз потратили друг на друга столько лет! — бросила она эти слова ему в лицо, словно горсть земли на гроб. — Мы были наивными идиотами, раз думали, что наша привязанность чего-то стоит. Мы просто не смогли выдержать испытание войной, Томас. Всё сгорело. От нас ничего не осталось. Улыбка медленно, но неотвратимо сползла с лица Томаса. Искры в глазах погасли, уступая место темной, первобытной буре. В воздухе снова повисло опасное напряжение, но теперь оно было пропитано электричеством совершенно иного рода. Он плавно, бесшумно и угрожающе быстро поднялся на ноги. Разница в росте мгновенно дала о себе знать. Теперь он возвышался над ней, заслоняя собой тусклый свет уличного фонаря. Томас сделал шаг вперед, вынуждая Катерину отступить. Еще шаг. Пока ее поясница не уперлась в жесткий край кухонного стола. Пути к отступлению больше не было. Он навис над ней, уперев руки в край столешницы по обе стороны от ее бедер, запирая девушку в ловушку из своего тела и запаха табака, виски и дождя. Но даже оказавшись зажатой между холодным деревом и его давящей, пугающей аурой, Катерина не опустила взгляд. Она вскинула подбородок, тяжело дыша, и смотрела на него с вызовом, гневом и той непокорной, дикой гордостью, которую не мог сломить ни один Шелби. И Томас, глядя в эти горящие яростью глаза, замер. Мысленно он был ослеплен и восхищен тем, что видел перед собой. Господи, как же она была прекрасна в своем гневе. Зажатая в угол, лишенная маневра, она все равно смотрела на него так, словно это она владела им. Словно она была здесь абсолютной властью, а он — лишь цепным псом, готовым броситься по ее команде. Ни одна женщина в мире не смотрела на Томаса Шелби так. Только Кэт. Его строптивая, несломленная Кэт. — Мы не были глупы, Катерина, — его голос понизился до опасного, вибрирующего шепота, проникающего под самую кожу. Он наклонился так близко, что его губы почти касались ее лица, а горячее дыхание обжигало щеку. — И даже сейчас мы не глупы. Он поймал ее взгляд, и в его глазах цвета льда полыхало темное, разрушительное пламя собственника. — Ты моя. Была, есть и будешь. — Да пошел ты… — выдохнула Катерина, задыхаясь от близости и возмущения. Она резко уперлась ладонями в его твердую грудь, пытаясь оттолкнуть, сбросить с себя это оцепенение, пытаясь выкрикнуть еще что-то злое, чтобы ранить его в ответ. Но Томас не дал ей договорить. Молниеносным, звериным движением он перехватил обе ее руки, сжал ее тонкие запястья в своей широкой ладони, лишая возможности сопротивляться, и жестко впился в ее губы. Его губы были жесткими, требовательными, со вкусом крови от разбитой губы и горького виски. В этом поцелуе не было ни капли той робкой нежности, которую Катерина помнила с их юности. Это была чистая, неприкрытая агрессия — жажда собственника, стремящегося заклеймить свое. На какую-то жалкую, унизительную секунду тело Катерины предало ее. Годы одиночества, страха и подавленной любви вспыхнули внутри, как порох. Она судорожно выдохнула ему в рот, ее пальцы, которые он так крепко сжимал в своих, дрогнули, почти отвечая на хватку. Томас почувствовал эту секундную слабость. Он глухо зарычал, отпустил ее запястья и властно обхватил ее за талию, прижимая к себе так плотно, что она почувствовала каждую мышцу его напряженного тела и тяжесть кобуры под его пальто. Но вместе с этим физическим подчинением в голове Катерины вспыхнули слова Полли: «Он выпьет твою душу». Она не была Лиззи Старк. Она не была покорной куклой, которой можно было заткнуть зияющую дыру в груди. Она — Катерина Хейс, женщина, которая была с ним всю жизнь, пока он забыл ее, после гниения в окопах. Ее правая рука, освободившись от его хватки, скользнула по гладкой деревянной столешнице позади нее. Пальцы нащупали тяжелую, холодную рукоять револьвера Webley, оставленного у пепельницы. Томас попытался углубить поцелуй, его рука скользнула по ее бедру вверх, сминая тонкую ткань кардигана. И в этот момент он замер. Холодное стальное дуло с тихим, зловещим щелчком уперлось прямо в его грудь, ровно туда, где под слоями твида и хлопка билось его сердце. Катерина резко, с силой оттолкнула его свободной рукой, разрывая поцелуй. Ее грудь тяжело вздымалась, губы припухли, а темные волосы растрепались, но взгляд был кристально ясным и убийственно холодным. Она не опустила револьвер. Томас медленно сделал полшага назад, поднимая руки в примирительном, но насмешливом жесте. Он посмотрел на дуло пистолета, затем перевел взгляд на ее лицо. В его ледяных глазах не было страха. Там разгоралось темное, мрачное восхищение. — Застрелишь меня, Кэт? — хрипло спросил он, слизывая каплю крови с нижней губы. — Прямо здесь, на своей кухне? — Если придется, чтобы привести тебя в чувство, Томас, — процедила она, чеканя каждое слово. Ее рука с револьвером не дрожала. — Ты думаешь, что можешь вломиться сюда посреди ночи, прижать меня к столу и взять свое, просто потому, что тебе так захотелось? Думаешь, я расплавлюсь от одного твоего поцелуя и забуду всё? Забуду шлюх, забуду твою холодность, забуду то, во что ты превратился? Она шагнула к нему, вдавливая дуло револьвера сильнее в его грудь. Томас не отстранился. — Я не территория, которую можно завоевать, Шелби. И я не твоя дешевая выпивка, которой ты глушишь свою боль. Я вытаскивала на себе твою семью, пока ты был во Франции. Я защищала твой бизнес. Я заработала право на уважение, а не на то, чтобы со мной обращались как с девкой по вызову. В повисшей тишине было слышно только их тяжелое дыхание. Томас смотрел на нее так, словно видел впервые. Мальчишеская дерзость слетела с него, уступив место глубокому, тяжелому осознанию. Перед ним стояла не та испуганная девушка с перрона, а опасная, сильная женщина. Равная ему. — Если ты хочешь, чтобы я была твоей, — голос Катерины понизился до опасного шепота, — тебе придется завоевать Катерину Хейс. Доказать, что от Томаса Шелби осталось хоть что-то человеческое. А до тех пор… — она медленно опустила револьвер, с щелчком ставя его на предохранитель, — держи свои руки при себе. Томас долго смотрел на нее в полутьме. Затем он медленно кивнул, поправляя воротник пальто. В его взгляде больше не было насмешки — только мрачное, безоговорочное признание ее силы. Он развернулся и молча вышел в ночь, оставив Катерину стоять посреди кухни с бьющимся сердцем и оружием в руках.