Медведь и птичка

Утро в Смолл-Хите редко бывало добрым, и это не стало исключением. Бледный, болезненный свет с трудом пробивался сквозь закопченные стекла квартиры Катерины, высвечивая танцующие в воздухе пылинки. Она проснулась рано, еще до того, как загудели заводские гудки. Тело ломило от напряжения прошедших дней, а на запястьях, там, где Томас сжимал ее руки, уже желтели следы — его своеобразное, жестокое клеймо. Катерина провела по ним кончиками пальцев, чувствуя тупую боль, и криво усмехнулась. Он всегда оставлял синяки — если не на коже, то на душе. Она умылась ледяной водой из-под крана, смывая остатки слабости, и начала собираться. В отличие от женщин семьи Шелби, которые теперь утопали в шелках и дорогих мехах, Катерина предпочитала практичность после войны. Темная шерстяная юбка, строгая белая блузка с высоким воротником, плотный кардиган и удобные ботинки на маленьком каблуке. Собрав густые темные волосы в узел на затылке, она спустилась на первый этаж своего дома. Здесь находилась ее крепость. Лавка «Травы и снадобья Хейс». В нос сразу ударил густой, дурманящий аромат: смесь сушеной полыни, лаванды, пчелиного воска, эвкалипта и старой бумаги. Вдоль стен тянулись высокие дубовые стеллажи, уставленные стеклянными банками с сушеными корнями, листьями и соцветиями. С потолка свисали пучки трав, а на прилавке блестели начищенные медные весы и тяжелая каменная ступка. Этот бизнес она начала еще до войны, при поддержке тети Полли. У Катерины, чья мать была наполовину цыганкой, был врожденный талант к травам. В Смолл-Хите, где люди не доверяли дорогим докторам из престижных районов, а болезни косили рабочие семьи каждую зиму, лавка Катерины стала спасением. Она продавала микстуры от кашля, мази от суставной боли для стариков и заводских рабочих, успокаивающие сборы для матерей, потерявших сыновей. Но было и кое-что еще. Те, кто знал Катерину ближе, приходили за другим: за восковыми свечами, заговоренными на удачную ставку, за мешочками с солью и полынью, которые матери зашивали в подкладки пальто своих сыновей-бандитов, чтобы те не поймали пулю. Катерина была для Смолл-Хита не просто аптекарем, она была их местной ведьмой — в самом уважаемом смысле этого слова. К десяти часам утра лавка уже гудела. Катерина привычным движением перетирала в ступке кору белой ивы, когда колокольчик над входной дверью звякнул в очередной раз. На пороге стояла Ада Шелби. Единственная сестра в диком выводке «Острых козырьков» выглядела роскошно в своем бордовом бархатном пальто с меховым воротником, но ее лицо было болезненно-бледным, а под глазами залегли темные тени. — Кэтти, спасай, — простонала Ада, тяжело опускаясь на деревянный стул для посетителей у прилавка. Катерина мгновенно отложила пестик, вытерла руки о чистый фартук и обошла прилавок. — Что случилось, птичка? — мягко спросила она, вглядываясь в лицо девушки. — Съела что-то не то. Третий день мутит так, что выворачивает наизнанку от одного запаха жареного бекона, который Артур жрет по утрам, — Ада прикрыла глаза, прижимая ладонь к животу. Катерина посмотрела на ее живот, затем на бледное лицо, вспомнила слухи о том, с кем Ада тайно встречается в переулках, и тихо хмыкнула. Секреты в этом городе долго не жили, особенно для нее. — Подожди здесь, — Катерина вернулась за прилавок, достала небольшую бутылочку темного стекла, налила туда густой жидкости с запахом мяты и имбиря и добавила щепотку какого-то порошка. Она протянула флакон Аде. — Пей по чайной ложке утром и вечером. Это успокоит желудок. Но Ада... — голос Катерины стал серьезным и тихим. Она наклонилась ближе. — Передай Фредди Торну, что если он не хочет, чтобы Томми вспорол ему живот ржавым лезвием, вам двоим нужно быть осторожнее. Утреннюю тошноту от «плохого бекона» не скроешь, когда начнет расти живот. Глаза Ады распахнулись в панике. Она судорожно вцепилась в флакон. — Откуда ты... Кэтти, умоляю, не говори Томми! Он убьет Фредди! А если не Фредди, то меня! Но я не беременна, это просто тошнота! — Я не скажу, — Катерина успокаивающе накрыла ее холодную руку своей. — Я не предаю своих. Но ты должна знать: Томми может быть опасен для Фредди. Ада нервно сглотнула и кивнула. — Опасен — не то слово. Он всю неделю как с цепи сорвался. Орал на Джона из-за какой-то мелочи в бухгалтерской книге, чуть не сломал нос одному из наших букмекеров. Ходит черный как туча, взгляд такой, что кровь стынет. Что у вас с ним, Кэт? — Ада слабо, но с любопытством улыбнулась. Катерина почувствовала, как внутри всё сжалось, но ни один мускул на ее лице не дрогнул. «Приставила пушку к его чертову сердцу», — подумала она, но вслух сказала: — Ничего такого, с чем бы он не справился. Иди домой, Ада. И береги себя. День тянулся в привычной суете. Запах трав въелся в кожу Катерины, немного успокаивая расшатанные нервы. Ближе к пяти часам вечера, когда за окном уже сгущались сизые сумерки и заморосил мерзкий бирмингемский дождь, колокольчик над дверью едва не оторвался от мощного удара. Дверь распахнулась настежь, впуская в лавку облако табачного дыма, запах перегара и Артура Шелби. — Кэтти, девочка моя! — проревел старший Шелби, раскинув руки. Его неизменная бабочка была слегка сбита набок, а глаза лихорадочно блестели. — Артур! — Катерина искренне улыбнулась, выходя из-за прилавка. Артур сгреб ее в медвежьи объятия, оторвав от земли. От него пахло джином, потом и порохом, но для Катерины это был запах старшего брата, которого у нее никогда не было. Артур был жестоким, сломанным войной человеком, но к женщинам своей семьи — к Полли, Аде и Катерине — он относился с трепетной, почти щенячьей нежностью. — Как торговля? Никто не обижает нашу ведьмочку? Если кто-то косо посмотрел, только скажи — выколю глаза! — он поставил ее на пол и подмигнул. — Всё отлично, Артур. Зачем пожаловал? Не поверю, что тебе понадобилась ромашка для сна. Артур хохотнул, но затем его лицо потемнело. Он нервно дернул подтяжки. — Да так... Заскочил проверить. Времена нынче неспокойные. Этот новый легавый, инспектор Кэмпбелл из Белфаста... он как ищейка, сует нос во все наши дела. Перевернул вверх дном половину Смолл-Хита. Да еще и Билли Кимбер грозится приехать разобраться с нами. Томми... Томми совсем с катушек съехал со своими амбициями, тащит нас в пекло. Артур осекся, поняв, что сболтнул лишнего, и вдруг хлопнул в ладоши. — Так, всё! Хватит о делах! Ты сидишь тут в своих травах сутками напролет, скоро сама мхом покроешься. Собирайся, Кэт. — Куда? — Катерина удивленно вскинула брови. — В «Гаррисон»! Первая выпивка за счет компании «Братья Шелби»! Я должен убедиться, что ты пьешь нормальный виски, а не свои приворотные зелья. Кстати, как та бутылочка, что я подарил тебе? Катерина на секунду замерла, вспомнив разлетевшееся стекло и лужу на полу кухни. — Отлично, Артур. Берегла для особого случая, — глазом не моргнув, соврала она. Она не стала спорить. Накинув теплое серое пальто поверх кардигана, она закрыла лавку, и они вместе вышли под моросящий дождь. Паб «Гаррисон» встретил их стеной шума, хохота и густого сизого дыма. Это было сердце Смолл-Хита — место, где рабочие пропивали свое жалованье, а букмекеры Шелби собирали ставки. Как только Артур переступил порог, толпа почтительно расступилась. Никто не хотел стоять на пути у старшего брата Острых Козырьков. Катерина шла за ним, кивая знакомым, привыкшая к этой атмосфере. Но когда они подошли к барной стойке, она замерла. За стойкой, ловко разливая эль по кружкам, стояла девушка. У нее были сияющие светлые волосы, идеальная фарфоровая кожа и изящная фигура, подчеркнутая темно-зеленым платьем. Она казалась почти нереальной в этом пропахшем мочой, потом и дешевым пивом месте. Слишком чистая. Слишком светлая. — Знакомься, Кэт, это Грейс! — громко объявил Артур, хлопая по деревянной стойке. — Ирландка, поет как ангел! Грейс, это Катерина. Наш лучший аптекарь и... ну, в общем, она наша. Из семьи. Грейс подняла взгляд. У нее были огромные, кристально чистые глаза и мягкая, открытая улыбка, от которой на щеках появлялись очаровательные ямочки. — Приятно познакомиться, Катерина, — голос Грейс был мелодичным, звенящим, как колокольчик. — Взаимно, — вежливо ответила Катерина. Она попыталась улыбнуться в ответ, но губы слушались с трудом. Рядом с этой сияющей ирландкой Катерина вдруг остро почувствовала себя... грязной. Она вспомнила свой пропахший полынью кардиган, свои темные волосы, собранные в строгий узел. Она была плотью от плоти Смолл-Хита — прокопченная, израненная, с руками, огрубевшими от работы со ступкой и бухгалтерскими книгами. А Грейс была свежим воздухом. Внезапно волоски на затылке Катерины встали дыбом. Она почувствовала этот взгляд еще до того, как повернула голову. В отдельной кабинке для семьи Шелби, отгороженной от остального зала шторками, сидел Томас. Он не смотрел на Катерину. Он вообще никого не замечал. Его тяжелый взгляд цвета замерзшего озера был намертво прикован к Грейс. Но больше всего Катерину разило не то, куда он смотрел, а как. В его глазах не было привычного холодного расчета, не было той темной, пугающей похоти, с которой он прижимал Катерину к кухонному столу. В его взгляде читалось отчаянное, почти религиозное благоговение. Он смотрел на барменшу так, словно она была его личным спасением. Словно эта хрупкая блондинка могла одним своим прикосновением отмыть его от крови Франции и грязи Бирмингема. Внутри Катерины что-то больно, с хрустом оборвалось. Жгучая, ядовитая ревность ударила под дых, выбивая воздух из легких. Лиззи Старк была просто телом. Но Грейс... Томас видел в ней свет, который он потерял. И этот свет никогда не могла дать ему Катерина, потому что она сама была частью его тьмы. Она знала его до войны, она знала его сломанным, она видела, как он плачет от стука воды в раковине. Она была его живым напоминанием о боли. А эта девушка была чистым листом. Катерина сжала кулаки в карманах пальто так сильно, что ногти до крови впились в ладони. Ей вдруг захотелось закричать, броситься к нему, ударить его по лицу, чтобы он перестал смотреть на нее так. Захотелось схватить эту идеальную Грейс за волосы и вышвырнуть на улицу, в бирмингемскую слякоть. Но она лишь сильнее стиснула зубы, загоняя слезы обиды глубоко в горло. Матриархи Смолл-Хита не плачут на публике. — Выпей, Кэтти, ты совсем бледная! — Артур, не замечающий этой безмолвной трагедии, всунул ей в руку граненый стакан с виски. — Спасибо, Артур, — голос Катерины прозвучал хрипло. Она залпом опрокинула обжигающую жидкость в горло, даже не поморщившись, и не отрывая взгляда от профиля Томаса. — Идем, Кэтти, не стой столбом! Нам нужно выпить за твое здоровье! — громогласно заявил Артур, не замечая той безмолвной бури, что бушевала в душе девушки. Не дав ей опомниться, старший Шелби схватил ее за локоть и потащил сквозь плотную толпу прямо к отгороженной шторками кабинке — святая святых Острых Козырьков, куда без приглашения не смел сунуться ни один завсегдатай «Гаррисона». Катерина едва успела натянуть на лицо маску спокойствия, когда Артур отдернул плотную ткань. Томас сидел в самом углу, расслабленно откинувшись на спинку кожаного дивана. На столе перед ним стояла бутылка, пепельница, полная окурков, и какие-то записи. При их появлении его взгляд, до этого прикованный к сияющей фигуре Грейс за барной стойкой, медленно переместился на Катерину. В этих ледяных глазах на долю секунды мелькнуло что-то острое и темное. Но лицо его осталось совершенно непроницаемым, высеченным из мрамора. — Давай, Кэт, садись, в ногах правды нет! — Артур практически втолкнул ее на диван и тяжело плюхнулся слева, отрезая путь к отступлению. Катерина оказалась зажатой между двумя братьями. И если от Артура исходило тепло, запах джина и шумная, хаотичная энергия, то от Томаса, сидевшего справа, веяло холодом, электричеством и опасностью. Кабинка была узкой. Как бы Катерина ни старалась вжаться в Артура, ее правое бедро неизбежно соприкасалось с ногой Томаса, обтянутой дорогой шерстью брюк. От этого легкого, казалось бы, случайного контакта по телу Катерины пробежал ток. Она физически чувствовала тепло его тела, вдыхала терпкий аромат табака «Житан» и дорогого мыла. — Ну что, Томми, — Артур с грохотом поставил свой стакан на стол, — наша Кэтти совсем зачахла в своих травах. Вытащил ее проветриться. Томас медленно затянулся сигаретой. Его челюсть едва заметно напряглась — единственный признак того, что ее присутствие выбило его из колеи. — Рад видеть, что ты нашла время для семьи, Катерина, — произнес он своим низким, ровным голосом. Слова прозвучали вежливо, но только они двое слышали скрытую в них сталь и отголоски вчерашнего спора. — Времена сейчас неспокойные, Томас, — парировала она, глядя прямо перед собой, на обшарпанную деревянную столешницу. — Кто-то должен следить за тем, чтобы у вас всегда были чистые бинты и обезболивающее. Судя по слухам, скоро они вам понадобятся в больших количествах. Томас выпустил струю дыма, чуть склонив голову набок. Он не отвел взгляда. — Мы Шелби. Мы сами справляемся со своими ранами. — Конечно, — Катерина криво, почти незаметно усмехнулась. — До тех пор, пока не наступает ночь. Это был удар под дых. Напоминание о его кошмарах, о том, как он задыхался на полу ее кухни. Под столом мышцы на ноге Томаса окаменели. Он медленно стряхнул пепел, и в этот момент в кабинку ввалился Джон, громко смеясь и размахивая какой-то букмекерской квитанцией. — Артур, ты видел, что этот идиот Ли сотворил на третьем заезде?! О, Кэтти! Привет, сестренка! — Джон шлепнулся на стул напротив них, мгновенно заполняя пространство своей юношеской, дерзкой энергией. Начался типичный вечер семьи Шелби. Джон и Артур громко обсуждали лошадей, ставки, итальянцев и проблемы с местной полицией. Они спорили, смеялись, перебивали друг друга. Для любого стороннего наблюдателя это была обычная картина — братья отдыхают в своем пабе, а рядом с ними сидит их преданная подруга детства. Но напряжение между Томасом и Катериной было таким густым, что его можно было резать ножом. Катерина улыбалась шуткам Джона, даже сделала пару едких замечаний в адрес людей Билли Кимбера, вызвав одобрительный гогот братьев. Она играла свою роль безупречно. Но внутри у нее все было натянуто до предела. Она чувствовала на себе пристальный, тяжелый взгляд Томаса. Он почти не участвовал в разговоре братьев. Он молча пил виски и курил, наблюдая за ней сквозь сизую дымку. Его бедро по-прежнему плотно прижималось к ее ноге. И Катерина знала — он делает это намеренно. Он заявляет свои права. Недавно она сказала, что не принадлежит ему, а сегодня он, не произнося ни слова, доказывал обратное, вторгаясь в ее личное пространство, заставляя ее реагировать на каждое его движение. И хуже всего было то, что он то и дело переводил взгляд сквозь приоткрытую шторку — туда, где за стойкой порхала Грейс. Каждый раз, когда его глаза устремлялись к ирландке, Катерина чувствовала, как ревность жжет ее изнутри, разъедая внутренности кислотой. Она сжимала свой стакан так, что белели костяшки пальцев. Внезапно шторка отодвинулась. Разговоры за столом стихли. На пороге кабинки стояла Грейс с подносом в руках. На ее идеальном лице играла мягкая, услужливая улыбка. — Джентльмены. И... мисс, — она грациозно кивнула. — Гарри сказал, что мистер Шелби просил повторить. Томас поднял на нее глаза, и в них снова зажегся тот самый свет, от которого Катерине хотелось выть. — Спасибо, Грейс, — голос Томаса стал чуть мягче. Совсем неуловимо, но Катерина уловила эту перемену. Грейс начала расставлять стаканы. Наклоняясь над столом, она оказалась совсем близко к Томасу. Катерина уловила тонкий аромат ландышей, исходивший от барменши — такой разительный контраст с ее собственным запахом полыни и лекарств. — Вы сегодня тише обычного, мистер Шелби, — произнесла Грейс, аккуратно ставя перед ним новый стакан с виски и слегка задерживая свой взгляд на его лице. В ее голосе звучал игривый, почти интимный вызов, который позволено делать далеко не каждой женщине в присутствии босса «Козырьков». Джон присвистнул, а Артур пьяно хмыкнул, переглянувшись с братом. Томас не отвел глаз от Грейс. Уголок его губ дрогнул в едва заметной полуулыбке. — Думаю о делах, Грейс. В Смолл-Хите всегда много шума, иногда полезно помолчать. — Надеюсь, мои песни не мешают вашим мыслям? — невинно поинтересовалась она, выпрямляясь. — Твои песни — единственное, что здесь стоит слушать, — негромко ответил Томас. Катерина почувствовала, как внутри нее рухнула какая-то невидимая опора. Это было сказано при ней. При женщине, которая ждала его с войны, которая закрывала собой его семью. Он позволил себе этот легкий флирт, это неприкрытое восхищение прямо на ее глазах. Грейс перевела свой сияющий взгляд на Катерину. — А вам принести что-нибудь еще, мисс Хейс? Это прозвучало вежливо, но Катерина уловила скрытый подтекст. Взгляд Томаса мгновенно метнулся к Катерине. Он знал, что сейчас произойдет. Он знал ее как облупленную. Катерина медленно подняла глаза на Грейс. Вся ее внутренняя боль, вся ревность и обида трансформировались в абсолютный, ледяной контроль. Она расправила плечи, и ее осанка стала жесткой, властной — осанкой женщины, которая правит этим районом наравне с мужчинами. — Да, Грейс, благодарю, — голос Катерины звучал ровно и прохладно, как сталь. — Я пью то же, что и Острые Козырьки. Ирландский виски. Грейс едва заметно моргнула, улыбка на секунду застыла на ее фарфоровом лице. Она кивнула. — Как скажете. Когда ирландка вышла, плотно задернув шторку, в кабинке повисла секундная тишина. А затем под столом Томас Шелби сделал то, чего Катерина никак не ожидала. Он не отодвинулся. Вместо этого его рука, лежавшая до этого на колене, медленно соскользнула вниз и в полумраке, скрытом от глаз Артура и Джона столешницей, накрыла ее ладонь, сжимающую ткань юбки. Его жесткие, мозолистые пальцы властно переплелись с ее пальцами, сжимая их с пугающей силой, почти до боли. Катерина резко повернула голову к нему. Томас смотрел вперед, невозмутимо затягиваясь сигаретой и делая вид, что слушает очередной пьяный анекдот Джона. Ни один мускул на его лице не выдавал того, что прямо сейчас, под столом, он держал ее руку. Пальцы Катерины инстинктивно дернулись. Обожженная его внезапным, пугающе собственническим жестом, она попыталась вырвать свою руку из его захвата. Это было неправильно. Это было жестоко — смотреть на одну женщину с благоговением, а другую держать мертвой хваткой под столом в темноте, словно приковывая к себе цепями. Она напрягла кисть, попыталась выскользнуть, резко дернула запястьем на себя. Но хватка Томаса была железной. Его пальцы, грубые от мозолей и пороха, лишь сильнее, почти до хруста костей, впились в ее ладонь. Он не смотрел на нее, продолжая выпускать струйку дыма и кивать каким-то пьяным бредням Джона, но его большой палец под столом властно и успокаивающе провел по костяшкам Катерины. Это был безмолвный, но не терпящий возражений приказ: «Сиди. Ты никуда не уйдешь». Она задохнулась от возмущения, но устроить сцену прямо здесь, при братьях, значило бы показать свою слабость. Катерина стиснула свободную руку в кулак, смиряясь с этой невыносимой, обжигающей близостью. Тем временем градус веселья за столом неумолимо повышался. Артур и Джон, успевшие опрокинуть еще по несколько стаканов ирландского, окончательно потеряли нить разговора о ставках и итальянцах. Их лица раскраснелись, а голоса стали громкими, заполняя тесное пространство кабинки. Шторка снова мягко скользнула в сторону. На этот раз Грейс вошла без приглашения, вооруженная подносом и влажной тряпкой. Она принялась бесшумно и грациозно собирать пустые стаканы и пепельницы, освобождая место для новых порций. Аромат ландышей снова смешался с запахом табака. — ...Нет, ну ты скажи, Томми, — заплетающимся языком протянул Джон, откидываясь на спинку дивана и тыча пальцем в сторону Катерины. — Мы вот всё о делах да о делах. Война кончилась! Мы короли Смолл-Хита! Пора бы уже и о семье подумать по-настоящему. Артур громко и пьяно икнул, хлопая ладонью по столу. — Истинно так, Джон-бой! Пора! — старший брат с пьяной нежностью посмотрел на Катерину, наваливаясь на нее своим теплым плечом. — Наша Кэтти ждала нас, как святая. Сохранила всё. Так когда уже мы будем гулять, а, Томми? Когда ты сделаешь из нашей девочки настоящую миссис Шелби? Слово «свадьба», хоть и не произнесенное вслух, но повисшее в воздухе тяжелым топором, ударило Катерину наотмашь. Вся кровь мгновенно отлила от ее лица, а затем с удвоенной силой бросилась к щекам, заливая их краской стыда и унижения. Она замерла. В кабинке, где братья Шелби только что весело гоготали, для нее вдруг наступила вакуумная, звенящая тишина. Катерина инстинктивно попыталась вжаться в спинку дивана, спрятаться. Это было ее самым глубоким, самым кровоточащим шрамом. То, что братья — даже из лучших побуждений — вытащили его на свет и ткнули в него пальцем, было невыносимо. Но хуже всего было то, что прямо сейчас, всего в метре от них, стояла Грейс. Ирландка замерла с подносом в руках. Ее идеальная осанка стала еще более прямой. Грейс медленно перевела взгляд своих огромных светлых глаз сначала на покрасневшую, застывшую Катерину, а затем — на Томаса. В глазах барменши промелькнуло что-то сложное: удивление, тщательно скрытый расчет и тень торжества. Она поняла всё. Поняла, кто такая Катерина на самом деле, поняла ее статус «вечной невесты» и всю унизительность ее положения. Под столом Катерина снова с отчаянием дернула свою руку, и на этот раз Томас позволил ей вырваться. Его реакция была молниеносной и страшной. Холодная, отрешенная маска мгновенно слетела, обнажив того самого Томаса Шелби, от одного взгляда которого люди в Бирмингеме переходили на другую сторону улицы. — Достаточно, — его голос был тихим, но он прозвучал как выстрел. Джон и Артур осеклись на полуслове. Пьяные улыбки сползли с их лиц. В кабинке резко стало на десять градусов холоднее. Томас медленно подался вперед, опираясь предплечьями о стол. Его глаза, потемневшие от гнева, впились сначала в Джона, а затем в Артура. — Моя личная жизнь и мои планы на Катерину не обсуждаются за кружкой пива, Джон, — каждое слово падало на стол как свинцовая пуля, тяжелое и безжалостное. — Вы пьяны. И вы забываетесь. Если я еще раз услышу, как кто-то из вас поднимает эту тему и ставит Катерину в неловкое положение, вы оба вылетите из этого паба и будете ночевать на конюшне. Я ясно выражаюсь? Артур судорожно сглотнул, нервно поправляя бабочку. — Поняли, Томми. Мы же просто... мы со всем уважением, брат. — Я спросил — я ясно выражаюсь? — с ледяным нажимом повторил Томас, и его челюсть угрожающе сжалась. — Ясно, Том, — пробормотал Джон, опуская взгляд в свой стакан, внезапно протрезвев. Установив порядок, Томас небрежным, но жестким жестом затушил сигарету о край пепельницы. Только после этого он перевел взгляд на Грейс. Та всё еще стояла рядом, сжимая в руках поднос с грязной посудой, словно окаменев от той внезапной, первобытной власти, которую он только что продемонстрировал. — Ты закончила здесь, Грейс? — его тон снова стал гладким, но в нем уже не было прежней мягкости. Это был голос хозяина, обращающегося к прислуге. — Д-да, мистер Шелби. Ваш виски сейчас принесу, — Грейс поспешно кивнула, натянула на лицо привычную улыбку и выскользнула за шторку, задвинув ее за собой так плотно, чтобы не осталось ни единой щели. Как только ирландка исчезла, Томас медленно повернул голову к Катерине. Она сидела неестественно прямо, глядя в стену перед собой. Ее грудь тяжело вздымалась. Он защитил ее от болтовни братьев, не дал превратить ее боль в шутку для пьяного обсуждения. Но он не произнес ни слова, чтобы подтвердить их статус или опровергнуть его. Он просто закрыл тему, оставив ее висеть в воздухе тяжелым, неразрешенным грузом. И Катерина не знала, за что ей сейчас хочется его больше — возненавидеть за эту неопределенность или поблагодарить за то, что он не дал ей окончательно сломаться. Ночной воздух Смолл-Хита ударил в лицо ледяной сыростью, стоило им переступить порог «Гаррисона». Дождь наконец-то прекратился, оставив после себя лишь густой туман, стелющийся над черными водами канала, и скользкие, блестящие в тусклом свете газовых фонарей булыжники мостовой. Катерина поглубже закуталась в свое серое пальто, мечтая лишь о том, чтобы поскорее оказаться в тишине и одиночестве своей квартиры. Но отвязаться от братьев Шелби было невозможно. «Мы провожаем своих женщин, Кэтти, и не спорь!» — безапелляционно заявил Артур, едва держась на ногах, и дискуссия была закрыта. Дома их находились всего в паре кварталов друг от друга, но эта короткая дорога показалась Катерине бесконечной. Артур и Джон вырвались вперед. Пьяные, растрепанные, с расстегнутыми воротниками пальто, они шли в обнимку, пошатываясь и громко, фальшиво распевая похабную окопную песню. Их хриплые голоса эхом отскакивали от кирпичных стен закрытых фабрик и спящих домов, пугая бродячих собак. Катерина шла позади них. И, к ее величайшему сожалению, не одна. Томас шагал рядом. Он двигался бесшумно, как тень, засунув руки глубоко в карманы своего черного пальто, низко надвинув кепку на самые глаза. Катерина изо всех сил старалась держать дистанцию. Она физически отодвинулась ближе к краю тротуара, рискуя наступить в грязную лужу, лишь бы между ними оставалось хотя бы полметра пустоты. Она не смотрела в его сторону, упрямо уставившись в спины горланящих братьев, но кожей чувствовала его присутствие. Это молчаливое напряжение, тянущееся за ними из самой кабинки паба, было тяжелее свинца. Мерный стук их шагов — легкий стук ее ботильонов и тяжелый, ритмичный шаг его подкованных туфель — сливался с далеким гудком поезда. Внезапно Томас нарушил тишину. — А помнишь старую миссис О’Ши? — его голос прозвучал тихо, почти бархатно, прорезая сырой туман. Это был не приказной тон босса «Козырьков» и не ледяной голос, которым он осадил братьев полчаса назад. В нем вдруг зазвучала странная, щемящая интонация из их далекого прошлого. Катерина даже не повернула головы. Ее профиль остался высеченным из камня. Она лишь чуть крепче сжала ремешок своей сумочки. Томас, казалось, и не ждал ответа. Он смотрел куда-то в темноту улицы, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, ностальгической улыбке. — Лето девятьсот третьего, — продолжил он, и слова полились ровно, словно он рассказывал эту историю не ей, а самому себе, пытаясь воскресить призраков. — У нее в саду, прямо под окном кухни, росла та огромная яблоня. Ты тогда увидела на ее подоконнике стеклянную банку с засахаренными фруктами. Ты смотрела на нее так, будто это было величайшее сокровище во всей Англии. Его голос стал еще тише, обволакивая ее, пробираясь под пальто, под кожу, прямо к израненному сердцу. — Я сказал тебе стоять на стреме у калитки. Забрался по этой проклятой яблоне, ободрал все колени в кровь... Влез в открытое окно. Банку я стащил, но по пути назад зацепился штаниной за гвоздь в раме и рухнул прямо в куст крыжовника. Томас тихо, хрипло усмехнулся. — Грохот стоял на всю улицу. Старуха выскочила с кочергой, но мы уже неслись по переулку так, что пятки сверкали. А потом мы прибежали на Уотери-лейн... и там нас ждала Полли. Он повернул голову и посмотрел на нее. Катерина чувствовала его взгляд, обжигающий ее щеку, но упрямо продолжала смотреть прямо перед собой на спину споткнувшегося Джона. — Полли даже не стала слушать оправдания, — голос Томаса стал мягким, пропитанным нежностью. — Она схватила свой березовый веник и гоняла нас по всему двору. Ты тогда юркнула за бочку с дегтем, зажала рот руками, чтобы не рассмеяться в голос, а мне досталось и за себя, и за тебя. Но когда мы спрятались на крыше конюшни, и ты открыла ту банку... У тебя губы были липкими от сахара, Кэтти. И ты сказала, что это были самые вкусные фрукты в твоей жизни. Он замолчал. Слова повисли в холодном ночном воздухе, тяжелые от невысказанной тоски. Томас Шелби теперь отчаянно пытался нащупать нить, связывающую его с Катериной. Он вытащил это детское, золотое воспоминание как белый флаг. Как доказательство того, что под слоями крови, пепла и жестокости тот мальчишка, который воровал для нее сладости и принимал удары веником, все еще жив. Но Катерина молчала. Она шла вперед, ровно и механически переставляя ноги. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Внутри нее бушевал ураган. Сердце обливалось кровью от звука его голоса, от того, как он это рассказывал. Ей хотелось остановиться, повернуться к нему, прижаться лицом к его жесткому пальто и зарыдать, умоляя вернуть им те дни. Но она не могла. Она вспомнила светлые волосы ирландки, ее чистые руки и этот взгляд Томаса, устремленный к барной стойке. Он не имел права. Он не имел права использовать их священное, нетронутое прошлое, чтобы оправдать свое предательство в настоящем. Он не мог держать ее под столом за руку, смотреть на другую и думать, что рассказ о засахаренных фруктах всё исправит. Катерина вздернула подбородок чуть выше. Она продолжала идти, делая вид, что рядом с ней никого нет. Что эти слова растворились в бирмингемском тумане, так и не достигнув ее ушей. Ее молчание было громче любых криков — это была ледяная, непробиваемая стена, о которую разбивались вдребезги его отчаянные попытки достучаться до нее. Туман становился всё гуще, оседая влажными каплями на шерсти их пальто. Братья Шелби уже свернули за угол на Уотери-лейн, и их пьяные голоса постепенно растворялись во влажной бирмингемской ночи, оставляя Томаса и Катерину наедине с оглушающей тишиной. Ее ледяное, глухое молчание резало его по живому. Оно било больнее, чем вчерашний граненый стакан, разбитый у его ног. Томас привык подчинять себе всё: строптивых скаковых лошадей, бандитов, продажных полицейских. Но эту женщину, шагающую рядом с прямой, как струна, спиной, он контролировать не мог. Ее равнодушие было броней, которую не брали пули. Он на ходу достал серебряный портсигар, щелкнул крышкой. Вспышка серной спички на мгновение вырвала из мрака его резкие, напряженные скулы и потемневшие глаза. Он глубоко затянулся, и огонек сигареты стал единственной яркой точкой в этом сером мареве. — Хорошо, — его голос стал жестче, в нем появились упрямые, почти отчаянные нотки. Он не сдавался. — Фрукты ты забыла. А как насчет тысяча девятьсот восьмого, Кэтти? Катерина даже не сбилась с шага. Лишь ее пальцы в карманах сжались так сильно, что ногти грозили проткнуть ткань насквозь. — Ярмарка в Эшвуде, — продолжил Томас, делая шаг шире, чтобы поравняться с ней, чтобы заставить ее слышать каждое слово. — Моя первая настоящая стычка с парнями Ли из-за ставок. Я тогда впервые пустил в ход лезвие в козырьке. И сам словил заточку под ребра. Глубоко. До самых костей. Томас выпустил в туман густое облако дыма. Воспоминание было живым, оно отдавало привкусом железа на языке. — Я не пошел на Уотери-лейн. Я знал, что Полли поднимет крик и запретит мне соваться на скачки. Я пошел к тебе. Залез в твое окно, истекая кровью на твои чистые половицы. Ты спала. Я разбудил тебя, когда рухнул у кровати. Он повернул к ней голову, ища в ее окаменевшем профиле хоть малейший отклик, хоть дрогнувшую ресницу. — На тебе была белая сорочка. Моя кровь испачкала ее, когда ты стаскивала с меня рубашку. Но ты даже не вскрикнула. Достала свои травы, йод, суровую нитку и кривую иглу. Ты зашивала меня прямо на полу. У тебя тряслись руки, Кэтти, я видел это. Но ты не проронила ни слезинки. А когда ты затянула последний узел, я посмотрел на тебя и сказал, что свою жизнь я доверю только тебе. И никому больше. Он резко остановился, забежав чуть вперед, и преградил ей дорогу. Катерине пришлось замереть, чтобы не врезаться в его грудь. — Ты и тогда молчала, — с горечью выдохнул он, глядя сверху вниз в ее темные, непроницаемые глаза. — Ты злилась на мою глупость, но просто делала то, что должна. Спасала меня. Но сейчас... сейчас твое молчание — это казнь. Он выбросил недокуренную сигарету прямо в лужу. — Чего ты добиваешься, Катерина? — хрипло спросил Томас, и в его голосе прорвалась изломанная уязвимость, которую он прятал от всего мира. — Наказываешь меня? За то, что я сломан? Скажи хоть слово. Ударь меня. Назови ублюдком. Но не смей делать вид, что меня здесь нет. Он ждал. Его грудь тяжело вздымалась, глаза молили об ответе — о ссоре, о крике, о чем угодно, лишь бы пробить эту мертвую стену. Катерина стояла перед ним, обдуваемая сырым ветром. Она смотрела прямо в его глаза — ледяные, отчаянные, полные боли. Внутри нее всё кричало. Ей хотелось выплеснуть ему в лицо всю свою ярость, прокричать, что он сам рушит то немногое, что у них осталось. Ей хотелось ударить его по лицу за то, что он посмел использовать их самые священные воспоминания, как дешевое оружие. Но она стиснула зубы. Катерина медленно, с убийственным, леденящим спокойствием обошла его по дуге, словно он был просто фонарным столбом на ее пути. Она не издала ни звука. Не ускорила шаг. Не обернулась. Она просто продолжила свой путь по мокрой мостовой к своему дому, оставляя Томаса Шелби стоять одного посреди туманной улицы с его непринятыми воспоминаниями и звенящей пустотой.