Медведь и птичка

Весенний Лондон был обманчив. Утром он мог ласкать лицо мягким, почти летним солнцем, а к обеду — обрушиться ледяным ветром с Темзы, принося с собой тяжелые, свинцовые тучи. Эта нестабильность идеально отражала то, что происходило между Катериной и Алфи Соломонсом: перемирие, которое в любую секунду могло взорваться грозой. Катерина отстояла свою независимость. Она осталась в аптеке, и Алфи, скрипя зубами, принял эти правила игры. Но это не значило, что он собирался оставлять её без присмотра. В тот вторник Катерины в лавке не было — она ушла на рынок Ковент-Гарден за свежей партией перечной мяты и ромашки, оставив Исаака за главного. Алфи зашел в аптеку около полудня, прямо из своей пекарни, расположенной в паре кварталов отсюда. На нем был тяжелый рабочий фартук, испачканный патокой и мукой, а в руках он вертел свернутый в трубочку отчет, который хотел бросить на её прилавок лично. Увидев только трясущегося Исаака, Алфи недовольно цокнул языком, но уходить не стал. Он по-хозяйски оперся локтями о стеклянную витрину, разглядывая идеально расставленные баночки с сушеными лягушками и кореньями, и вдыхая запах лаванды, который уже намертво ассоциировался у него с её острым языком. Колокольчик над дверью истерично звякнул. В лавку вошел мужчина. На нем был добротный, но слегка потертый серый макинтош и котелок. У него был цепкий, холодный взгляд человека, который привык вынюхивать чужие секреты. Инспектор из Скотленд-Ярда. Не из тех мелких взяточников, что трутся у доков, а из тех умных гончих, что копают глубоко. Мужчина обвел взглядом пустую лавку, проигнорировал сжавшегося в углу Исаака и посмотрел на огромную фигуру Алфи, который медленно выпрямился, поигрывая тростью. — День добрый, — сухо произнес инспектор, доставая из кармана блокнот. — Меня интересует мисс Катерина Хейс. Она, как мне сообщили, работает и проживает где-то здесь. Алфи медленно, с грацией сытого медведя, вышел из-за прилавка. Он не стал доставать оружие, он просто заполнил собой всё пространство, нависая над инспектором. — А с кем имею честь? — рокочущим, низким басом поинтересовался Алфи. — Вы, приятель, дверью ошиблись. Здесь продают капли от кашля, а не выдают справки. Инспектор усмехнулся, ничуть не испугавшись габаритов собеседника. — Инспектор Брэдли. А вы, полагаю, мистер Соломонс. Наслышан. Но мои вопросы касаются исключительно мисс Хейс. Мне нужно задать ей пару вопросов о её... скажем так, предыдущем месте жительства. Глаза Алфи сузились. Внутри него мгновенно, как порох, вспыхнула глухая, темная ярость собственника. — Слушай сюда, легавый, — Алфи наклонился так близко, что инспектор наверняка почувствовал запах его табака и рома. — Мисс Хейс здесь нет. А когда она здесь, она находится под моей личной и абсолютной протекцией. Это моя территория. Моя аптека. И мой человек. И если ты или твои ищейки еще раз сунете свой длинный нос в эту дверь, я лично прослежу, чтобы этот нос оказался в банке с формалином на вон той полке. Ты меня понял? Брэдли не отступил. Он медленно закрыл блокнот, и на его губах заиграла странная, понимающая улыбка. — Под вашей протекцией, значит? — инспектор тихо, забавно хмыкнул, качая головой. — Что ж, мистер Соломонс. Должен признать, мисс Хейс совершенно не изменяет своим привычкам. Алфи замер. — О чем ты, блять, говоришь? — О женском постоянстве, — Брэдли поправил котелок. — Она всегда умела находить самых крупных, самых опасных хищников в городе, чтобы... работать под их протекцией. Раньше это были другие люди в другом городе. Теперь вы. Меняются только декорации, мистер Соломонс. А привычки остаются. Передайте мисс Хейс мои наилучшие пожелания. Инспектор развернулся и вышел, оставив Алфи в звенящей тишине лавки. Соломонс с такой силой сжал набалдашник трости, что костяшки пальцев побелели. «Не изменяет привычкам». Эти слова били по его эго сильнее любой пули. Она уже была под чьей-то защитой. Она уже стояла за спиной другого монстра. И Алфи внезапно, до зубовного скрежета, захотелось стереть это прошлое в порошок. К вечеру того же дня лондонское небо прорвало. Настоящая, буйная весенняя гроза обрушилась на Камден. Гром сотрясал старые кирпичные здания, а ливень смывал с брусчатки грязь, превращая улицы в бушующие реки. Алфи вышел из пекарни, накинув на плечи тяжелое черное пальто, которое мгновенно потяжелело от воды. Он не пошел домой. Его ноги сами понесли его к аптеке Исаака. Слова инспектора жгли его изнутри весь день. Когда он распахнул дверь лавки, внутри было сумрачно. Из-за грозы газовые рожки погасли. Единственным источником света было золотистое, дрожащее пламя нескольких свечей на прилавке. Катерина стояла там, спиной к двери. Она даже не вздрогнула, когда он вошел. В воздухе висел густой, гипнотический запах плавящегося пчелиного воска, полыни и чего-то еще — сладковатого и тревожного. Алфи медленно снял мокрую шляпу, вода с неё ручьями стекала на пол. Он подошел ближе, стараясь шагать бесшумно. Катерина варила свечи. Но это не было обычным аптекарским делом. Перед ней стояла небольшая жаровня, на которой булькал темный воск. Она методично, почти в трансе, втирала в еще теплые, черные восковые столбики сухие травы. — Исаак ушел домой? — голос Алфи прозвучал хрипло в полумраке, перекрывая шум дождя за окном. — У Исаака болят суставы от грозы. Я отпустила его пораньше, — Катерина не подняла головы. Её тонкие пальцы взяли серебряный скальпель. Алфи подошел вплотную к прилавку. От него исходил запах озона, мокрой шерсти и холода, который смешивался с жаром её свечей. Он завороженно смотрел, как она твердой рукой вырезает на черном воске странный, угловатый символ. Две вертикальные черты, перечеркнутые диагональю. — Что это за оккультная хрень? — он прищурился, указывая тростью на свечу. — Решила навести порчу на конкурентов Исаака? Или, может, на меня, чтобы я перестал к тебе ходить? — Это Хагалаз, — спокойно ответила Катерина, стирая крошки воска с прилавка. — Руна. Символ разрушения старого ради постройки нового. Эта свеча — на прорыв в делах. Когда бизнес застаивается, когда всё гниет изнутри, нужен шторм, чтобы очистить пространство. Я делаю их для себя. И, возможно, одну подарю вам, мистер Соломонс. Вашей империи не помешало бы немного... разрушительного очищения. Алфи усмехнулся, но в его глазах блеснул неподдельный интерес. Он наблюдал за её плавными, уверенными движениями. — Руны? Травы? — он обошел прилавок, вторгаясь в её личное пространство, освещенное только дрожащим огнем. — Знаешь, я читал Тору, я знаю Талмуд, я знаю, как молятся католики перед тем, как я пускаю им пулю в лоб. Но это... это что-то древнее, дикое. Откуда это в тебе, золотце? Кто научил тебя этой магии? Катерина на секунду замерла. Вспышка молнии за окном осветила её бледное лицо, сделав его похожим на мраморную маску. — Это не магия, Алфи. Это вера, — она взяла следующую свечу. — В моей крови... в моем народе всегда верили, что мир состоит из энергий, а не только из цифр и фунтов стерлингов. Мы умеем управлять тем, что вы, мужчины с пистолетами, предпочитаете не замечать. — В твоем народе? — Алфи уловил оговорку мгновенно. Он наклонился к ней, так близко, что его дыхание коснулось её виска. — И что же это за народ, Катерина? Ты слишком бледна для итальянки, слишком умна для простой англичанки... Кто ты? Она медленно повернула голову. Их глаза встретились в полумраке. Напряжение между ними скрутилось в тугую, звенящую спираль. Алфи буквально нависал над ней, его мокрое пальто источало холод, но его тело горело жаром. — Я из тех, кто знает, как выживать, мистер Соломонс, — её голос был тихим, бархатным, но в нем звучала сталь, уходящая от ответа. — И из тех, кто не прячется за чужими спинами. Слова инспектора снова всплыли в его памяти. «Не изменяет привычкам». Алфи тяжело сглотнул, его взгляд скользнул по её губам, затем вернулся к глазам. — Легавый сегодня приходил, — внезапно, глухо произнес он. — Искал тебя. Рука Катерины дрогнула. Скальпель оставил неровный след на воске. — И что вы ему сказали? — Я сказал ему, что если он еще раз приблизится к этой лавке, я скормлю его легкие Сирилу, — пророкотал Алфи, и в его голосе не было ни капли иронии. — А он... он сказал забавную вещь. Сказал, что ты привыкла находить опасных хищников и прятаться за ними. Катерина резко положила свечу на стол. Её глаза вспыхнули ледяным огнем. — Я ни за кем не прячусь, Алфи, — отрезала она, делая шаг к нему, вместо того чтобы отступить. Их грудные клетки почти соприкоснулись. — Я никогда не прячусь в чужой тени. И если вы поверили этому идиоту из Ярда, значит, вы знаете меня хуже, чем думаете. Гром ударил с такой силой, что задрожали стекла. Алфи смотрел на её гнев, на её вздымающуюся грудь, и чувствовал, как внутри него всё сжимается от дикого, неконтролируемого восхищения. Он поднял руку, его огромные пальцы медленно, почти нежно, легли на деревянный край прилавка, в миллиметре от её руки. — Я знаю, что ты не прячешься, птичка, — прошептал он сквозь шум дождя. — Потому что хищники не прячутся. Они просто ждут своего часа. Они стояли так долго, разделяемые лишь миллиметрами воздуха, слушая, как за окном бушует гроза, а внутри лавки плавится черный воск и горят старые мосты.

***

Через три дня гроза сменилась нудным, моросящим лондонским дождем, но напряжение между ними только возросло. Алфи решил, что пора вытащить её из лавки и показать ей масштаб того, что они могли бы построить вместе. Утром он просто зашел в аптеку и заявил: — Бери свой блокнот, птичка. Идем оценивать гнилые доски. Катерина, понимая, что спорить бесполезно, накинула свое пальто, и они отправились к старым докам у канала Риджентс. Алфи собирался купить заброшенный склад, чтобы расширить свою территорию. Здание выглядело так, словно пережило артиллерийский обстрел: выбитые стекла, просевшая крыша, запах плесени и крысиного помета. Они шли по огромному, гулкому помещению. Катерина безжалостно разносила в пух и прах состояние здания. — Перекрытия сгнили, Алфи, — она стукнула носком туфли по деревянной балке, и та отозвалась влажным хрустом. — Вам придется менять весь пол. Узкие двери, ваши парни не пронесут здесь бочки. И влажность. Ваш ром здесь просто зацветет. Красная цена этому сараю — триста фунтов, а не те восемьсот, что просит владелец. Алфи шел чуть позади неё, засунув руки в карманы пальто. Он не смотрел на балки. Он смотрел на неё. На то, как она уверенно шагает по грязи. — Триста фунтов? Ты хочешь, чтобы я ограбил бедного владельца до нитки? — усмехнулся он. — Я хочу, чтобы вы перестали быть меценатом для идиотов, — парировала она. Внезапно небо над Лондоном потемнело. Моросящий дождь в секунду превратился в отвесной, яростный весенний ливень. Крыша склада, и без того дырявая, сдалась мгновенно. Вода полилась внутрь сплошными потоками. — Черт, — Алфи схватил Катерину за локоть. — Сюда! Он потащил её в единственное сухое место — крошечную каморку, бывший кабинет управляющего, находившийся под уцелевшим куском каменного свода. Они влетели внутрь, и Алфи захлопнул за ними рассохшуюся дверь. Комната была крошечной, два на два метра. Сквозь грязное, мутное окно пробивался серый свет. Барабанная дробь дождя по крыше заглушала все звуки. Катерина прислонилась к пыльной стене, тяжело дыша. Её волосы слегка растрепались, пальто намокло, по щеке скатилась холодная капля воды. Она слегка дрожала от сырости. Алфи посмотрел на неё, нахмурился. Он молча снял свое тяжелое, сухое внутри шерстяное пальто и, сделав шаг вперед, накинул его ей на плечи. Катерина замерла. Пальто было огромным, оно пахло его одеколоном, теплом его тела и неизменным сигарным дымом. Это был невероятно интимный жест, от которого у неё перехватило дыхание. — Я не замерзла, — слабо возразила она, хотя её пальцы инстинктивно вцепились в теплые лацканы. — Молчи, а. Ты дрожишь, — его голос в этом замкнутом пространстве звучал гулко и глубоко. Он остался в костюме-тройке. Из-за тесноты комнаты он стоял почти вплотную к ней. Он уперся одной рукой в стену прямо над её головой, отрезая ей пути к отступлению, хотя она и не собиралась бежать. — Знаешь, — пророкотал он, глядя ей в глаза, пока дождь колотил в окно. — Ты была права. Сарай сгнил. Его нужно снести к чертовой матери. Весь. До основания. Катерина подняла голову. Его расстегнутый ворот рубашки был прямо перед её глазами. Она чувствовала тепло, исходящее от его тела. — Хагалаз, — прошептала она. — Разрушение. — Да, — он наклонился ближе. Его взгляд был темным, полным скрытого пламени. — Разрушить старое. Чтобы построить новое. Везде. Я хочу подмять под себя весь северный док, Катерина. Я хочу, чтобы мои люди контролировали всё, от рома до угля. Он впервые говорил с ней о таких масштабных планах не в формате издевки, а серьезно, делясь своей амбицией. — Вы боитесь, Алфи? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от его глаз. — Я боюсь только того, что мне станет скучно, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — И еще... я боюсь, что если я начну этот шторм, ты решишь, что это не твоя война. Тот легавый сказал, что ты меняешь декорации. Я не хочу быть декорацией, Катерина. Я хочу, чтобы ты стояла со мной, пока строю эту империю, была вместе со мной. Катерина глубже закуталась в его пальто. Аромат его власти и заботы окутывал её, проникая под кожу. Она понимала, что он сейчас признается ей в чем-то гораздо большем, чем просто бизнес-партнерство. Он признавал, что нуждается в ней. — Я не меняю декорации, Алфи, — её голос был твердым, несмотря на дрожь в теле. — И если вы готовы разрушить свой старый мир, чтобы построить империю... моя аптека останется моей. Но я буду стоять рядом. И считать ваши деньги, пока вы будете жечь мосты. Алфи тяжело, шумно выдохнул. Его рука, упиравшаяся в стену, сжалась в кулак. Он медленно опустил взгляд на её губы, и Катерине показалось, что воздух в комнате вспыхнул. Но он не прикоснулся к ней. Он знал правила этой игры. Одно неверное движение — и он разрушит всё то хрупкое, что между ними выстраивалось. Он лишь склонил голову, так что его лоб почти коснулся её волос. — Договорились, моя птичка, — прохрипел он под шум ливня.

***

Эта лондонская весна, казалось, решила сыграть с Камденом в какую-то изощренную, почти издевательскую игру. На улице распускались почки, воздух пах свежестью, влажной землей и прохладным ветром с Темзы, а внутри криминальной империи Алфи Соломонса стремительно закручивались гайки. После того как Алфи и Катерина заключили свое негласное соглашение о «разрушении старого и постройке нового», Босс принял решение, которое повергло его банду в абсолютный, первобытный ужас. Он не стал делать официальных заявлений или собирать сходки в пабе. Он просто передал через Олли новый приказ: отныне все финансовые отчеты по складам, дистиллериям и пабам капитаны должны были лично приносить в аптеку на углу Чарльз-стрит. И сдавать их «мисс Хейс». Утро четверга выдалось ослепительно солнечным. Свет пробивался сквозь свежевыкрашенные изумрудные рамы витрин лавки, падая на деревянный прилавок, заваленный свежими, ярко-зелеными травами, желтой пижмой и россыпью сушеных бутонов. Катерина стояла за стойкой в безупречно накрахмаленном белом фартуке, надетом поверх строгого платья. Её тонкие, ловкие пальцы методично перебирали стебли, отделяя хорошие от подгнивших. Запах в аптеке стоял головокружительный: горьковатый аромат полыни смешивался с нежной сладостью ромашки и весенней свежестью. В дальнем углу лавки, устроившись на старом, жалобно скрипящем стуле, сидел Алфи Соломонс. На нем была расстегнутая жилетка, рукава белой сорочки закатаны до локтей. Огромный Сирил дрых у его ног, изредка подергивая во сне массивными лапами. Сам Алфи выглядел пугающе расслабленным. В одной руке он держал сочное зеленое яблоко, а в другой — нож с пугающе длинным и узким лезвием. Он методично, не торопясь, срезал с яблока кожуру одной длинной, бесконечной спиралью, и наблюдал. Просто наблюдал. Колокольчик над дверью звякнул, издав робкий, почти извиняющийся звук. В лавку протиснулся Гаррик — один из самых старых и жестоких капитанов Алфи, отвечавший за склады с нелегальным табаком. Это был человек-гора со сломанным носом, изуродованным шрамами лицом и кулаками размером с пинтовые кружки. Но сейчас Гаррик выглядел так, словно его привели на эшафот. В своих огромных, потных ручищах он сжимал потрепанный кожаный гроссбух. Гаррик бросил затравленный взгляд в темный угол, где сидел Босс. Алфи даже не поднял глаз, продолжая срезать яблочную кожуру. — Эм... день добрый, мисс Хейс, — пробасил Гаррик, подходя к прилавку. Его голос дрогнул. Огромный бандит, который без раздумий резал глотки конкурентам, переминался с ноги на ногу перед хрупкой женщиной с пучком трав в руках. — Доброе утро, Гаррик, — Катерина не подняла головы. Она отложила веточку пижмы, аккуратно вытерла руки о полотенце и только тогда посмотрела на него. Её взгляд был спокойным, ясным и абсолютно, невыносимо холодным. — Положите книгу на стол. Гаррик сглотнул и осторожно положил гроссбух на деревянную поверхность, стараясь не задеть стеклянные колбы. Катерина придвинула книгу к себе, открыла её на заложенной странице и взяла ручку. В лавке повисла звенящая тишина. Был слышен только шелест страниц, скрип ножа Алфи по яблоку и тяжелое, хриплое дыхание Гаррика. Катерина скользила взглядом по колонкам цифр. Прошла минута. Затем вторая. На лбу Гаррика выступила крупная капля пота и медленно поползла вниз по шраму. — Мистер Гаррик, — наконец нарушила тишину Катерина, её голос был гладким, как шелк, но резал не хуже бритвы. — Я вижу здесь... неприятную тенденцию. Она указала кончиком ручки на нижнюю строчку отчета. — Недостача по табаку высшего сорта за прошлую неделю составляет сорок пять фунтов. А в графе «Причины убытков» вы своей рукой вписали слово... «крысы». Я правильно читаю этот очаровательный почерк? Гаррик нервно облизал губы и снова скосил глаза на Алфи. Но Алфи был занят — он отрезал кусок яблока с ножа и отправил в рот, громко, с хрустом пережевывая. — Да, мисс. Крысы, — пробасил Гаррик, стараясь придать голосу уверенности. — Одолели, проклятые твари. Весна же. Лезут из каналов, грызут тюки. Ничего не поделаешь, природа. Катерина отложила ручку. Она медленно сложила руки домиком, опираясь локтями о прилавок, и посмотрела Гаррику прямо в глаза. — Природа, говорите? — тихо переспросила она. — Как интересно. Видите ли, Гаррик, дело в том, что крысы — существа прагматичные. Они предпочитают зерно, сыр или, на худой конец, патоку. Они не едят ферментированный вирджинский табак. От него у них, знаете ли, случается острый токсикоз и спазм дыхательных путей. Никотин для них смертелен. Гаррик побледнел. Его огромные кулаки сжались на краю прилавка. — Ну... может, они просто погрызли мешки, мисс? Гнезда себе вили? — Не вили, — Катерина чуть наклонила голову, её тон оставался академически спокойным, что делало его еще более пугающим. — Потому что ровно две недели назад мистер Соломонс лично приказал вам обработать все периметры складов раствором, который я приготовила. Экстракт перечной мяты, багульника и аммиака. От этого запаха грызуны слепнут и бегут за милю. Вы брали у меня этот раствор, Гаррик. Семь галлонов. В лавке стало так тихо, что было слышно, как на улице проехала повозка. — Так вот, Гаррик, — Катерина взяла ручку и вычеркнула слово «крысы» жирной линией, прорвав бумагу. — Вы либо идиот, который не выполнил приказ Босса и не обработал склад, позволив товару испортиться. Либо вы вор, который списывает украденный табак на вымышленных грызунов-самоубийц, у которых внезапно проснулась тяга к курению. Лицо капитана пошло красными пятнами. Он, не привыкший, чтобы с ним так разговаривали — тем более женщина, — тяжело задышал. — Да что ты себе позволяешь, аптекарша? — зарычал он, подавшись вперед. — Ты меня вором называешь?! Я кровь проливал за... Звук был негромким, но он заставил Гаррика замереть с открытым ртом. Алфи Соломонс с силой вонзил свой длинный нож прямо в деревянный подлокотник стула. Лезвие вошло в дерево на два дюйма и угрожающе завибрировало. Алфи медленно поднялся. Он вытер руки о кожаный фартук и не спеша, раскачивающейся походкой подошел к прилавку, встав рядом с Катериной. Он не смотрел на гроссбух. Он смотрел на своего капитана. — Вот видишь, Гаррик... — пророкотал Алфи, его голос был обманчиво мягким, но в нем слышался рокот надвигающейся лавины. — В чем твоя фундаментальная, библейская проблема. Ты думаешь, что если ты умеешь бить людей по голове куском арматуры, то ты автоматически становишься умнее... скажем так, образованных людей. Алфи наклонился вперед, опираясь руками о прилавок рядом с Катериной. — Мисс Хейс только что провела тебе бесплатную, блять, лекцию по зоологии. Она объяснила тебе, что крысы не курят. Но ты вместо того, чтобы упасть на колени, поцеловать этот деревянный пол и сказать: «Босс, я долбоеб, простите меня», решил повысить голос на моего главного бухгалтера. В моей аптеке. Гаррик сжался, внезапно показавшись вдвое меньше своего роста. — Босс, я клянусь... — Заткнись, — ласково сказал Алфи. — Сорок пять фунтов. К завтрашнему утру эти деньги должны лежать здесь, на этом самом месте, рядом с этой прекрасной сушеной ромашкой. Если их не будет... я лично засуну тебе в глотку тюк вирджинского табака и подожгу. А мисс Хейс засечет по часам, как быстро у тебя начнется тот самый токсикоз. Свободен. Капитан сглотнул, кивнул, не смея поднять глаз, и пулей вылетел из лавки. Колокольчик еще долго бился в истерике. В аптеке снова повисла тишина. Катерина спокойно ручкой вписала в графу итогов: "Долг Гаррика — 45£. Срок — 24 часа". Она не дрожала. Её дыхание было ровным. Она закрыла гроссбух и смахнула несуществующую пылинку с обложки. Алфи стоял рядом. Он не отошел. Он повернул голову и посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах полыхал абсолютно неприкрытый, темный, садистский восторг. Он словно только что посмотрел лучшую театральную постановку в своей жизни. — Ты жестокая, — прошептал он, и это прозвучало как высший комплимент. — Ты стоишь здесь, пахнешь весной и цветочками, и препарируешь моих головорезов так, словно они... просто гнилые корешки на твоем столе. Ты даже пульс не ускорила. Катерина повернула к нему голову. Их лица оказались так близко, что она могла рассмотреть каждую серебряную нить в его бороде и почувствовать запах яблока в его дыхании. — Вы просили меня помогать вам, Алфи, — её губы тронула легкая, ироничная улыбка. — Если Гаррик думал, что я буду терпеть его сказки только потому, что у него шрамы на лице, он действительно идиот. Алфи издал низкий, вибрирующий смешок. Он поднял руку и, не касаясь её кожи, кончиком пальца медленно провел по воздуху вдоль линии её челюсти, повторяя её изгиб. От этого жеста, от того, что он намеренно не прикоснулся к ней, напряжение в воздухе взлетело до небес. — Я сидел там, в углу, — тихо сказал он, его взгляд потемнел, став тягучим и гипнотическим. — Я смотрел на тебя и думал... Господи, благослови тот потоп и ту трубу. Если бы я не затопил тогда твою кухню, я бы никогда не узнал, что подо мной живет женщина, которая способна заставить моих убийц заикаться, просто подняв бровь. Катерина не отстранилась. Она выдержала его взгляд, чувствуя, как по венам бежит адреналин, смешанный с триумфом. — Значит, вы не жалеете, что делегировали мне крохотную долю своей власти? — прошептала она. — Жалею? — Алфи отступил на шаг, вытаскивая свой нож из стула с резким звуком. Он засунул его за пояс и усмехнулся. — Птичка, я жалею только о том, что не сделал этого раньше. Ты залезаешь в чужие головы без скальпеля. Это страшно. И чертовски красиво. Завтра придет Олли. Будь с ним помягче, у парня слабое сердце. Он свистнул Сирилу. Пес лениво поднялся, потянулся и подошел к хозяину. — Хорошего дня, мисс Хейс, — Алфи приподнял невидимую шляпу и подмигнул. — Не забудь полить свои ядовитые сорняки. Нам нужно, чтобы они колосились. Он вышел, оставив Катерину одну в залитой солнцем аптеке. Она опустила взгляд на свои руки. Они слегка подрагивали — не от страха, а от эйфории власти. Она играла с огнем, и ей это безумно нравилось.

***

В тот вечер Катерина возвращалась домой чуть позже обычного. Она не стала сразу подниматься к себе, а сделала крюк через цветочные ряды на рынке. В её руках покоился огромный, невероятно пышный букет: тяжелые, влажные бордовые пионы вперемешку с облаками белоснежной гортензии. После целого дня среди сухих, мертвых трав, ядов и пыльных гроссбухов ей отчаянно хотелось чего-то живого, яркого и дышащего. Она открыла парадную дверь своего дома и начала подниматься по скрипучей лестнице, зарывшись лицом в прохладные, бархатные лепестки. Именно в этот момент дверь на третьем этаже с грохотом распахнулась, и на лестничную клетку шагнул Алфи Соломонс. Он был при полном параде: тяжелое пальто, небрежно накинутое на плечи, борсалино, сдвинутая на затылок, и трость в руке. Он явно куда-то направлялся по делам, но, увидев Катерину на пролете второго этажа, замер, словно наткнулся на невидимую кирпичную стену. Его взгляд скользнул по её расслабленному лицу, по мягкой полуулыбке, а затем намертво прикипел к огромному букету в её руках. Внутри короля Камдена мгновенно, с оглушительным треском, сработал первобытный собственнический инстинкт. Кто-то посмел принести цветы его женщине. Кто-то, чей труп, очевидно, еще не плавал в водах Риджентс-канала, но это было лишь вопросом ближайших двух часов. Алфи медленно, тяжело оперся обеими руками о набалдашник трости и навис над перилами, глядя на Катерину сверху вниз. — Ну надо же, — его голос прозвучал низко, вибрируя в тесном пространстве подъезда, словно рычание проснувшегося зверя. — Какая... живописная, блять, картина. Я смотрю, весна дурно влияет на инстинкт самосохранения у мужского населения Лондона. Катерина остановилась на своей площадке. Она подняла голову, ничуть не смутившись его тона, и чуть приподняла бровь. — Добрый вечер, Алфи. Вы о чем? — О чем я? — он начал медленно спускаться к ней, его трость глухо стучала по дереву ступеней. — Я о том смелом, отчаянном и, судя по всему, абсолютно суицидальном ублюдке, который решил, что это хорошая идея — дарить веники женщине, живущей под моей... крышей. Скажи мне, птичка. Кто этот несчастный? Он из местных, или какой-то залетный франт из Мейфэра, который не знает, что в Камдене за такие ботанические подношения можно остаться без коленных чашечек? Он остановился прямо перед ней. Его глаза были темными, сканирующими, полными скрытой ревности, которую он отчаянно пытался замаскировать под «заботу о безопасности периметра». От него пахло дорогим табаком и агрессией. Катерина почувствовала, как внутри неё разливается теплое, абсолютно садистское удовольствие. Он ревновал. Медведь ревновал её к несуществующему сопернику, и это было восхитительно. Она изящно поправила один из тяжелых бордовых пионов, не отрывая взгляда от лица Алфи. — Расслабьтесь, Алфи. Можете отменить мобилизацию своих головорезов, — её голос был гладким, с легкой, язвительной насмешкой. — Ничьи коленные чашечки ломать не придется. Разве что моим собственным ногам, потому что я прошла три квартала, чтобы их купить. Алфи замер. Густые брови сошлись на переносице. — Купить? Сама? — Представьте себе, — Катерина вдохнула аромат цветов. — Мне нравится, когда дома и на работе стоят живые цветы. Они освежают воздух. А поскольку дарить мне их некому — не зря говорят, что евреи странный и жадный народ, — я предпочитаю покупать их себе сама. Мои деньги, мои цветы, мистер Соломонс. Алфи открыл было рот, чтобы выдать какую-нибудь витиеватую тираду о том, что это фундаментальное нарушение законов природы, когда женщина покупает себе цветы сама, но не успел. Дверь на первом этаже, которая по законам их дома всегда была приоткрыта, когда на лестнице происходило что-то интересное, распахнулась настежь. — Ой вей! Вы только послушайте этого шлимазла! — раздался звонкий, возмущенный голос Мириам Голдштейн. Старушка стояла на пороге, уперев руки в бока, и её глаза метали молнии в сторону Босса мафии. Алфи страдальчески закатил глаза к облупившемуся потолку. — Мириам... ради всех пророков, иди вари свой суп. — Я буду варить суп, когда ты начнешь вести себя как мужчина, а не как голем с палкой! — Мириам начала подниматься по лестнице, потрясая кухонным полотенцем. — Кэтти, детка, ты слышала? Красивая, умная девочка вынуждена сама покупать себе пионы! И это при том, что прямо перед ней стоит огромный, богатый лоб, который скупает целые здания, но не может догадаться купить букет! — Я не... Мириам, это не твое дело! — Алфи попытался вклиниться в этот поток обвинений, но старушку было не остановить. — Что значит не мое дело?! Я смотрю на это безобразие и у меня болит сердце! — Мириам поравнялась с ними на площадке. — Мистер Соломонс, в Торе сказано: «Радуй жену свою». А вы чем её радуете? Девочка пахнет формалином на работе, ей нужна красота! А вы стоите тут, раздуваете ноздри от ревности к цветочнице с рынка и хлопаете глазами! Позор! Катерина прикусила губу, чтобы не рассмеяться в голос. Лицо Алфи было бесценным — он стоял, багровея от возмущения, зажатый между смеющейся аптекаршей с охапкой пионов и воинственной еврейской мамочкой. — Спасибо за поддержку, Мириам, — Катерина грациозно проскользнула мимо Алфи к своей двери, позвенев ключами. — Но мистер Соломонс прав. У него слишком много важных дел, чтобы думать о такой ерунде, как флористика. Хорошего вечера вам обоим. Постарайтесь не убить друг друга. Она подмигнула кипящему от праведного гнева Алфи и скрылась за своей дверью. Щелкнул замок. На лестничной клетке повисла тяжелая тишина. Алфи медленно повернул голову к Мириам. — Ты... — прорычал он, указывая на неё тростью. — Ты подрываешь мой авторитет в моем же доме, женщина. — Твой авторитет подрывает твоя же непроходимая тупость, Алфи! — фыркнула Мириам, разворачиваясь. — Купи девочке цветы, идиот! Иначе это сделает какой-нибудь инспектор из Ярда, и тогда ты будешь кусать свои татуированные локти! Она с гордо поднятой головой спустилась вниз и хлопнула дверью. Алфи остался стоять один на лестнице. Он глубоко вдохнул воздух. На площадке всё еще витал сладкий, густой аромат пионов и лаванды. Его губы медленно разъехались в хищной, предвкушающей улыбке. — Сама себе покупает, значит... — пробормотал он в пустоту. — Ну-ну.

***

Утро в аптеке было дождливым. Катерина разбирала новые поставки медикаментов, пока Исаак дремал в кресле у окна. Те самые бордовые пионы стояли в красивой хрустальной вазе на прилавке, радуя глаз и наполняя лавку весенним ароматом. Около полудня с улицы раздался шум, тяжелый топот и приглушенная ругань. Колокольчик звякнул, и двери лавки распахнулись так, словно их вышибли тараном. Сначала в аптеку, пятясь задом и пыхтя, как паровоз, ввалился Олли. За ним, красный от натуги, показался Микки. А между ними... между ними было нечто невообразимое. Это был не букет. Это была натуральная, огромная, сплетенная из лозы корзина, размером с хорошую винную бочку. И из этой корзины извергался настоящий водопад самых редких, самых дорогих цветов, какие только можно было найти в Лондоне, а возможно, и во всей Англии. Там были бархатные, почти черные розы, стебли которых были толщиной с палец. Идеально белые лилии, орхидеи невиданных форм и размеров, и целые ветви цветущего персика, которые, видимо, были доставлены спецпоездом из южных графств. Цветов было так много, что за ними почти не было видно самих громил. — Матерь Божья... — прохрипел проснувшийся Исаак, хватаясь за сердце и крестясь, хотя и был иудеем. Катерина выронила из рук флакон с перекисью. — Осторожно, Микки, блять, не обломай ветки, Босс с нас шкуру спустит! — рычал Олли, устанавливая этот флористический монумент прямо посреди аптеки. Корзина заняла почти всё свободное пространство для посетителей. Громилы, тяжело дыша и вытирая пот со лбов, выпрямились. — Добрый день, мисс Хейс, — выдавил из себя Микки. — Это... что? — Катерина вышла из-за прилавка, ошарашенно глядя на это великолепие. От аромата черных роз кружилась голова. — Это... эм... — Олли достал из кармана мятую бумажку, прокашлялся и зачитал по слогам: — Это «компенсация за моральный ущерб, нанесенный отсутствием должного эстетического воспитания у владельца здания». Во. Он протянул Катерине плотный, кремовый конверт с вензелями. Катерина, чувствуя, как по губам расползается неконтролируемая улыбка, вскрыла конверт. На тяжелой бумаге, знакомыми красными парижскими чернилами, размашистым, агрессивным почерком было выведено: «Женщина, стоящая по правую руку от меня и пересчитывающая мою империю, физически, юридически и фундаментально не имеет права покупать себе цветы сама. Это оскорбляет мой статус и наносит непоправимый урон моей репутации в глазах старых еврейских ведьм с первого этажа. Считай эту клумбу инвестицией в кислородный баланс твоей аптеки. Если в следующий раз я увижу, что ты несешь с рынка веники, купленные на свои деньги, я лично сожгу Ковент-Гарден дотла. К слову. Твои пионы — бледное дерьмо. Поставь их в подсобку к Исааку. А.С.» Катерина запрокинула голову и рассмеялась. Звонко, искренне, на всю лавку. Это был смех женщины, которая точно знала, что переиграла самого опасного медведя в Лондоне, заставив его превратиться в безумного, эксцентричного романтика. — Передайте мистеру Соломонсу, — сказала она, вытирая выступившую от смеха слезинку, — что его инвестиция принята. И что у него абсолютно отвратительный, катастрофический вкус на размер корзин. Но... спасибо. Олли и Микки радостно закивали и вымелись из лавки, счастливые, что их не заставили тащить это обратно. Катерина подошла к черным розам, осторожно коснувшись бархатных лепестков. Шипы на них были длинными и острыми, как бритвы мафии. Идеальные цветы от идеального монстра.