Медведь и птичка

Весна в тот год обрушилась на Лондон внезапно, смыв зимнюю копоть и заставив город дышать полной грудью. В свой редкий выходной Катерина сбежала из провонявшего дрожжами, патокой и криминалом Камдена в светлый, чистый мир Вест-Энда. На ней было легкое пальто синего цвета, а в голове — ни единой мысли о работе. Она была просто молодой женщиной, которая приехала на Оксфорд-стрит, чтобы выбрать новый шелк для платья и выпить чашку чая, не прислушиваясь к шагам за дверью. Она стояла у залитой солнцем витрины дорогого галантерейного магазина, рассматривая кружево, когда знакомый голос ударил её под дых, выбив весь воздух из легких. — Кэтти? Катерина? Боже мой, это правда ты! Катерина замерла, её пальцы инстинктивно сжались на сумочке. Она медленно обернулась. Перед ней стояла Ада. Роскошная, ухоженная, одетая по последней лондонской моде в дорогой твид. Она сияла особой, уверенной красотой женщины, у которой, казалось, есть всё. Одной рукой она придерживала элегантную шляпку, а другой покачивала дорогую детскую коляску, в которой, укутанный в мягкие одеяльца, спал ребенок. Ада бросилась к ней, её лицо светилось абсолютно искренней, неподдельной радостью. Она попыталась обнять Катерину, но та неуловимо отстранилась, позволив лишь коснуться своих рук. — Ада, — голос Катерины прозвучал тише, чем ей бы хотелось. — Здравствуй. — Я не могу поверить своим глазам! — Ада рассмеялась, не замечая или не желая замечать холодка. — Томми говорил, что ты уехала, исчезла, оборвала все связи... Боже, как ты прекрасно выглядишь! Ты совсем не изменилась. Посмотри, это Карл. Мой мальчик. Она с гордостью кивнула на коляску. Младенец во сне тихо причмокнул губами. Сердце Катерины тяжело стукнуло о ребра. Солнечный свет вокруг внезапно показался ей холодным и искусственным. Она смотрела на этого крошечного, беззащитного ребенка, и в её памяти вспыхнули картинки, которые она так старательно хоронила под слоями камденской пыли. Запах крови, железа и дешевого виски. Грязь Смолл-Хита. Зашитые раны его дядей. Смерть, которая всегда ходила за Шелби по пятам и которая теперь стояла у этой дорогой лондонской коляски. Она попыталась выдавить вежливую улыбку, но губы слушались плохо. — Вы тоже прекрасно выглядите, Ада. И он... он чудесный. — Кэтти, мы просто обязаны выпить чаю! Тут за углом есть чудесная кондитерская, — Ада схватила её за руку, её энтузиазм был почти отчаянным. — Нам столько нужно обсудить. Я так скучала по тебе, правда. После того, как ты ушла... всё стало иначе. Пожалуйста, пойдем со мной. Вернемся в старые добрые времена, хотя бы на час. Катерина посмотрела на руку Ады, сжимающую её запястье. Она осторожно, но непреклонно высвободила свою руку. — Старых добрых времен больше нет, Ада. Их, по правде говоря, никогда и не было. Улыбка Ады дрогнула и медленно сползла с лица. — Кэтти... почему ты так? Я же ничего тебе не сделала. Мы были подругами. — Мы были ими, — Катерина выпрямилась, её голос стал гладким и отстраненным, как лед. — И я очень тепло к тебе отношусь. Но я больше не имею права общаться с Шелби. У меня новая жизнь. И я не хочу, чтобы призраки Бирмингема снова нашли меня за чашкой чая на Оксфорд-стрит. Ада вспыхнула. В её глазах мелькнула та самая фирменная, дикая ярость их породы. — Я не Шелби! — горячо возразила она, понизив голос, чтобы не разбудить сына. — Я — Торн! Это фамилия моего мужа. Я живу здесь, в Лондоне, сама по себе. Я не лезу в дела Томаса или Артура. Я строю свою собственную, чистую жизнь, Кэтти! — Фамилия не изменяет кровь, Ада, — с бесконечной, тяжелой горечью произнесла Катерина. — И опасность — тоже. Она не смотрит на твое свидетельство о браке. Она всегда будет рядом с тобой. И рядом с ним, — она бросила быстрый, болезненный взгляд на спящего Карла. — Моя новая жизнь стоила мне слишком дорого, чтобы я могла позволить себе слабость ностальгии. Она сделала шаг назад, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли, которую она причиняла им обеим. Но это было необходимо. Это был вопрос выживания. — Прости меня, Ада. Береги себя. И береги сына. Она развернулась и пошла прочь по залитой солнцем улице, не оглядываясь. Спина её была идеально прямой, но внутри всё дрожало. Когда Катерина вернулась в Камден, туман уже начал окутывать улицы сизой пеленой. Запах гари и сырости ударил в нос, но впервые за долгое время он показался ей не отвратительным, а спасительным. Это был запах её укрытия. Она медленно поднялась по скрипучей лестнице на свой второй этаж, чувствуя себя так, словно разгружала вагоны с углем. Эмоциональное истощение давило на плечи. Она достала ключи, но замерла. На площадке, прямо под её дверью, распласталась огромная рыжая гора мышц. Сирил. Бульмастиф поднял массивную голову, шумно втянул воздух и, узнав её, тихо, жалобно заскулил. Он не принес на ошейнике никаких записок от своего невыносимого хозяина. Он просто сбежал вниз, потому что ему, видимо, тоже было тоскливо. Катерина посмотрела на собаку. И вдруг вся её выдержка, которую она так тщательно сохраняла весь день, рухнула. Она опустилась прямо на пыльные, грязные ступеньки. Сняла шляпку, бросив её рядом, и притянула к себе тяжелую голову пса. Сирил заворчал, укладывая морду ей на колени и шумно вздыхая. Катерина уткнулась лбом в теплую шею и закрыла глаза, позволяя себе наконец-то просто выдохнуть. В этот момент дверь на первом этаже скрипнула. На лестницу выплыла Мириам Голдштейн. На ней был передник, щедро усыпанный мукой, а в руках она держала тарелку, от которой исходил божественный запах корицы, яблок и сдобы. — Ой вей... — протянула Мириам, всплеснув свободной рукой. — Я слышу, кто-то вздыхает на лестнице так, будто завтра конец света! Кэтти, деточка моя, на тебе же лица нет! Ты белая, как простыня в Йом-Кипур! Катерина попыталась улыбнуться, поднимая голову, но вышло жалко. — Всё в порядке, Мириам. Просто устала. Лондон оказался слишком... шумным сегодня. — Лондон шумный? Шумный — это шлимазл, который живет у тебя над головой! — фыркнула старушка, тяжело поднимаясь по ступеням. Она с опаской покосилась на Сирила, но, увидев, как пес мирно лижет руку Катерины, смягчилась. — Посмотри на это. Даже зверь понимает, где живет лучшая девушка в Камдене! Собака умнее своего хозяина, клянусь Торой! Этот голем только и умеет, что половицы топтать да пугать честных людей, а пёс — животное с душой! Она всучила Катерине тарелку с горячим куском яблочного штруделя. — Ешь. Сейчас же ешь! Ты худая, как спичка. В тебе нет ни грамма радости! Мужчины не любят кости, деточка, мужчины любят, когда есть за что подержаться, а ты скоро начнешь просвечивать на солнце! — Мириам... мне правда не хочется, — слабо запротестовала Катерина, но запах корицы был слишком домашним, слишком уютным. — Я не спрашиваю, хочется или нет! Я говорю — ешь! — Мириам уперла руки в бока. — И не сиди на сквозняке. Простудишь женские органы — кто тебе потом детей рожать будет? Давай, вставай, открывай дверь. Я сейчас еще чаю тебе горячего принесу. И если я услышу, что этот медведь сверху опять начнет топать, я лично возьму скалку и пойду бить его по его умной еврейской голове! Катерина наконец-то искренне, тихо рассмеялась. Бубнеж Мириам и теплое сопение Сирила возвращали её к реальности, склеивая разбитые куски её спокойствия. Она была дома. Бирмингем остался за порогом. Сверху раздался скрип открываемой двери, а затем — тяжелые, размеренные шаги. Они были не похожи на обычную поступь Алфи, когда он спускался качать права. Это были шаги человека, который вышел из дома в домашнем. — Ну вот, — донесся сверху низкий, раскатистый бас Алфи Соломонса. — Я так и знал. Предательство. Абсолютное, библейское, блять, предательство в моем собственном доме. Алфи остановился на пролете между вторым и третьим этажом. Белая рубашка была расстегнута на три пуговицы сверху, рукава закатаны до локтей, обнажая мощные предплечья с выцветшими татуировками. Волосы были слегка растрепаны, словно он то и дело запускал в них пятерню. Мириам мгновенно подобралась. — Мистер Соломонс! Ваша собака голодает, раз бежит к соседям за лаской! — крикнула она снизу. — И имейте совесть, наденьте жилетку! Приличные люди ходят по лестнице одетыми! Алфи медленно спустился на площадку второго этажа, проигнорировав старушку с поистине царским величием. Его цепкий, звериный взгляд мгновенно просканировал сцену: сидящую на ступенях Катерину, тарелку со штруделем и предателя-Сирила, который даже ухом не повел в сторону хозяина. Но Алфи смотрел глубже. Он видел её опущенные плечи. Видел, что её броня, колючая, язвительная защита, которой она обычно его встречала, сейчас отсутствовала. Она выглядела уязвимой. Потерянной. Мириам, почувствовав, что воздух внезапно потяжелел, тактично (и на удивление быстро) ретировалась вниз, хлопнув дверью. Они остались втроем. Алфи подошел ближе, засунув руки в карманы брюк. Он возвышался над ней, как башня, но в его позе не было угрозы. — Сирил, — позвал он низко. — Иди к папочке. Пёс лениво стукнул хвостом по полу и зарылся носом глубже в юбку Катерины. Алфи тяжело вздохнул, закатив глаза. — Продал родного отца. И за что? За кусок теста с яблоками и запах мыла. Ты разрушаешь мой авторитет, собака. Он перевел взгляд на Катерину. Она всё еще сидела на ступенях, держа в руках тарелку. — Что с тобой? — его голос внезапно потерял всю свою язвительность, став глухим и подозрительно серьезным. — Кто-то умер? Или твой Исаак наконец-то перепутал мышьяк с содой? — Всё нормально, Алфи, — она посмотрела на него снизу вверх. Её голос был тусклым. — Просто устала. Лондон сегодня выпил из меня все соки. Алфи переступил с ноги на ногу. Он ненавидел, когда не понимал, что происходит в голове у человека, но еще больше он ненавидел, когда эта конкретная женщина выглядела так, словно кто-то вырвал из неё хребет. Он сунул руку в карман брюк и после секундной заминки — совершенно не свойственной Алфи Соломонсу — вытащил два плотных картонных прямоугольника. — Слушай, — он прочистил горло, его голос снова зазвучал раскатисто, но с какими-то странными, рваными интонациями. — У меня тут... образовалась одна... ситуация. Билеты. В театр, да. На Ковент-Гарден. Катерина удивленно моргнула, её брови поползли вверх. — В театр? — Ну да, — Алфи начал активно жестикулировать свободной рукой, словно пытаясь поймать правильные слова в воздухе. — Там какая-то опера. Итальянская, кажется. Очень драматично. Много кричат, режут друг друга на сцене, поют об этом... Очень, блять, культурно и образовательно. Сирил музыку не любит, он воет от сопрано. А у тебя... у тебя вид такой, словно ты сейчас растворишься прямо на этих грязных досках. Так что... пойдешь? Катерина смотрела на него, и её мозг, утомленный встречей с Адой, медленно переваривал информацию. Алфи Соломонс, еврейский гангстер, пекарь и убийца, в расстегнутой рубашке, стоит на её пороге и приглашает её в Ковент-Гарден. Внутри неё начала просыпаться та привычная Катерина. Искра сарказма снова вспыхнула в её глазах. — Вы, мистер Соломонс? В оперу? — она чуть прищурилась, отставляя тарелку в сторону. — Скажите мне честно. Мы идем туда слушать высокие ноты, или вы идете выбивать долг из какого-нибудь тенора прямо в антракте? Алфи отвел взгляд, почесал бровь большим пальцем и шумно выдохнул, словно его поймали на краже булочки из его же пекарни. — Ну... — он качнулся на пятках, снова посмотрев на неё своим невыносимым, пронизывающим взглядом. — Понимаешь, в чем дело, дорогуша. Это мир искусства, да? Искусство требует жертв. И финансирования. Там, в ложе, будет сидеть один... весьма уважаемый господин из таможенного управления. Мне нужно буквально на пять минут зайти к нему, перекинуться парой слов о погоде на доках, убедить его в некоторых концепциях... А потом — клянусь — мы будем сидеть и слушать, как этот толстый итальянец берет свое верхнее "до", или как там это называется. Дел на пять минут, Катерина. Заодно проветришься. Он улыбнулся — полуулыбкой-оскалом, которая обычно безотказно действовала на всё живое в Камдене. Но Катерина не жила по правилам Камдена. Она медленно поднялась на ноги, отряхнула юбку от невидимых пылинок. Её спина снова стала прямой, а взгляд — кристально ясным. Она посмотрела на билеты в его огромной ладони, затем на его лицо. — Нет, Алфи, — её голос был мягким, но в нем звенела сталь. — Спасибо за приглашение, но нет. Улыбка Алфи медленно угасла. Его тяжелые брови сошлись на переносице. — Почему? Боишься, что я заставлю тебя пересчитывать деньги в театральном буфете? — Нет. Я боюсь, что мне придется перевязывать кому-то голову прямо в ложе, — она сделала шаг к своей двери, доставая ключи. — Мне хватает моего "Босса" с его накладными, ядами и таможенниками в рабочее время, Алфи. В свой выходной я хочу быть просто женщиной, которая слушает музыку. А не бухгалтером бандита на выезде и не соучастницей криминальной сходки под звуки скрипок. Она вставила ключ в замок и повернула его. — Если вы хотите пригласить меня куда-то, мистер Соломонс, вам придется оставить своего "Босса" в пекарне. А пока — идите, решайте свои вопросы в таможне. И не забудьте надеть жилетку. Мириам права — здесь сквозит. Она переступила порог. — Сирил, остаешься или идешь со мной? — бросила она через плечо. Пес радостно гавкнул и, вильнув задом, шмыгнул в её квартиру, оставив своего хозяина снаружи. Катерина закрыла дверь перед самым носом Алфи. Щелкнул замок. Алфи Соломонс остался стоять на лестничной клетке один, сжимая в руке два дорогих билета в Ковент-Гарден. Он долго смотрел на закрытую дверь. Его челюсти сжались, на скулах заходили желваки. Он попытался совместить свои миры. Он усмехнулся. Тихо, рокочуще. Смял билеты в кулаке и медленно пошел вверх по лестнице, чувствуя, как внутри разгорается абсолютно новое, пугающее чувство. Эта женщина не будет довольствоваться его остатками времени. Она не будет сидеть в тени его дел, покорно ожидая, пока он решит свои вопросы. Если он хочет её — а он теперь знал совершенно точно, что хочет, — ему придется играть по её правилам. — Библейская женщина, — пробормотал он себе под нос, захлопывая дверь своей квартиры. — Просто, блять, библейская.

***

После того как Катерина закрыла перед носом Алфи дверь, наотрез отказавшись идти в театр и смешивать свои выходные с его криминальными делами, между ними установилось странное, звенящее перемирие. Казалось, они оба взяли паузу, чтобы перевести дух, и Камден внезапно показал Катерине свое другое, почти домашнее лицо. Утро среды в аптеке началось с того, что старый Исаак битый час жаловался на ноющие суставы. Катерина, стоя за прилавком в белоснежном фартуке, методично растирала в тяжелой латунной ступке сушеную кору белой ивы для обезболивающего отвара. Солнечные лучи пробивались сквозь свежевыкрашенные изумрудные рамы витрин, в которых танцевали пылинки. В аптеке пахло мятой, сушеной ромашкой и абсолютной, незыблемой тишиной. Эту тишину, как это водилось в последнее время, прервал грохот. Дверь распахнулась с такой силой, что колокольчик чуть не оторвался. В лавку, пыхтя и толкаясь плечами, ввалились Олли и Микки. На этот раз они были без своих привычных кип на затылке и, кажется, даже без торчащих из-под пальто рукояток револьверов. В руках каждого громилы было по огромной, накрытой белоснежным льняным полотенцем плетеной корзине. От них исходил такой одуряющий, густой запах свежей выпечки, топленого масла и сладких ягод, что Исаак мгновенно забыл о своем ревматизме и вытянул шею. — Доброе... утро, мисс Хейс, — пробасил Олли, аккуратно, словно это была взрывчатка, ставя свою корзину прямо на стеклянную витрину. — И вам не хворать, Исаак. — Доброе утро, Олли, Микки, — Катерина медленно вытерла руки о полотенце, подозрительно косясь на корзины. — Надеюсь, вы не прячете там расчлененные трупы своих конкурентов? Или, может, это взятка для Скотленд-Ярда, которую вы перепутали с моим адресом? Олли густо, до самых ушей, покраснел, а Микки нервно хохотнул, переминаясь с ноги на ногу. — Никак нет, мисс! Это... ну... Босс велел передать. Сказал, что от вашей лаванды и этих... — Олли неопределенно махнул рукой-лопатой на банки с сушеными цветками, — ...корешков... вы совсем исхудаете. А ему, мол, нужны ваши мозги в рабочем состоянии. Здесь хлеб. И пироги. С вишней и яблоками. Еще горячие, прямо из печи. Катерина приподняла край полотенца. Запах корицы и сладкого теста заполнил всё пространство, вытесняя медицинские ароматы. Это было извинение. Неуклюжее, калорийное, абсолютно в стиле Алфи Соломонса, который не умел говорить слово «прости». — И еще, — Микки прокашлялся, доставая из бездонного кармана своего пальто молоток и горсть гвоздей, которые звонко звякнули друг о друга. — Босс сказал, что если мы не починим вам ту скрипучую полку в подсобке, о которой вы упоминали в... ну, в тех бумажках... он нас самих на муку пустит. И просеет дважды. Разрешите пройти? Катерина только моргнула, отступая в сторону и кивком указывая на дверь подсобки. Громилы тут же боком протиснулись туда, откуда вскоре послышался глухой стук молотка, скрип дерева и приглушенное шипение Микки, попавшего себе по пальцу. Колокольчик звякнул снова. В лавку медленно, с достоинством лорда, вошел Алфи. На нем был рабочий кожаный фартук поверх белой рубашки, щедро перепачканный мукой, а в руке он держал поводок, на конце которого, тяжело дыша, семенил довольный Сирил. Алфи отстегнул карабин, и огромный бульмастиф тут же метнулся за прилавок, утыкаясь мокрым носом в юбку Катерины и радостно похрюкивая. — Доброе утро, мистер Соломонс, — Катерина почесала пса за ухом, не сводя внимательных глаз с его хозяина. — Решили расширить деятельность фирмы? Ваша банда теперь занимается доставкой пирогов, благотворительностью и мелким ремонтом мебели? Алфи оперся обеими руками в прилавок, глядя на неё из-под тяжелых, кустистых бровей. Там была какая-то странная, тягучая задумчивость. — Видишь ли, птичка... — он начал свою тираду медленно, его глубокий рокочущий бас заполнял собой всю лавку, заставляя стеклянные колбы слегка вибрировать. Он поднял одну руку, иллюстрируя свои мысли. — Дрожжи... это, блять, живой организм. Это не пуля, которую ты выстрелил из ствола и забыл, пока она не пробила кому-то череп. Нет. Это материя, требующая уважения, времени и абсолютно правильной температуры. Он сделал шаг ближе к ней, его глаза не отрывались от её лица. — Если ты попытаешься ускорить процесс... Если ты, скажем, решишь, что ты умнее природы, и засунешь это тесто в слишком горячую печь... или, не дай Бог, потащишь его в театральную ложу, когда оно еще даже не поднялось... оно просто осядет. Оно станет жестким, плоским и совершенно несъедобным. Понимаешь мою метафору, золотце? Тесту нужно время, чтобы созреть в тишине. Катерина смотрела на этого огромного, пугающего мужчину, покрытого мукой и шрамами, который сейчас рассуждал о дрожжах только для того, чтобы сказать ей: «Я понял, что поторопился. Я признаю свою ошибку». Уголки её губ невольно поползли вверх, обнажая искреннюю, теплую улыбку. — Кажется, понимаю, Алфи. Значит, вашему тесту нужно время и отсутствие сквозняков? — Именно, — он удовлетворенно кивнул, глухо стукнув ладонями об прилавок. — Ему нужен покой. И чтобы в него не тыкали грязными пальцами раньше времени. Исаак! — рявкнул он внезапно, заставив старика подпрыгнуть. — Старик, бери пироги, пока они горячие. Мои пекари сегодня превзошли сами себя, я лично проверял вишню. Пока Олли и Микки доколачивали многострадальную полку, Катерина молча заварила крепкий травяной чай с чабрецом и медом. Она поставила две изящные фарфоровые чашки на прилавок. Алфи взял свою, его огромные, грубые пальцы почти полностью скрыли хрупкий фарфор, казалось, он вот-вот раздавит его. Они пили чай в уютной тишине, нарушаемой только мерным стуком молотка, скрипом половиц под тяжестью громил и храпом Сирила. Это было их перемирие — теплое, пахнущее вишней и лавандой, без единой капли красных чернил и криминальных разборок.

***

Однако ласковая лондонская весна принесла с собой не только цветы, но и сезонную лихорадку, гуляющую по сырым ветрам Темзы. Спустя несколько дней, возвращаясь поздно вечером из аптеки, Катерина еще на лестнице первого этажа поняла, что в доме случилось ЧП. На площадке между третьим и вторым этажами царил абсолютный, первозданный хаос. Мириам, красная, растрепанная, с выбившимися из-под платка седыми прядями, металась от своей двери к лестнице. В руках она судорожно сжимала огромную фарфоровую супницу, от которой валил густой, ароматный пар. Сирил сидел на верхней ступеньке, задрав морду к потолку, и жалобно, тонко скулил. А у самой двери Алфи, вжавшись спиной в стену, стоял насмерть перепуганный бухгалтер Соломон, прижимая к груди кожаную папку так, словно это был бронежилет. — Ой вей, Кэтти! Наконец-то ты пришла! — Мириам чуть не выплеснула куриный бульон ей на пальто, бросившись навстречу. — Я уже хотела бежать за тобой в лавку, просить Исаака отпустить тебя! Этот голем наверху умирает, клянусь своими предками! — Кто умирает? Алфи? — Катерина нахмурилась, мгновенно сбрасывая усталость и переключаясь в режим лекаря. — Мистер Соломонс... несколько нездоров, мисс Хейс, — пролепетал Соломон, нервно поправляя сползающие на потливый нос очки. — Я принес сводки с восточных доков, а он... он швырнул в меня сапогом! И сказал, что если я прочитаю еще хоть одну цифру, он лично оторвет мне уши и скормит их собаке. — Он бредит! — запричитала Мириам, перекрикивая скулеж Сирила. — У него жар такой, что можно яичницу на лбу жарить! Я принесла ему своего бульона, это же еврейский пенициллин, он мертвого поднимет из могилы! А он орет дурниной, что бактерии не имеют права пересекать границу Камдена без уплаты пошлины, и отказывается пить! Кэтти, сделай что-нибудь, он же убьет и себя, и нас всех, если сгорит от горячки! Катерина тяжело, со свистом выдохнула. — Соломон, идите домой. Ваш босс сегодня ничем вам не поможет. Мириам, дайте мне супницу и принесите мою аптечку из квартиры. Через минуту она без стука открыла тяжелую дубовую дверь в квартиру Соломонса. Там царил полумрак. Плотные, тяжелые бархатные шторы были наглухо задернуты. Воздух в огромной комнате был спертым, тяжелым; он пах потом, застоявшимся сигарным дымом, старой кожей и мужской болезнью. На огромной, заваленной скомканными простынями, книгами и какими-то чертежами кровати лежал Алфи Соломонс. Грозный мафиозный босс, перед которым дрожал весь северный Лондон, был укутан в три толстых шерстяных одеяла, из-под которых торчала только его всклокоченная голова, блестящий от пота лоб и покрасневший нос. — Кто там? — прохрипел он, услышав цокот её каблуков. Звук был похож на скрежет ржавой пилы по камню. — Олли, блять, если это ты, я клянусь Богом, я засуну этот проклятый стеклянный градусник тебе в... — Это я, Алфи, — Катерина поставила супницу на массивную прикроватную тумбочку, сдвинув в сторону револьвер, и решительно подошла к окну. Она резко раздвинула шторы, впуская в комнату остатки тусклого закатного света. — А ну-ка, хватит скулить. Мириам из-за вас чуть с ума не сошла. Алфи приоткрыл один воспаленный, слезящийся глаз. — Птичка... — он попытался приподняться на локтях, но со стоном рухнул обратно. — Скажи этой старой ведьме, чтобы она перестала носить сюда своих мертвых вареных кур. Я требую виски. И сигару. Это всё... — он слабо, почти беспомощно махнул огромной рукой в воздухе, — ...эти невидимые, микроскопические ублюдки. Они не признают авторитетов, понимаешь? Границы моего суверенного тела были нарушены! Они пересекают их без визы, они не платят налоги... Это возмутительно! Это анархия! Катерина подошла к кровати. Она совершенно без страха стянула с него одно из тяжелых одеял, заставив Алфи возмущенно, по-медвежьи зарычать. Затем её прохладная, тонкая ладонь легла на его горящий лоб. Алфи мгновенно замолчал. Прикосновение её кожи к его пылающему лбу было таким резким контрастом, таким прохладным спасением, что он даже перестал дышать. Между ними снова пробежала искра, но на этот раз в ней не было вызова — только строгая забота и неожиданная, пронзительная уязвимость этого огромного мужчины. — У вас лихорадка, мистер Соломонс, — Катерина убрала руку и щелкнула замками своей аптечки. — Классический весенний грипп. Ваша иммунная система пала под натиском "невидимых ублюдков". Она достала склянку с горькой, темно-зеленой травяной настойкой, накапала двадцать капель в стакан с водой и протянула ему. — Пейте. Алфи посмотрел на мутную зеленую жидкость с таким неподдельным отвращением, словно это была отрава от Дарби Сабини. — Что это за болотная жижа? Я не буду это пить. Я хочу виски. Спирт убивает заразу! — Алфи, — голос Катерины стал опасно тихим. Она наклонилась к нему, опираясь обеими руками о край матраса. — Вы либо сейчас же выпиваете это до дна, а потом едите суп Мириам, либо я лично заставлю вас раскрыть рот и залью вам этот чертов настой вам в глотку. А если будете сопротивляться — я дам вам ваш виски, но с каплями ландауна. Так, чтобы вы откинулись — ваш грипп, идеальное алиби. Алфи смерил её долгим, тяжелым взглядом воспаленных глаз. Затем он покорно, с тяжелым вздохом мученика, выхватил у неё стакан и залпом выпил настойку, передернувшись всем своим огромным телом и закашлявшись. — Ты жестокая, жестокая женщина, Катерина Хейс, — проворчал он, откидываясь на подушки и закрывая глаза. Но в его голосе, несмотря на хрипоту, звучало абсолютное, уютное доверие. — Спите, Алфи, — сказала она. Настойка содержала легкое снотворное, и уже через пятнадцать минут дыхание Алфи выровнялось. Он уснул, разметавшись по огромной кровати. Катерина не ушла. Она осмотрела комнату, покачав головой. Хаос здесь был первобытным. Она тихо принялась за дело. Собрала разбросанные по полу книги — тяжелые тома по теологии, Тору, какие-то справочники по химии и анатомии (что её немало удивило). Сложила их ровной стопкой на столе. Забрала стаканы с недопитым виски, протерла пыль с прикроватной тумбочки, аккуратно сдвинув заряженный револьвер чуть дальше от края. В комнате стало легче дышать. Она взяла поводок. — Пойдем, Сирил, — шепнула она псу. — Твоему папочке нужен покой. Они вышли на улицу. Вечерний Камден тонул в сизом тумане, газовые фонари горели желтыми, расплывчатыми пятнами. Прохладный ветер остудил её лицо. Катерина гуляла с огромным псом вдоль каналов около получаса, размышляя о том, как странно повернулась её жизнь. В Бирмингеме она штопала раненых бандитов под крики и выстрелы. Здесь она убирала книги за человеком, который был не менее опасен, но рядом с которым она чувствовала странный, извращенный покой. Когда она вернулась в квартиру на третьем этаже, Алфи уже проснулся. Он лежал, тяжело опираясь на локти, и блестящими от пота глазами следил за тем, как она снимает пальто. Жар понемногу спадал. — Ты прибралась, — хрипло констатировал он, оглядывая комнату. — Теперь я хрен найду свои записи по поставкам патоки. — Они на столе, под томом Ветхого Завета, — Катерина подошла ближе, наливая ему свежей воды. — Как вы себя чувствуете? Алфи взял стакан. Его пальцы на секунду коснулись её пальцев. Он выпил воду жадными глотками. — Как дерьмо, — честно признался он, откидываясь назад. Он посмотрел на неё — стоящую у его кровати, спокойную, пахнущую лондонской сыростью и лавандой. — Знаешь... ты могла бы просто оставить суп и уйти. Могла бы бросить Соломона разбираться с моим бредом. — Могла бы, — пожала плечами Катерина. — Но кто бы тогда заставил вас выпить лекарство? Алфи долго смотрел на неё, и в полумраке комнаты его взгляд казался почти нежным. — Ты суровая сиделка, милая. Но... спасибо.

***

К пятнице лихорадка отступила, Алфи окончательно встал на ноги, и Мириам Голдштейн решила, что это отличный повод для праздника. Идея скромного «соседского ужина» переросла в настоящий домашний террор — старушка безапелляционно постановила, что в этот Шаббат они все должны сидеть за одним столом, как приличная, богобоязненная семья. Крошечная квартира Мириам на первом этаже трещала по швам. Пахло так, что у любого прохожего на улице потекли бы слюнки: классической фаршированной рыбой, наваристым куриным бульоном с клецками, рубленой печенью и свежеиспеченными, золотистыми халами. Катерина, сменив строгий костюм на простое, мягкое шерстяное платье с закатанными рукавами, стояла у стола и резала свежие овощи, когда в дверь ввалилась странная процессия. Первым, естественно, шел Алфи. В безупречно чистой белой рубашке, расстегнутой у ворота, жилетке и с бутылкой баснословно дорогого красного вина в руке. За ним, втягивая голову в плечи и стараясь казаться меньше своих габаритов, протискивался Олли. Помощник тащил еще две бутылки вина и огромную корзину с фруктами. А замыкал шествие Исаак — Алфи буквально зашел за стариком в аптеку и притащил его с собой, безапелляционно заявив, что «старику полезно поесть нормальной горячей пищи, а не тех сухарей, что он грызет в подсобке, запивая каплями от кашля». Сирил, пуская обильные слюни, проскользнул следом и сразу спрятался под стол, положив голову на туфли Катерины. — Ой, мама моя! — Мириам всплеснула руками, вытирая их о передник, глаза её округлились. — Мистер Соломонс, я думала, вы придете один, а вы привели половину своего криминального полка! Куда же мне вас всех сажать? Олли, мальчик, ради Всевышнего, не садись на этот стул с гнутыми ножками, он остался еще от моего дедушки из Одессы, ты его раздавишь в щепки! Олли испуганно отпрыгнул от антикварного стула и забился в угол, прижимая вино к груди, как младенца. — Всё в порядке, Мириам, мы потеснимся. В тесноте да не в обиде, — Алфи по-хозяйски снял пиджак и повесил его на спинку дивана. Он подошел к столу, где Катерина резала зелень, и остановился рядом, почти касаясь её плечом. — Добрый вечер, соседка. Рад видеть, что ты сменила скальпель и яды на кухонный нож. Выглядишь... пугающе по-домашнему. — А я рада видеть, что вы сменили сопливый платок на приличную жилетку, мистер Соломонс, — невозмутимо парировала она, не отрываясь от работы. Мириам зажгла субботние свечи, тихо напевая молитву «Барух ата Адонай...». На мгновение в комнате воцарилась святая тишина, а затем ужин превратился в восхитительный, громкий хаос. Они впятером с трудом уместились за небольшим круглым столом. Мириам без устали подкладывала всем еду, язвительно комментируя аппетит каждого. Алфи и Исаак, пропустив по бокалу вина, мгновенно вступили в ожесточенный философский спор, который Катерина слушала с трудом сдерживаемым смехом. — ...Я тебе говорю, Исаак, царь Давид был первым нормальным бандитом в истории! — Алфи размахивал вилкой с наколотым куском рыбы. — Подумай сам! Он собрал банду должников и недовольных в пещере Одуллам. Классическая вербовка! А Голиаф? Голиаф был просто тупым громилой конкурентов, которого Давид убрал точечным ударом в голову! Никакой честной драки, чистая стратегия! — Мистер Соломонс, побойтесь Бога! Вы трактуете Писание как протокол из Скотленд-Ярда! — Исаак хватался за сердце, но в его глазах прыгали смешинки. — Это же история веры! Чудо Господне! — Чудо требует хорошей пращи и меткого глаза, старик! — Алфи подмигнул Катерине. Тем временем Олли, сидевший с краю, уже успел приговорить полбутылки сладкого кошерного вина. Щеки мужчины раскраснелись, и он, осмелев от алкоголя, повернулся к Катерине. — Мисс Хейс... — Олли понизил голос, перекрикивая спор Алфи и Исаака. — А вы вот... ну, если не секрет. Вы откуда такая взялись? Катерина замерла с вилкой в руке. — В смысле, Олли? — Ну... вы такая умная. Бумаги босса читаете лучше любого банкира. Яды мешаете так, что у инспекторов колени трясутся. И зашивать умеете... Вы же меня и зашили. Ик. Вы же не из Лондона, да? Почему вы тут одна? Такая молодая, красивая... и всё с нами возитесь. За столом внезапно стало тише. Спор Алфи оборвался на полуслове. Он медленно повернул голову, его взгляд стал острым, как бритва. Он знал, что Олли ступил на минное поле. Катерина никогда не говорила о прошлом. Она аккуратно положила вилку. На секунду перед глазами снова промелькнуло лицо Ады и коляска Карла. — Я из Бирмингема, Олли, — её голос был тихим, но ровным. — Там... во время войны и после неё... было много тех, кого нужно было зашивать. Я научилась. А одна я потому, что война никого не пощадила. Олли, не поняв всей глубины, пьяненько кивнул: — Бирмингем? Слыхал, там эти... как их... козырьки лютуют. Страшные люди. Алфи с грохотом опустил свой бокал на стол. Звук был как выстрел. — Олли, — его голос упал до того самого рычащего регистра, от которого у людей стыла кровь. — Если ты сейчас же не заткнешь свою пасть и не начнешь жевать эту прекрасную курицу, я лично вырву тебе язык и скормлю Сирилу. Мисс Хейс живет в Камдене. Её прошлое — это не твое собачье дело. Понял меня? Олли мгновенно побелел, протрезвев на месте. — Д-да, Босс. Извините, мисс Хейс. Курица и правда... очень вкусная. Мириам, почувствовав напряжение, тут же вмешалась, накладывая Алфи еще клецок. — Вот видишь, Алфи! Ты защищаешь девочку, как приличный еврей! Я же говорю, тебе давно пора остепениться! Найти себе приличную жену, которая будет терпеть тебя. Посмотри на Катерину! Золото, а не девочка! А ты живешь с собакой и этими своими разбойниками! Алфи замер, медленно переведя взгляд с Мириам на Катерину. Катерина почувствовала, как её щеки заливает предательский румянец. Она опустила глаза в тарелку, чувствуя на себе его тяжелый, нечитаемый взгляд. Алфи лишь тихо хмыкнул, отпив из своего бокала, но спорить со старушкой не стал. Когда ужин закончился, и Мириам с Исааком увлеклись обсуждением лондонских цен на уголь, а Олли помогал убирать посуду, Катерина тихо вышла на крошечный балкончик, примыкающий к кухне. Весенняя ночь была прохладной и чистой. Спустя минуту дверь за её спиной тихо скрипнула. Алфи вышел следом. Он остановился рядом, опираясь предплечьями о холодные железные перила. От него пахло вином, свежим хлебом и его неизменным табаком. Они стояли молча, глядя на темные крыши Камдена, над которыми поднимался дым из труб. — Знаешь, Катерина... — голос Алфи звучал необычно тихо, лишенный своих привычных раскатистых нот. Он смотрел в темноту. — Олли — идиот. Но иногда идиоты задают правильные вопросы. — Не начинай, Алфи, — твердо отозвалась Катерина, кутаясь в шаль. — Я не лезу в твой Бирмингем, золотце, — он усмехнулся, не глядя на неё. Его плечо почти касалось её плеча. — Я просто подумал... что без итальянцев, таможенников, вечной крови и воплей... этот город не так уж плох. И этот дом. Он повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах отражался свет уличных фонарей, и Катерина увидела в них совершенно искреннее, глубокое спокойствие. — Спасибо за настойку, птичка. И за то, что не дала мне умереть от рук Мириам. Катерина улыбнулась, посмотрев в его темные глаза. — Всегда пожалуйста, мистер Соломонс. Только в следующий раз, когда решите заболеть, предупреждайте заранее. Я хочу запастись чем-нибудь по-настоящему горьким. Они стояли на балконе, вдыхая весенний воздух, и каждый из них понимал, что эта тихая, домашняя жизнь, этот хаос и запах пирогов затянули их обоих гораздо глубже, чем любые криминальные интриги. Камден больше не был просто полем боя. Он стал домом.