Медведь и птичка

Ночь над Камденом опустилась тяжелая, беззвездная, словно кто-то набросил на северный Лондон пыльное суконное одеяло. Катерина сидела в своей квартире на втором этаже, не зажигая верхнего света. На столе горела лишь одна маленькая керосиновая лампа, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Адреналин, кипевший в крови после столкновения с табором, давно схлынул, оставив после себя сосущую, звенящую пустоту и абсолютную невозможность уснуть. Она слишком сильно приоткрыла дверь в свое прошлое. Язык романи, слетевший с её губ на пустыре, всё еще звучал в ушах гортанным эхом. Она встала, подошла к комоду и открыла крышку старого, массивного граммофона, который купила у барахольщика месяц назад. Достав из бархатного конверта пластинку, она аккуратно опустила иглу. Раздался характерный сухой треск, а затем тишину комнаты прорезала скрипка. Это была глубокая, тоскливая и пронзительно-красивая мелодия — не салонный вальс, а нечто надрывное, похожее на плач, в котором смешались мотивы восточной Европы. Музыка бродяг, изгнанников и тех, кто помнит свои корни. Катерина опустилась в кресло у окна, подтянув колени к груди, и закрыла глаза. Стук в дверь раздался не сразу. Он был тихим, ритмичным. Два коротких удара, один длинный. Катерина не вздрогнула. Она знала, кто там. Подойдя к двери, она повернула ключ. На пороге стоял Алфи Соломонс. На нем не было ни пальто, ни пиджака, ни знаменитой шляпы. Только темные брюки на подтяжках и белая рубашка, расстегнутая на груди так глубоко, что виднелась густая поросль темных волос и край старого шрама на ключице. Он выглядел уставшим. В одной руке он держал пузатую бутылку Рома без этикетки, а в другой — два широких стакана. — Музыка у тебя… — пророкотал он вполголоса, кивнув на граммофон. — Словно вдова в Уайтчепеле хоронит своего последнего сына. Можно войти? Катерина молча отступила в сторону, впуская его в полумрак своей квартиры. Алфи прошел к небольшому круглому столу, поставил стаканы и плеснул в них темного, густого рома. Он не стал садиться на хлипкий стул, а опустился прямо на пол, прислонившись спиной к стене рядом со столом, вытянув свои ноги. Эта небрежная, почти звериная поза сделала его еще более огромным в тесном пространстве комнаты. Он похлопал ладонью по половице рядом с собой. — Садись. Стулья для тех, кто боится испачкать брюки. А мы с тобой сегодня уже достаточно постояли в грязи. Катерина секунду смотрела на него, а затем, шурша подолом своего мягкого домашнего платья, опустилась на пол напротив него. Между ними стояли два стакана с янтарем. Алфи взял свой, сделал медленный глоток. Скрипка на пластинке взяла высокую, надрывную ноту. — Знаешь, птичка, — начал он, глядя на янтарную жидкость в стекле. Его голос был лишен сарказма. Это был глубокий, философский бас человека, который пришел исповедоваться. — Кровь — это очень, блять, громкая штука. Ты можешь надеть на нее шелковое платье, ты можешь заставить её читать умные книжки, ты можешь научить её писать идеальные колонки цифр чернилами… Но когда она чует своих… когда она чует опасность, она начинает орать. Он поднял на неё свои темные глаза. В слабом свете лампы они казались бездонными. — Я знаю, как звучит этот крик. Я вырос в грязи лондонского Ист-Энда, Катерина. Там, где слово «жид» было первым, что ты слышал утром, и последним перед тем, как тебе разбивали нос в переулке. Мой народ веками гнали отовсюду. Мы кочевали так же, как твои цыгане. Только вместо кибиток у нас были синагоги в подвалах и умение делать деньги из воздуха, потому что землю нам иметь запрещали. Он сделал еще один глоток. — Мы научились выживать. Научились бить первыми. Научились прятать свою кровь за золотом, за пекарнями, за стволами револьверов. Я смотрю на тебя, Катерина, и вижу то же самое. Он пододвинул второй стакан к ней. Катерина взяла его, чувствуя холодное стекло влажными пальцами. — Ты не ответила мне днем на пустыре, — тихо продолжил Алфи. — И я не буду давить. Я не легавый, чтобы выбивать показания. Я просто хочу понять. Почему женщина, в которой течет эта дикая, цыганская кровь, женщина, которая не боится встать под ножи табора… прячется в пропахшей лекарствами аптеке? Катерина смотрела на ром в своем стакане. Запах карамели и дыма смешивался с ароматом воска от лампы. Мелодия граммофона медленно перетекла в низкие, виолончельные аккорды. — Потому что лекарства не истекают кровью, Алфи, — её голос прозвучал так тихо, что ему пришлось податься вперед, чтобы расслышать. Она подняла на него глаза. Там зияла бездна усталости. — Вы думаете, я выбрала аптеку, потому что это безопасно? — она горько усмехнулась. — Я выросла в Бирмингеме, мистер Соломонс. Моя мать была цыганкой. Из тех, кто читает судьбу по линиям на ладони и знает, какие травы могут остановить кровотечение, а какие — сердце. Но кровь… кровь не спасла её. И не спасла тех мальчишек, которые возвращались с войны во Францию. Катерина прижала стакан к груди. — Вы спрашивали, почему я умею зашивать дыры в людях. Потому что в моем мире мужчины были слишком заняты тем, чтобы рвать друг друга на куски. Из-за территории, из-за скачек, из-за власти… Они резали друг друга бритвами, стреляли друг другу в лица. А потом их приносили мне на кухонный стол. Её пальцы побелели от напряжения. — Знаете, как пахнет человеческое нутро, когда его вываливают на грязный пол? Знаете, каково это — шить живую плоть обычными нитками, пока человек кричит так, что дрожат стекла, а ты не имеешь права дрогнуть, потому что если твоя рука дрогнет, он умрет? Алфи сидел абсолютно неподвижно. Он не перебивал. Он впитывал каждое её слово, чувствуя, как эти слова бьют его под дых сильнее, чем удары тяжеловесов на ринге. — Я научилась собирать людей по кускам, Алфи. Я научилась лечить. Но я поняла одну страшную вещь: сколько бы ты ни зашивала, они всё равно пойдут и подставятся под новую пулю. Потому что их кровь тоже «громкая», как вы выразились. Поэтому я уехала. Она сделала глоток рома. Жидкость обожгла горло, принося физическое облегчение. — Я выбрала аптеку, потому что лекарства предсказуемы. Также и бухгалтерия — это идеальный мир. В математике нет предательства. Пластинка на граммофоне закончилась. Игла дошла до центра и начала ритмично, сухо пощелкивать: ш-шк, ш-шк, ш-шк. В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Алфи смотрел на эту женщину, сидящую перед ним на полу с бокалом рома. Он видел, как её плечи едва заметно опустились, словно она сбросила с них невидимую многотонную тяжесть. Он медленно поставил свой стакан на пол. Подвинулся ближе. Их колени почти соприкоснулись. — Идеальный мир… — пророкотал он, глядя ей прямо в глаза. — Ты думала, что нашла убежище в цифрах. Но ты просчиталась, птичка. Фундаментально, блять, просчиталась. Катерина подняла брови. — В чем же? — В том, что от себя не убежишь, — Алфи наклонился к ней. От него исходил жар, почти звериное тепло. — Ты поселилась в самом криминальном, грязном и кровавом районе столицы. И ты нашла меня. Его ладонь легла на пол в дюйме от её руки. — Ты говоришь, что ненавидишь запах крови и разорванную плоть. Но ты выписала штраф Боссу Камдена за то, что он натоптал тебе на кухне. Ты травишь судей. Ты смотришь на моих головорезов так, словно они насекомые. И ты выходишь к дикому табору, говоря на их языке так, что они поджимают хвосты. Алфи чуть наклонил голову, его голос вибрировал глубоко в груди, заполняя каждый миллиметр пространства между ними. — Ты не прячешься, Катерина. Твоя дикая кровь просто нашла себе новое русло. И тебе это нравится. Признайся. Тебе нравится держать мою империю за яйца с помощью чернил и веника трав. Катерина замерла. Её дыхание перехватило. Он безжалостно сорвал с неё маску благочестивой аптекарши, показав ей в зеркале то же самое чудовище, которым был он сам. Она не стала отрицать. Она не отвела глаз. — Да, — прошептала она. — Мне это нравится, Алфи. Мне нравится власть, от которой не пачкаются руки. И мне нравится то, что мой Медведь пляшет под мою дудку, когда я нахожу ошибку в его делах. Алфи издал низкий, рычащий звук — не то стон, не то смех. Его глаза вспыхнули таким первобытным, темным огнем, что Катерине показалось, будто температура в комнате подскочила градусов на десять. Он не прикоснулся к ней. Он знал правила. Он знал, что если сейчас коснется её, эта ночь закончится тем, что они разорвут друг друга на части. Вместо этого он поднял свой стакан, салютуя ей. — За двух диких зверей, — прохрипел он. — Которые надели костюмы, чтобы обмануть этот проклятый город. Но которые чуют друг друга за милю. Катерина медленно подняла свой бокал. Стекло звякнуло о стекло в тишине комнаты, где граммофон всё еще выбивал свой сухой ритм: ш-шк, ш-шк. Они выпили не отрывая взглядов друг от друга. Алфи одним плавным, кошачьим движением поднялся на ноги. Он посмотрел на неё сверху вниз — на её бледное лицо, на темные глаза, в которых больше не было тайн, только безграничное, опасное понимание. — Спи, моя птичка, — пророкотал он, направляясь к двери. — Завтра у нас много работы. Империи сами себя не строят, а долбоебы на доках сами себя не штрафуют. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Катерина осталась сидеть на полу. Она закрыла глаза и прижалась лбом к холодному стеклу пустого стакана. В её квартире всё еще пахло его ромом, его сигарами и пугающей, абсолютной правдой, которую он сегодня из неё вытащил.

***

Камден спал тяжелым, неспокойным сном. На улице лил густой лондонский дождь, смывая в сточные канавы грязь, угольную пыль и чужие грехи. Часы на каминной полке в квартире Катерины пробили три ночи. Она сидела за столом, укутавшись в теплую шаль, и работала с документами при свете тусклой керосиновой лампы. Цифры успокаивали. В них был идеальный баланс, которого так не хватало в реальной жизни. Идиллию нарушил звук, от которого у неё мгновенно заледенела кровь. Это были шаги. Тяжелые, неровные, шаркающие шаги на лестнице. Кто-то поднимался с таким трудом, словно тащил на плечах мешок с цементом. Затем раздался глухой удар о деревянные перила, сдавленный, хриплый стон и влажный звук скольжения. Шаги остановились на её этаже. Не пошли выше, к квартире на третьем. В дверь ударили. Не постучали, а именно навалились всем весом, так, что старые петли жалобно скрипнули. Катерина замерла лишь на секунду. Инстинкты, выкованные в Бирмингеме, сработали быстрее разума. Она бесшумно подошла к двери и резко повернула ключ, распахивая дверь. В квартиру ввалилась темная гора и рухнула бы прямо на пол, если бы Катерина не подставила плечо, едва удержавшись на ногах под чудовищным весом. — Твою мать… — выдохнула она. Это был Алфи. На нем не было шляпы. Его знаменитое черное пальто было насквозь мокрым от дождя, а роскошная белая сорочка из хлопка превратилась в жуткое, липкое багровое месиво. Он тяжело, со свистом втягивал воздух сквозь стиснутые зубы. От него несло алкоголем, мокрой шерстью, порохом и тошнотворным, железистым запахом, который Катерина ни с чем бы не спутала. Запахом свежей крови. — Доброй… блять… ночи, птичка, — прохрипел Алфи, попытавшись оскалиться в своей фирменной улыбке, но лицо его было серым, как пепел. — Кажется… я принес немного грязи в твой коридор. — Заткнитесь, Алфи, — процедила Катерина. Паника даже не попыталась поднять голову. Её мозг мгновенно переключился в ледяной, хирургический режим. — Обопритесь на меня. Переступайте ногами. Ну же! Она дотащила его до старого кожаного дивана в гостиной. Алфи рухнул на него с тяжелым стоном, откинув голову на спинку. Его правая рука судорожно зажимала левый бок, между пальцами толчками сочилась темная кровь. Катерина бросилась к своему медицинскому саквояжу, который всегда стоял собранным под столом. — Итальянцы? — коротко спросила она, вытаскивая бинты, флакон с йодом, зажимы и хирургическую иглу с шелковой нитью. — Макаронники… крысы Сабини, — Алфи закашлялся. — Шестеро в переулке у доков. Подошли со спины, как трусливые ублюдки. Но я… я оставил там троих. Они теперь… удобряют Темзу. — Уберите руку, — скомандовала Катерина, подходя к нему с ножницами. Алфи попытался отстраниться. — Птичка, я залью тебе весь диван… позови Олли… — Если вы сейчас же не уберете руку, мистер Соломонс, Олли придется заказывать для вас гроб по индивидуальным меркам! — рявкнула она с такой властной, абсолютной жесткостью, что мужчина моргнул и покорно разжал окровавленные пальцы. Катерина не стала возиться с пуговицами. Она хладнокровно, одним резким движением ножниц разрезала его дорогую рубашку от пояса до воротника и разорвала ткань, обнажая его тело. Её глазам предстала картина, от которой у любого обывателя подкосились бы ноги. Широкая, волосатая грудь Алфи была испещрена старыми шрамами — белесыми линиями от ножей, круглыми отметинами от пуль. Но сейчас всё внимание забирала глубокая, рваная рана чуть ниже ребер. Нож вошел глубоко и пошел вверх. Катерина выдохнула, быстро оценив ущерб. Внутренние органы не задеты, но кровопотеря сильная. Она взяла бутылку виски со стола, откупорила зубами и щедро плеснула прямо на открытую рану. Алфи взревел. Звук был первобытным, животным. Его огромное тело выгнулось дугой, мышцы пошли буграми, кулаки сжались так, что хрустнули кости. — Сссс-сука! — прошипел он, запрокидывая голову. — Ты… ты решила меня добить, ведьма?! — Я дезинфицирую рану, — ледяным тоном ответила Катерина, прижимая к разрезу тугой тампон из бинтов. — Пейте. Она сунула горлышко бутылки ему в рот. Алфи жадно, давясь, сделал несколько огромных глотков, заливая виски себе в горло и на бороду. — А теперь слушайте меня, — она отбросила тампон и взяла в руки хирургическую изогнутую иглу, зажатую в корцанг. Её руки не дрожали. Ни единого микроскопического тремора. — У меня нет морфия. Будет адски больно. Если дернетесь — я порву вам мышцу. Сожмите зубы и терпите. Алфи перевел затуманенный от боли взгляд на её лицо. В свете лампы её кожа казалась фарфоровой, на щеке мазком выделялась капля его собственной крови. Она была абсолютно, пугающе спокойна. Это не была напуганная женщина. Это был солдат на поле боя. — Шей, птичка, — прохрипел он, стискивая челюсти. — Я пережил окопы, я переживу твою иголку. Катерина вонзила иглу в плоть. Следующие двадцать минут в комнате стояла густая, звенящая тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием Алфи, шумом дождя за окном и влажным, тошнотворным звуком проходящей сквозь кожу нити. Катерина работала виртуозно. Её пальцы, перепачканные в теплой, липкой крови, скользили по его животу и боку с невероятной скоростью и точностью. Она стягивала края рваной раны, завязывала узлы, срезала нить и снова вонзала иглу. Алфи лежал, вцепившись свободной рукой в подлокотник дивана так, что деревянная обивка трещала. По лбу катились крупные капли пота. Но он не издал ни звука. Он только приоткрыл один глаз и наблюдал за ней. Он смотрел на её тонкие запястья. На сосредоточенные, темные глаза. На то, как она хмурится, затягивая очередной узел. В ней не было ни капли брезгливости или страха. — Ты… ты делала это тысячу раз, да? — прохрипел он сквозь зубы, когда она накладывала последний шов. — Мои коновалы в подвале шьют так, будто чинят старый мешок из-под картошки. А ты… ты шьешь как портной с Сэвил-Роу. — В Бирмингеме было много тех, кто любил размахивать острыми предметами, — коротко ответила Катерина, обрезая нить. — Всё. Я закончила. Она отбросила зажим в таз с кровавой водой. Её плечи тяжело опустились. Адреналин начал отступать, оставляя после себя дрожь в коленях. Она вытерла лоб тыльной стороной руки, оставив на бледной коже красную полосу. Катерина взяла чистый бинт и начала плотно перебинтовывать торс Алфи. Для этого ей пришлось наклониться к нему вплотную, проводя бинт под его широкой спиной и обхватывая его руками. Это была сугубо медицинская процедура, но в тишине комнаты, пропитанной запахом крови и виски, эта близость внезапно стала оглушительной. Её лицо оказалось в дюйме от его груди. Она чувствовала бешеный стук его сердца под ребрами, жар его разгоряченной, влажной от пота кожи. Алфи дышал тяжело, глубоко втягивая воздух, и каждое его дыхание обжигало её щеку. Когда Катерина затянула узел бинта на его боку и попыталась выпрямиться, чтобы отойти, произошло то, чего она никак не ожидала. Здоровая, правая рука Алфи взметнулась вверх с пугающей скоростью. Его огромные, испачканные в крови пальцы мертвой хваткой сомкнулись на её запястье. Катерина замерла. — Алфи, отпустите. Вам нужен покой… Он не отпустил. Наоборот, он резко, с силой потянул её на себя. Она не удержала равновесия и упала на колени прямо перед диваном, её руки рефлекторно уперлись в его здоровую часть груди. Алфи приподнялся навстречу. Была только чистая, животная потребность человека, который только что посмотрел в глаза смерти и выжил. Он обхватил её лицо своими тяжелыми, окровавленными ладонями, пачкая её волосы и кожу. Его глаза, расширенные, темные, безумные, смотрели прямо в её душу. В них плескалась такая первобытная, темная смесь боли, адреналина и голода, что у Катерины перехватило дыхание. — Птичка… — прохрипел он. Его голос сорвался. — Моя птичка. Он не стал её целовать — это было бы слишком просто, слишком банально для них. Он сделал кое-что гораздо более глубокое. Алфи с силой прижал её к своей груди, зарываясь лицом в изгиб её шеи, в её волосы. Он глубоко, судорожно втянул её запах — запах лаванды, чистого мыла и домашнего уюта, который так контрастировал со смертью и грязью лондонских улиц. Его тяжелое, горячее дыхание обжигало её кожу. Катерина чувствовала, как его тело мелко дрожит от посттравматического шока. Он прятался в ней. Самый опасный человек Камдена сейчас искал спасения в её руках, пачкая её чистую одежду своей кровью. Она застыла, её сердце билось как сумасшедшее. Все правила, все запреты на близость рассыпались в прах под тяжестью этого момента. Катерина медленно подняла руки. Её изящные, перепачканные в крови пальцы неуверенно легли на его широкую спину, а затем крепко сжали ткань его жилетки. Она обняла его в ответ. Алфи издал глухой звук и прижался к ней еще сильнее. Его губы скользнули по её шее, по линии челюсти. Это не был поцелуй, но это прикосновение обжигало сильнее любого огня. Щетина оцарапала её кожу. Он медленно отстранился, ровно настолько, чтобы их лица оказались в миллиметрах друг от друга. Их дыхание смешалось. — Ты… — прошептал Алфи, глядя на её губы. Его глаза были почти черными. — Ты единственное, блять, настоящее, что есть в этом проклятом городе. Все эти ублюдки с ножами, вся эта власть… это грязь. А ты сидишь здесь… и чинишь меня. — Я чиню вас, Алфи, — её голос дрожал, она не отводила взгляда, чувствуя, как невидимая граница между ними истончается до предела, — потому что кто-то должен раздражать меня в этом городе. Алфи горько, надрывно усмехнулся. Его большой палец медленно провел по её скуле, стирая каплю крови. — Лгунья, — прошептал он. — Моя прекрасная, дикая лгунья. Он прижался своим лбом к её лбу. Они сидели так, тяжело дыша, покрытые чужой и своей кровью. Грань флирта была сломана. Это была уже не игра. Это было обнаженное, сырое доверие двух хищников, которые наконец-то признали, что в этой лондонской тьме они принадлежат только друг другу. И этот момент, пропитанный болью и запахом железа, был интимнее любой близости. Утро после ночной бури всегда наступает с какой-то издевательской, кристальной ясностью. Дождь, смывавший с Камдена кровь и грязь, прекратился еще до рассвета, уступив место бледному, холодному весеннему солнцу. Его лучи пробивались сквозь кружевные занавески в квартире Катерины, падая прямо на старый диван и освещая мужчину, который занимал его целиком. Алфи Соломонс спал, тяжело, со свистом втягивая воздух. Его широкая, забинтованная грудь ритмично вздымалась. Во сне он хмурился, а его рука то и дело сжималась в кулак, словно он всё еще резал глотки итальянцам в том темном переулке. Катерина сидела в кресле напротив, держа в руках чашку остывшего черного кофе. Она не спала ни минуты. На ней было свежее, строгое серое платье, волосы безупречно убраны. Единственным напоминанием о ночном кошмаре был медный таз в углу, где отмокали окровавленные инструменты, и слабый, въедливый запах йода в воздухе. Часы пробили восемь. Алфи дернулся, хрипло простонал сквозь зубы и медленно приоткрыл один глаз. Свет резанул по зрачкам. Босс Камдена попытался сесть, но острая, вспарывающая боль в левом боку мгновенно напомнила ему о том, что он нездоров. Он со стуком откинулся обратно на подушки, процедив сквозь зубы длинное, витиеватое ругательство на идише. — Доброе утро, мистер Соломонс, — абсолютно ровным, безмятежным голосом произнесла Катерина, делая глоток кофе. — Я бы посоветовала вам не делать резких движений. Ваш бок сейчас держатся исключительно на моей нити и вашем упрямстве. Алфи сфокусировал на ней тяжелый, мутный со сна взгляд. Он оглядел её безупречный вид, затем оглядел себя — полуголого, перебинтованного, пахнущего спиртом и потом, распластанного на её диване. Воспоминания о ночи — о боли, о её руках, о том, как он прятал лицо в её волосах и дышал её запахом, — обрушились на него с оглушающей ясностью. Его губы медленно разъехались в кривоватой, слабой, но абсолютно наглой ухмылке. — Утро, птичка. Твои подушки… — он поморщился, пытаясь устроиться поудобнее, — …набиты гравием. Ты спишь на камнях? — Мои подушки рассчитаны на людей нормальных габаритов, а не на медведей, которые вваливаются ко мне в три часа ночи с дырой в боку, — парировала она, отставляя чашку. — Как боль? — Будто сам дьявол ковыряется в моих ребрах ржавой кочергой, — честно признался Алфи. Он вздохнул, оглядывая комнату. — Так. Значит так. Я официально реквизирую этот диван. Отныне и до полного моего исцеления это — суверенная территория, блять, северного Камдена. Мой штаб. Катерина изогнула бровь, вставая с кресла. — Вот как? Боюсь, ваш штаб придется свернуть, генерал. Мне нужно уходить, открывать лавку. Исаак не справится один. А вам нужно подняться к себе на третий этаж, в свою берлогу, и вызвать Олли, чтобы он отменил ваши сегодняшние встречи. Вам нужен покой. Алфи возмущенно фыркнул, но тут же скривился от боли. — На третий этаж? Пешком?! Женщина, ты жестока. Я истек кровью! Я инвалид! Я никуда не пойду. Я останусь здесь. Я буду лежать на этом гравии, смотреть на твои цветочки на обоях и руководить империей отсюда. — Алфи, это неприлично, — она скрестила руки на груди. — Вы не можете лежать у меня в гостиной. Что подумают люди? — Пусть люди думают, как им не сдохнуть от рук моих парней, а не о моем местонахождении! — прорычал он. Их перепалку прервал стук в дверь. Не робкий, не вежливый. Это был уверенный, хозяйский стук человека, который открывает двери ногами. Не дожидаясь ответа, дверь распахнулась. На пороге стояла Мириам Голдштейн. В руках она держала поднос, накрытый белоснежным полотенцем, из-под которого исходил божественный, густой запах жареного лука, помидоров, специй и свежеиспеченной халы. Старушка потянула носом воздух, уловив запах йода и виски, и её глаза мгновенно сфокусировались на Алфи, возлежащем на диване. — Ой, мама моя! — Мириам всплеснула свободной рукой. — Я так и знала! Я слышала ночью грохот! Я сказала себе: «Мириам, этот шлимазл опять нашел приключения на свою дурную голову, и кто будет ему помогать? Конечно, наша святая Кэтти!» Она решительно прошествовала в комнату, поставила поднос на стол и уперла руки в бока. — Мириам… — простонал Алфи, закрывая лицо здоровой рукой. — Только не ты. У меня дыра в боку размером с кулак, у меня нет сил слушать твои лекции. — А я и не читаю лекции, мистер Соломонс! Я принесла вам шакшуку! — Мириам сдернула полотенце. На огромной чугунной сковороде скворчала яичница в густом томатном соусе. — Потому что человек, потерявший кровь, должен есть! Хотя, клянусь Торой, вы заслужили, чтобы вас кормили через трубочку за то, что вы заявились к приличной, незамужней девушке посреди ночи и испачкали ей мебель! Катерина прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Мириам, всё в порядке. Мистер Соломонс просто… неудачно поскользнулся. — Поскользнулся он! На итальянском ноже он поскользнулся! — фыркнула старушка. Она подошла к дивану и, несмотря на ворчание Алфи, подсунула ему под спину еще одну подушку. Алфи попытался отмахнуться, но Мириам шлепнула его по руке кухонным полотенцем. — Сиди смирно, голем! Кэтти, деточка, ты посмотри на него. Лежит у тебя в гостиной, полуголый, ест мою шакшуку. Ну чисто муж! Алфи поперхнулся воздухом. Его глаза округлились. — Мириам! Твой язык однажды доведет тебя до того, что я… — Что ты? Выселишь меня? Ой, напугал! — Мириам отрезала ломоть халы и всучила ему прямо в здоровую руку. — Ешь давай. И скажи спасибо, что эта золотая девочка тебя не выгнала на лестницу помирать. Всё, я пошла на рынок. Кэтти, если он будет вредничать, не давай ему обезболивающее! Старушка развернулась и, гордо подняв голову, выплыла из квартиры, оставив после себя запах томатов и звенящую, заряженную тишину. Алфи посмотрел на ломоть хлеба в своей руке, затем перевел взгляд на Катерину. Та стояла у стола, с трудом сдерживая улыбку. — Я убью её, — абсолютно серьезно пророкотал Алфи, откусывая кусок халы. — Однажды я просто возьму и замурую её дверь кирпичами. «Ну чисто муж»… Библейская катастрофа, а не женщина. — Отложите пока еду, Алфи, — Катерина подошла к своей медицинской сумке. — Нам нужно сменить повязку. Ночной бинт пропитался кровью, нужно проверить швы. Алфи мгновенно перестал жевать. Дневной свет в корне менял правила игры. Ночью, в полубреду и адреналиновом угаре, её прикосновения были спасением. Сейчас, когда солнце освещало каждый миллиметр его тела и её бледное, сосредоточенное лицо, всё ощущалось иначе. Катерина налила в таз чистой воды, добавила карболки и подошла к дивану. — Уберите руку, — тихо скомандовала она. Алфи отставил тарелку. Он откинулся на спинку дивана, тяжело дыша. Катерина наклонилась над ним. Её пальцы, холодные и ловкие, начали развязывать узлы окровавленного бинта. Она была так близко, что он снова чувствовал её запах — в который он зарывался лицом несколько часов назад. Она осторожно снимала слой за слоем. Каждое её движение было аккуратным, но избежать легкого трения ткани о воспаленную кожу было невозможно. Алфи стиснул челюсти. Но его напряжение было вызвано не болью. Оно было вызвано тем, как её тонкие, изящные пальцы скользили по его груди. Как она, сосредоточенно хмурясь, осматривала его рану. Утренний свет падал на её лицо, подсвечивая темные круги под глазами от бессонной ночи, проведенной у его постели. Она аккуратно промокнула швы влажной марлей. Рана выглядела жутко, стянутая черными нитками, но воспаления не было. — Вы счастливчик, мистер Соломонс, — пробормотала она, не поднимая глаз. — Лезвие прошло в дюйме от селезенки. Еще бы немного, и Мириам не пришлось бы готовить вам завтрак. Алфи не сводил глаз с её лица. Его грудь тяжело вздымалась. Он поднял здоровую правую руку. Его пальцы, всё еще хранящие следы ночной грязи и пороха, медленно, почти невесомо коснулись её запястья. Катерина замерла. Она подняла на него взгляд. Воздух в комнате стал густым, как патока. Шум утренней улицы за окном исчез. Остались только они двое: израненный зверь на кожаном диване и женщина, которая держала его жизнь в своих руках. Алфи смотрел на неё потемневшими, тяжелыми глазами. В них больше не было сарказма. — Я бы подставлялся под итальянские ножи каждый гребаный день, птичка… — его голос упал до хриплого, пробирающего до костей шепота, — …если бы знал, что каждое утро буду просыпаться на твоем диване. И что ты будешь вот так стоять надо мной. Слова прозвучали как выстрел в тишине комнаты. Это было признание. Открытое, наглое, тяжелое. Сердце Катерины пропустило удар, а затем забилось так сильно, что ей показалось, он должен это слышать. Его пальцы на её запястье были горячими, как раскаленный металл. Она смотрела в его глаза и видела там абсолютную, звериную искренность. Ей потребовалась вся её выдержка, чтобы не поддаться этому гипнозу. Она плавно, но твердо высвободила свое запястье из его хватки. — Оставьте свою романтику для певичек из Вест-Энда, Алфи, — её голос дрогнул самую малость, но она заставила себя улыбнуться той самой ледяной, язвительной полуулыбкой. — Если вы продолжите ловить ножи, от вас не останется живого места, и мне придется сшивать вас из кусков, как Франкенштейна. А это испортит эстетику моей гостиной. Она быстро взяла чистый бинт и начала накладывать свежую повязку. Алфи издал тихий, рокочущий смешок, откинув голову на подушки. Он не расстроился её отказу. Наоборот, её сопротивление заводило его еще больше. — Ты жестокая женщина, Катерина Хейс, — пробормотал он, следя за тем, как она обматывает его торс. — Ледяная, как Темза в декабре. Но я-то знаю, что подо льдом. Я видел это несколько месяцев. И я чувствовал это ночью. Она завязала последний узел, чуть туже, чем требовалось, заставив его охнуть. — Всё, Босс, — она отступила на шаг, вытирая руки полотенцем. — Вы перебинтованы. Доедайте свою шакшуку. Я оставлю вам ключи. Можете лежать здесь до вечера, но если вы испачкаете мой диван томатным соусом, я лично засуну вам этот итальянский нож обратно в бок. Алфи широко ухмыльнулся, обнажая зубы. — Да, мэм. Как скажете, мэм. Катерина накинула шаль и вышла из квартиры, направляясь в аптеку. Её руки всё еще слегка дрожали, а на запястье горел невидимый след от его пальцев.

***

День в аптеке тянулся мучительно долго, словно застывшая сосновая смола. Катерина методично расставляла флаконы, пересчитывала запасы морфия и старалась не думать, но мысли её неизменно улетали в сторону дома, в ту комнату, где на её диване остался истекающий кровью Босс Камдена. Цифры, которые обычно служили ей надежным отвлечением, сегодня казались пустыми и серыми. Старый Исаак, заметив её непривычную суетливость и то, как она то и дело поправляет идеально уложенные волосы, лишь понимающе вздыхал, не решаясь лезть с расспросами. В воздухе лавки висел запах сушеной мяты, но в ноздрях Катерины всё еще стоял тяжелый и металлический запах ночной резни. Когда стрелки часов наконец доползли до обеда, она не выдержала. Пробормотав Исааку что-то невнятное про забытые ключи, Катерина сорвала фартук и почти выбежала из лавки. На улице Камден жил своей обычной, шумной жизнью: грохотали повозки, кричали зазывалы, а весенний ветер разносил по переулкам запах речной тины и дешевого угля. Но стоило ей переступить порог своего дома, как эта жизнь осталась за дверью. Поднимаясь по лестнице, Катерина почувствовала, как внутри нарастает глухое, липкое раздражение. На её этаже пахло так, будто там открыли табачную лавку самого низкого пошиба — тяжелый, сизый дым сигар просачивался сквозь щели её двери, оскверняя привычный уют. Она резко повернула ключ, надеясь застать Алфи спящим, но то, что открылось её взору, заставило Катерину замереть на пороге, а её пальцы — побелеть от ярости, сжимающей сумочку. В её стерильной, выверенной до миллиметра гостиной воцарился первобытный хаос. Окна были плотно задернуты тяжелыми шторами, и в полумраке, освещенном лишь парой свечей, плавал густой, удушливый дым. Олли, ссутулившись в её любимом бархатном кресле, нервно теребил кипу, а Микки, огромный и неуклюжий, как грузовая баржа, стоял прямо на её светлом ковре, оставляя на ворсе жирные пятна грязи. Но эпицентром этого безобразия был Алфи. Он полулежал на диване, нагло закинув здоровую ногу на расшитую подушку, его торс был голым и туго забинтованным, а в руке он привычно и опасно вращал свой массивный Webley, используя его вместо указки. — …и я тебе говорю, Олли, если эти крысы Сабини решат, что я сдох, мы устроим им такие поминки, что небеса содрогнутся! — гремел Алфи, и его голос, хриплый и властный, заполнял каждую щель её дома. — Ты возьмешь парней, пойдешь к складам и… — А ну, замолчали! Все! — её голос не просто прервал его тираду, он прорезал комнату. Катерина швырнула сумку на тумбочку с таким грохотом, что Олли подпрыгнул, едва не перевернув столик с лекарствами. Она шагнула в центр комнаты, и в этот момент в ней не осталось ни капли той ледяной, отстраненной девушки, к которой они привыкли. Её лицо пылало гневным румянцем, грудь бурно вздымалась, а в глазах плясали настоящие, нескрываемые молнии. — Вы что здесь устроили?! — выкрикнула она, переходя на опасный, дрожащий от эмоций тон. — Олли, убери свои грязные руки от моего кресла! Микки, посмотри на пол! Ты этот ковер будешь чистить своими зубами, если я найду хоть одну лишнюю соринку! Вы превратили мой дом в притон для крыс! Я всю ночь зашивала этого медведя, я тратила силы и нервы, чтобы он не отправился к праотцам, а вы притащили сюда вонь своих сигар и свои проклятые пушки?! Алфи медленно опустил револьвер на колени. Его зрачки были расширены, он смотрел на раскрасневшуюся, яростную Катерину с каким-то пугающим, почти религиозным восторгом. Он видел её разной, но такой — живой, кричащей, сорвавшейся с цепей своего притворного спокойствия — никогда. — Мисс Хейс… полегче на поворотах, мы просто… — начал было Олли, но Катерина резко повернулась к нему, и её палец указал на дверь с такой силой, что, казалось, из него сейчас вылетит пуля. — Вон! Забирайте свои карты, свои сапоги и проваливайтесь к дьяволу в пекло! Если через десять секунд я увижу в этой комнате хоть одну еврейскую кипу, я клянусь — я лично подсыплю вам в чай такую дозу слабительного, что вы будете сраться до самой Ирландии, забыв про все свои склады! Живо! Громилы, не привыкшие к такому отпору со стороны женщин, буквально вылетели в коридор, спотыкаясь друг о друга. Дверь захлопнулась с оглушительным треском, от которого на каморе жалобно звякнул хрусталь. В комнате повисла тяжелая, густая тишина, пропитанная дымом и бешеным пульсом двоих людей. Катерина стояла в центре гостиной, тяжело дыша, и её пальцы всё еще мелко дрожали от пережитого всплеска. — Ну надо же… — прохрипел Алфи, и его голос был похож на скрежет металла по бархату. — Ты кричишь, Катерина. По-настоящему кричишь на моих парней. Знаешь, как это выглядит со стороны? Это выглядит так, будто ты наконец-то признала, что этот диван, этот бинт и этот раненый ублюдок на нем — это, блять, твоя территория. Твоя собственность. — Вы невыносимы, Алфи, — она подошла к нему, и её голос всё еще вибрировал от возмущения. — Вы не уважаете ничего! Вы ранены, вы потеряли столько крови, а теперь орете на своих помощников, заставляя рану пульсировать! Вы что, специально хотите, чтобы мои швы разошлись, просто чтобы позлить меня?! Она наклонилась, чтобы забрать пепельницу с края дивана, но Алфи, несмотря на ранение, среагировал с молниеносностью змеи. Его здоровая рука мертвой хваткой сомкнулась на её запястье. Он не просто держал её — он дернул её на себя с такой первобытной силой, что Катерина, вскрикнув, потеряла равновесие и упала коленями на диван, нависнув прямо над ним. Её ладони инстинктивно уперлись в его голые, горячие плечи, кожа которых пахла виски и лихорадкой. — Пусть расходятся, — выдохнул он ей прямо в губы. Его глаза были темными, бездонными, в них плескалось такое дикое пламя, что у Катерины перехватило дыхание. — Пусть всё к черту рухнет, если ты будешь смотреть на меня вот так. Не как на клиента. Не как на Босса. А как на своего мужчину, который посмел натоптать в твоей гостиной. Катерина хотела что-то возразить, хотела возмутиться его наглостью, но слова застряли в горле. Его близость была одуряющей. Она видела каждую каплю пота на его лбу, каждую ворсинку в его бороде, чувствовала бешеный ритм его сердца под своими ладонями. — Вы сумасшедший… — прошептала она, и её голос сорвался, теряя всю свою напускную сталь. — Я одержимый, — Алфи медленно поднял руку и запустил пальцы в её безупречную прическу, одним резким движением вырывая шпильку. Темные пряди тяжелым шелком рассыпались по её плечам. — Одержимый тобой. И мне плевать на Сабини, на склады и на весь этот проклятый Лондон, пока ты здесь. Пахнешь своими цветами, злишься на меня и дрожишь под моими руками. Его ладонь легла ей на затылок, жестко притягивая еще ближе. Катерина чувствовала жар его бинтов через ткань своего платья, чувствовала, как невидимая граница между ними, которую они так старательно выстраивали неделями, не просто затрещала — она взорвалась. Алфи не стал ждать. Он приник к её губам — сначала грубо, требовательно, словно выжигая на них свое клеймо, а затем жадно, с какой-то отчаянной, звериной тоской человека, который слишком долго был один в своей тьме. Это не был поцелуй джентльмена; это был поцелуй хищника, который наконец-то поймал свою добычу. Катерина на секунду замерла от шока, а затем, издав тихий, рваный стон, ответила ему с той же неистовой силой, запуская пальцы в его жесткую прическу и забывая обо всем на свете — о приличиях, о швах и о том, что за дверью может стоять весь Камден. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали, а воздух в комнате казался наэлектризованным до предела. — Ой вей… — раздался от двери знакомый, ехидный и на редкость довольный голос. Мириам Голдштейн стояла на пороге, сжимая в руках новую кастрюлю с дымящимся бульоном. Она окинула взглядом растрепанную Катерину, Алфи, который выглядел как триумфатор библейских масштабов, и бардак на полу. — Кэтти, деточка… я принесла добавку, но вижу, что наш Медведь уже нашел себе десерт послаще моей еды, — старушка понимающе хмыкнула и поставила кастрюлю на стол с характерным стуком. — Алфи, если ты испортишь девочке репутацию раньше, чем позовешь её под хупу, я лично приду к тебе ночью со скалкой! И поверь мне, твои швы покажутся тебе комариным укусом! Мириам вышла, аккуратно прикрыв дверь, а Катерина уткнулась лбом в плечо Алфи, пытаясь унять дрожь и осознать, что с этой секунды их мир никогда не будет прежним. — Она права, — прохрипел Алфи, поглаживая её по распущенным волосам. — Скалка Мириам — это серьезная угроза. Но клянусь Богом, птичка… я никуда не уйду. Я теперь пророс в этот диван и в твое сердце так глубоко, что тебе придется вырезать меня вместе с ними. Катерина тихо рассмеялась сквозь остатки своего гнева, понимая, что её «идеальный мир цифр» окончательно пал под натиском этого невозможного, израненного человека.