Медведь и птичка

Утро следующего дня в Камдене выдалось на редкость тихим, словно сам город решил взять паузу, потрясенный ночными событиями. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотные шторы в квартире Катерины, золотили пылинки, танцующие в воздухе, и падали на лицо Алфи Соломонса. Он спал, тяжело и хрипло дыша, его огромная, забинтованная грудь мерно вздымалась под простыней, которую Катерина пожертвовала ради его сомнительного комфорта. Сама Катерина сидела в кресле напротив, не сводя с него глаз. На ней было простое, синее платье, половина волос безупречно собраны в узел — ни единой лишней детали, полная собранность, призванная скрыть бурю, бушующую внутри. Она не спала ни минуты, баюкая в памяти вкус его поцелуя и жар его тела. В её мире не было места для таких переменных, и это пугало её сильнее, чем происходящее в городе. Алфи дернулся во сне, простонал и медленно приоткрыл один глаз. Свет резанул по зрачку, он зажмурился, а затем снова открыл его, фокусируясь на Катерине. На его лице медленно, как прилив, проступила наглая, собственническая ухмылка, которая заставляла её сердце биться быстрее. — Доброе утро, птичка, — пророкотал он, и его голос, хриплый после ночи и алкоголя, вибрировал в тишине комнаты, как низкая басовая струна. Он попытался приподняться на локтях, но резкая боль в боку заставила его со стуком откинуться обратно на подушки, выдав длинное, цветистое ругательство на идише. — Будь прокляты эти макаронники и их ржавые ножи! Я чувствую себя так, словно меня переехал грузовик с патокой. — Доброе утро, мистер Соломонс, — Катерина даже не шелохнулась, продолжая сжимать в руках остывшую чашку кофе. Её голос был ровным, ледяным, привычным. — Я предупреждала вас не делать резких движений. Мои швы — это искусство, но даже искусство не выдержит вашего идиотского еврейского упрямства. Как боль? — Будто сам фараон ковыряется в моих ребрах, — честно признался Алфи, морщась. Он провел рукой по лицу, скрежеща жесткой щетиной о ладонь. — Библейская катастрофа, Катерина. Я выгляжу как бродяга из Ист-Энда, который неделю спал в сточной канаве. А король Камдена не может себе позволить выглядеть как дерьмо, даже если он наполовину мертв. Он посмотрел на неё тяжелым, дразнящим взглядом. — У тебя же наверняка есть опасная бритва в арсенале твоих пыточных инструментов, а, дорогуша? Ты зашивала меня ночью. Полагаю, ты сможешь побрить меня, не перерезав мне горло из мести за твой испорченный ковер? Катерина секунду смотрела на него, а затем, молча встав, направилась на кухню. Она вернулась через минуту, неся медный таз с горячей водой, от которой валил пар, флакон с дорогим маслом для бритья, пахнущим сандалом и бергамотом, и опасную бритву. Инструмент в её руках полыхнул хищным, серебристым блеском в солнечном луче. Она поставила таз на табурет у дивана, взбила помазком густую, ароматную пену и подошла к нему вплотную. Алфи лежал, откинув голову на спинку дивана, и наблюдал за каждым её движением с каким-то странным, тихим восторгом. Катерина наклонилась над ним. Её лицо оказалось так близко, что он снова чувствовал её запах. Она нанесла теплое масло на его жесткую щетину, а затем, окунув помазок в пену, начала медленно, круговыми движениями покрывать его лицо густым белым слоем. Её пальцы, прохладные и ловкие, касались его кожи, скул, подбородка. Это было безумно интимно. Алфи замер, перестав дышать. Жар от горячей пены смешивался с жаром его собственного тела, всё еще лихорадящего после ранения. Катерина взяла бритву. Она натянула кожу на его щеке пальцами левой руки, а правой, легким, почти невесомым движением, провела лезвием сверху вниз. Раздался характерный сухой хруст срезаемой бороды. Она работала виртуозно, с холодной, хирургической точностью, с которой зашивала его. Бритва скользила по его скулам, по челюсти, огибая шрамы. Алфи полностью, безоговорочно доверил ей свое горло. Он лежал с закрытыми глазами, чувствуя её прохладные руки и теплое дыхание на своем лице, и в этой тишине, нарушаемой только скрипом лезвия, между ними завязался диалог, который был интимнее любого секса. — Ты… — прохрипел Алфи, не открывая глаз, когда она начала брить его шею, и бритва прошла в миллиметре от его сонной артерии. — Ты знаешь, птичка, что это самый опасный момент в моей жизни? Я лежу здесь, беспомощный, а женщина, чью кухню я затопил, чей ковер я испачкал кровью и которую я поцеловал без разрешения, держит бритву у моего горла. Это библейский расклад. Юдифь и Олоферн, блять, в декорациях Камдена. Катерина не ответила. Она аккуратно вытерла лезвие о полотенце и перешла к другой стороне его лица. Её пальцы коснулись его губ, чтобы натянуть кожу на подбородке. Грань, которую они так старательно выстраивали, плавилась под этими прикосновениями. — И ты молчишь, — тихо продолжил он, когда она закончила и начала вытирать его лицо теплым полотенцем. — Ты всегда молчишь, когда я говорю правду. Тебе страшно, Катерина? Страшно, что твой идеальный мир рухнул, когда я ввалился сюда? Катерина убрала полотенце. Алфи открыл глаза. Его лицо, гладко выбритое, пахнущее сандалом, выглядело моложе и уязвимее, но взгляд оставался тяжелым, хищным. — Мне не страшно, Алфи, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде он впервые увидел не лед, а глубокое, тягучее пламя. — Мне просто… непривычно. А теперь попробуйте поспать. У меня есть дела в лавке. Вечер опустился на Камден быстро и незаметно, принося с собой густой туман и сырость с канала. Катерина закрыла аптеку, дошла к себе и нашла Алфи всё на том же диване. Жар у него почти спал, он выглядел лучше, но рана всё еще пульсировала болью при каждом движении. Квартира погрузилась в полумрак. Горела лишь одна маленькая керосиновая лампа, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены. Алфи сидел в углу дивана, потягивая ром из бутылки. Он больше не ворчал. Он был необычно тих. Катерина опустилась на пол у его ног, прислонившись спиной к дивану. Она чувствовала тепло его тела сквозь кожу обивки. В углу тихо шуршал граммофон, пластинка дошла до центра и игла методично, сухо пощелкивала: ш-шк, ш-шк. В этой дразнящей, нуарной интимности, пропитанной запахами рома, табака и сандала, Алфи вдруг заговорил. Его голос был тихим, лишенным своего привычного раскатистого рокота, глубоким и тоскливым. — Знаешь, птичка… — начал он, глядя в темноту комнаты. — Все эти шрамы на моем теле… Я помню каждый. Этот — от ножа Сабини в Уайтчепеле. Этот — от пули на Сомме. Они все… они все от войны. С миром. С конкурентами. С самим собой. Он замолчал, сделал глоток рома и положил руку на её плечо. Его пальцы, грубые и тяжелые, слегка сжали её ключицу. — Но есть один шрам, Катерина… — он наклонился к ней, его дыхание, пахнущее карамелью и дымом, коснулось её волос. — Тот, который не виден. Тот, который я получил, когда понял, что в этом проклятом мире нет никого, кто бы не побоялся моей тьмы. Никого, кто бы посмотрел на меня, жила, этого варвара и убийцу, и увидел… человека. Катерина замерла, её сердце сжалось от этой неожиданной, сырой откровенности. Она медленно подняла руку и положила свои пальцы поверх его руки на своем плече. Впервые за всё время она позволила себе быть просто женщиной. — Я не боюсь вашей тьмы, Алфи, — прошептала она в полумрак. — Потому что во мне живет такая же. Мы с вами — два диких зверя, которые нашли друг друга в городских джунглях. Алфи издал низкий, вибрирующий звук, похожий на стон. Он медленно убрал руку с её плеча и приподнялся с дивана, превозмогая боль. Катерина поднялась с пола, оказываясь с ним лицом к лицу. — Я должен идти, птичка, — прохрипел он. Его взгляд был темным, полным скрытого пламени и невысказанного обожания. — Наверху меня ждет Олли с отчетами и Сирил, который наверняка сожрал мои туфли. Моя империя требует Босса, а не раненого Медведя. Он взял свою шляпу, трость и тяжело поплелся к двери. Его шаги были медленными, неровными, рана всё еще давала о себе знать. Уже взявшись за дверную ручку, Алфи замер. Он медленно повернулся к ней. В полумраке его лицо было нечитаемым, но Катерина чувствовала, как воздух между ними наэлектризовался до предела. — Знай одну вещь, Катерина Хейс, — его голос упал до жаркого, пробирающего до костей шепота. — С этой самой секунды… каждый мой вздох в этом гребаном городе принадлежит тебе. Каждая пуля, каждый галлон рома, каждый фунт стерлингов… всё это теперь имеет смысл только потому, что ты здесь. В этой квартире. Пахнешь своими цветами и ждешь меня. Спи спокойно, моя птичка. Дверь за ним закрылась с тихим, окончательным щелчком. Катерина осталась стоять посреди комнаты. В её квартире всё еще пахло его ромом, его сигарами, сандалом и пугающей, абсолютной правдой, которую он сегодня из неё вытащил. У неё не было ядов, чтобы отравить эту привязанность. Она подошла к граммофону, сняла иглу с пластинки, и в воцарившейся тишине Камдена Катерина Хейс наконец-то позволила себе просто сесть на пол и улыбнуться — счастливо и абсолютно, блять, библейски безумно. Она знала, что их Медведь вернется, и что их общая война с этим городом только начинается.

***

После того самого вечера, когда все невидимые барьеры рухнули, воздух в аптеке Исаака изменился. Он стал густым, заряженным, словно перед грозой. Алфи Соломонс больше не играл в случайного посетителя. Он приходил сюда как человек, который точно знает, что ему здесь рады, даже если хозяйка лавки встречает его ледяным взглядом и язвительными замечаниями. Этот их новый, негласный статус — еще не объявленный вслух, но пульсирующий в каждом случайном касании и взгляде — превратил их рутину в восхитительную, опасную игру. Был промозглый лондонский вторник. Катерина стояла за прилавком, переписывая инвентаризацию, а Алфи оккупировал её подсобку. Он сидел на старом стуле, закинув ноги на ящик с ромашкой, пил отвратительный аптечный чай и с упоением критиковал её методы ведения бизнеса, периодически отпуская комментарии, от которых у неё горели уши. Идиллия закончилась внезапно. Колокольчик над дверью не звякнул — он жалобно захрипел, когда тяжелая дубовая дверь аптеки с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В лавку ввалились трое. Впереди шел инспектор Дэвис из Скотленд-Ярда — сальный, грузный человек с красным от джина носом и глазами мелкого грызуна. За ним топтались двое констеблей, чьи дубинки угрожающе покачивались на ремнях. Катерина знала Дэвиса. Весь Камден знал, что этот ублюдок сидит на зарплате у итальянцев и ненавидит евреев почти так же сильно, как бесплатную работу. — Добрый день, мисс Хейс, — процедил Дэвис, не утруждая себя снятием котелка. Он по-хозяйски прошелся по лавке, брезгливо проведя пальцем по чистейшему стеклу витрины. — Хотя для вас он может стать весьма… неприятным. Катерина медленно отложила ручку. Она не дрогнула. Её спина выпрямилась, а лицо мгновенно превратилось в непроницаемую, фарфоровую маску. Она была здесь хозяйкой, и никто не имел права топтать её пол грязными ботинками. — Инспектор Дэвис, — её голос прозвучал так холодно, что температура в помещении, казалось, упала на несколько градусов. — Вы ошиблись дверью. Паб, где вам наливают в долг, находится на соседней улице. Здесь медицинское учреждение. Констембли неуверенно переглянулись, но Дэвис лишь мерзко усмехнулся. — Оставьте свой гонор для бедняков, мисс. У нас есть достоверная информация, что в этой… богадельне… хранятся бухгалтерские книги мистера Соломонса. Черная бухгалтерия. И мы намерены перевернуть здесь всё вверх дном, пока не найдем их. Парни, начинайте со шкафов! Констебль шагнул к витрине с дорогими реактивами, но Катерина резким, повелительным жестом подняла руку. — Если вы коснетесь хотя бы одного флакона без ордера, подписанного магистратом, — чеканя каждое слово, произнесла она, — я лично прослежу, чтобы Медицинский совет подал иск на ваше управление. Вы знаете, сколько стоит унция чистого морфия, инспектор? Вашего жалованья за десять лет не хватит, чтобы покрыть ущерб, который я вам выставлю. Дэвис на секунду замешкался, его свиные глазки сузились. Он открыл рот, чтобы рявкнуть на неё, но в этот момент из подсобки раздался звук, который заставил полицейских замереть. — Кхм-кхм… Ох, Господи милосердный… Моя спина… Из-за занавески, тяжело опираясь на трость и шаркая ногами так, словно ему было не тридцать с лишним, а все семьдесят, выполз Алфи Соломонс. Катерина чудом подавила желание расхохотаться. Нацепив на нос какие-то старые, круглые очки Исаака, которые делали его глаза огромными и комичными, Алфи ссутулился до неузнаваемости. Он выглядел как самый безобидный, больной и уставший от жизни еврейский пекарь во всем Лондоне. — Что за шум? Что за гребанный, блять, грохот в храме медицины? — Алфи страдальчески скривился, держась за поясницу здоровой рукой. — Мисс Хейс, золотце, я же просил мазь от радикулита, а не оркестр из полицейского участка! У меня от их топота мигрень начинается! Дэвис уставился на Соломонса. Инспектор, конечно, знал, как выглядит Босс Камдена, но этот перформанс выбил его из колеи. — Соломонс? — недоверчиво рыкнул инспектор. — Какого черта ты тут делаешь? — Я? — Алфи возмущенно ткнул тростью в пол, его голос дрожал от праведного стариковского негодования. — Я, инспектор, лечу свои проклятые суставы! Я простой, честный пекарь! Мои руки в тесте с четырех утра, мои легкие забиты мукой, а спина трещит, как старая мачта! Я пришел к уважаемому фармацевту, чтобы купить мазь из барсучьего жира, а вы врываетесь сюда, как варвары в Иерусалим! Катерина мгновенно подхватила игру. Она подошла к прилавку с видом оскорбленного в лучших чувствах врача. — Инспектор, ваш визит ставит под угрозу здоровье моего пациента. Мистер Соломонс страдает от тяжелой формы люмбаго и нервного истощения. Ваш крик усугубляет его состояние. Алфи издал протяжный, жалобный стон и схватился за сердце. — Нервное истощение, вот именно! Олли, мой племянник, вчера уронил мешок с изюмом мне на ногу, а сегодня полиция хочет разбить мои лекарства! За что мне эти испытания?! Дэвис покраснел от ярости. Он понял, что над ним издеваются, но юридически подкопаться было не к чему. — Хватит ломать комедию, Соломонс! — рявкнул он. — Мы знаем, что твои гроссбухи здесь! Дамочка их прячет! Алфи внезапно перестал сутулиться. Он не выпрямился полностью, но его спина стала жесткой, а поверх смешных очков на инспектора посмотрели глаза абсолютного, безжалостного хищника. Вся комичность испарилась в долю секунды, уступив место леденящему ужасу, который Соломонс умел нагнетать одной лишь интонацией. — Послушай меня внимательно, друг мой… — голос Алфи упал до низкого, вибрирующего шепота, от которого у констеблей побежали мурашки. — Эта леди — уважаемый член общества. Она спасает жизни. А ты… ты просто кусок сала в дешевом костюме, который пришел сюда по указке макаронников. Если ты или твои ручные обезьянки коснетесь хотя бы одной бумажки на её столе… я лично гарантирую, что завтра утром твоя жена найдет в духовке не праздничный пирог, а твою собственную, блять, полицейскую фуражку. И это будет только начало кулинарных сюрпризов. Дэвис сглотнул. Он попятился, его наглость дала трещину. Одно дело — пугать девчонку в аптеке, и совсем другое — получить прямую угрозу от сумасшедшего еврейского авторитета, который смотрел на него так, словно прикидывал, сколько кусков мыла выйдет из инспектора. Катерина, почувствовав, что клиент созрел, нанесла финальный удар. Ледяным, академичным тоном она добавила: — Более того, инспектор. Завтра же утром я направлю жалобу главному комиссару с подробным описанием того, как вы в нетрезвом виде угрожали медицинскому работнику и препятствовали оказанию помощи тяжелобольному пациенту. Уверяю вас, моих связей в лондонских клиниках хватит, чтобы вас перевели патрулировать самые грязные стоки Ист-Энда. До пенсии. Алфи, не отрывая взгляда от бледнеющего Дэвиса, медленно кивнул. — Тяжелобольной пациент очень расстроен, инспектор. Очень. Дэвис переводил взгляд с ледяной, непоколебимой Катерины на пугающего Соломонса. Эта парочка была хуже, чем зажатый в углу питбуль. Они работали так слаженно, словно репетировали это годами. — Мы еще вернемся, — жалко прохрипел Дэвис, махнув рукой своим парням. — С ордером. — Будем ждать с распростертыми объятиями! — радостно проскрипел Алфи, мгновенно возвращаясь в образ больного старика. — И захватите мне свежих булочек! Полицейские буквально вывалились из аптеки. Дверь захлопнулась, колокольчик дернулся в последний раз и затих. В лавке повисла абсолютная, звенящая тишина. Катерина стояла за прилавком, её грудь тяжело вздымалась. Адреналин, кипевший в крови во время этого спектакля, начал отступать. Она медленно перевела взгляд на Алфи. Он всё еще стоял у витрины. Затем он медленно снял дурацкие очки Исаака, сложил их и бросил на стол. Его губы растянулись в широкой, торжествующей улыбке. Он посмотрел на Катерину так, словно она была величайшим чудом, которое он когда-либо видел. Тишину разорвал их смех. Катерина рассмеялась первой — искренне, звонко, опираясь руками о прилавок. Алфи запрокинул голову и расхохотался своим раскатистым, басовитым смехом, от которого, казалось, задрожали флаконы на полках. — «Тяжелая форма люмбаго». — вытирая слезы, выговорила Катерина. — Алфи, ты невозможен! Ты выглядел так, будто сейчас развалишься на куски прямо на моем полу! — А ты? — Алфи, продолжая смеяться, подошел к прилавку вплотную. — «Медицинский совет подаст иск»? «Ущерб на унцию чистого морфия»? Боже правый, птичка, ты врала так красиво и так нагло, что я сам почти поверил, что ты приличная женщина, а не бухгалтер жида! Он обошел прилавок. Смех затих, уступая место густой, искрящейся тяге, которая теперь связывала их намертво. Адреналин после удачной аферы — лучший афродизиак в криминальном мире, и они оба это чувствовали. Алфи остановился в нескольких дюймах от неё. Его огромная рука легла на её талию, притягивая к себе — не грубо, но с абсолютной, спокойной уверенностью человека, который знает, что имеет на это право. — Мы чертовски хорошая команда, Катерина Хейс, — его голос стал низким, бархатным, почти интимным. Он смотрел на её губы, всё еще хранящие следы улыбки. — Ты режешь их словами и законами, а я добиваю их угрозами. Это же идеальный брак интеллекта и насилия. Катерина не отстранилась. Она подняла руки и кончиками пальцев поправила воротник его рубашки, чувствуя под тканью жар его тела. Её глаза лукаво блеснули. — Вы слишком много берете на себя, мистер Соломонс. Вы были всего лишь декорацией в моем медицинском учреждении. Больным, немощным стариком. — Ах, значит, стариком? — Алфи наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись, его дыхание обжигало её кожу. — Знаешь, что я тебе скажу, женщина? Для старика у меня удивительно хорошо работает… фантазия. И прямо сейчас моя фантазия подсказывает мне, что дверь аптеки закрыта, Исаак вернется не скоро, а ты слишком долго не давала своему «тяжелобольному» пациенту его… лекарство. Он не стал ждать её ответа. Алфи собственнически скользнул рукой на её затылок, запуская пальцы в волосы, и накрыл её губы своими. В этом поцелуе не было ни капли стариковской немощи — только горячая, жадная и абсолютно живая страсть двух хищников, которые только что вместе обвели вокруг пальца закон и теперь наслаждались своей безнаказанностью. Катерина ответила ему с той же силой, понимая, что в этой игре разумов и тел она окончательно и бесповоротно проиграла. И эта мысль приносила ей невероятное, сумасшедшее удовольствие. Воздух в аптеке был раскален до предела, и этот жар не имел ничего общего с температурой на лондонских улицах. Поцелуй, сорвавший все маски, обрушивший выстраиваемые неделями бастионы из сарказма и профессиональной этики, был отчаянным и грубым. Катерина задыхалась, её пальцы намертво вцепились в лацканы жилетки Алфи, пока он прижимал её к прилавку, сметая на пол какие-то пустые бланки. Но внезапно с улицы раздался чей-то смех — прохожие жили своей жизнью. Алфи с рычанием, полным темного, первобытного разочарования, оторвался от её губ. Его грудь тяжело вздымалась, а в абсолютно черных, расширенных зрачках плескалось такое собственническое безумие, что Катерине пришлось опереться о дерево прилавка, чтобы не упасть. — Слишком много стекла, — прохрипел он, бросая короткий, яростный взгляд на огромные витрины аптеки, выходящие на улицу. — Слишком много глаз, Катерина. И слишком мало времени до того, как этот старый святой спустится и испортит мне всё мое библейское откровение. Он не стал спрашивать разрешения. Огромная, горячая ладонь Алфи сомкнулась на её запястье. Он одним слитным движением развернулся, щелкнул замком на входной двери, перевернул табличку на «Закрыто» прямо перед носом у какого-то случайного прохожего, и потянул Катерину за собой — не в подсобку, а к черному ходу, ведущему на лестницу. Они поднимались молча. Миновали тяжелые двери пекарни, откуда доносился гул голосов Олли и Микки. Алфи вел её дальше. Прошли тихо мимо чуть приоткрытой двери Мириам, чтобы не нарваться на старушку. На третий этаж. На площадке третьего этажа пахло не мукой и не машинным маслом, а пчелиным воском, старым паркетом и дорогим кубинским табаком. Алфи достал из кармана ключ, отпер массивную дубовую дверь и втолкнул Катерину внутрь, мгновенно поворачивая замок за их спинами. Щелчок механизма прозвучал в тишине как выстрел. Пути назад больше не было. Катерина огляделась, тяжело сглатывая. И хоть она тут уже и была, и даже успела прибраться — сейчас, она ощущала, словно находится тут впервые. Темное, полированное дерево, тяжелые бархатные шторы, надежно скрывающие комнату от чужих глаз, огромный письменный стол, заваленный книгами на иврите и английском. В углу поблескивал латунным раструбом граммофон. На прикроватной тумбочке у массивной кровати тускло отсвечивал сталью револьвер. Алфи не сводил с неё глаз — тяжелых, изучающих, полных голодного, хищного торжества. — Ты вошла в мою берлогу, птичка, — его голос заполнил комнату, вибрируя в самых темных её углах. Он медленно шагнул к ней. — Здесь только мужчина, который собирается забрать то, что принадлежит ему по праву, и женщина, которая, наконец-то, перестала лгать самой себе. Катерина не отступила. Её сердце билось о ребра пойманной птицей, но она подняла подбородок, встречая его взгляд. — Я никогда не лгала себе, Алфи. Я просто ждала, пока вы перестанете играть в больного старика. Он издал низкий, рокочущий смешок, который оборвался, когда он подошел вплотную. Его руки легли на её плечи, скользнули по шее, а большие пальцы замерли на пульсирующей жилке под челюстью. — Жестокая, прекрасная женщина, — прошептал он, и его дыхание обожгло её кожу. — Я готов быть кем угодно, лишь бы ты смотрела на меня так, как сейчас. Он наклонился, и на этот раз в поцелуе не было спешки. Было тяжелое, властное исследование. Его губы сминающие её губы, его руки, уверенно скользящие по изгибам её тела, расстегивающие пуговицы её платья с ловкостью человека, который слишком хорошо знает анатомию. Катерина запустила пальцы в его жесткие волосы, отвечая с той же неистовой, сдерживаемой неделями страстью. Когда тяжелая ткань её платья скользнула на пол, Алфи отстранился лишь на секунду, чтобы стянуть с себя жилет и рубашку. В свете единственной настольной лампы Катерина увидела его торс. Без бинтов. Россыпь старых белесых шрамов, напоминающих лунные кратеры, и самый свежий, красный рубец под ребрами, который она сшивала своими руками. Она инстинктивно протянула руку, и её прохладные пальцы коснулись воспаленной кожи. Алфи глухо, рвано выдохнул, закрывая глаза. — Это клеймо, Катерина, — прохрипел он, накрывая её ладонь своей. — Твое клеймо на мне. Ты зашила меня так крепко, что теперь я не могу сделать вдох, не вспомнив твои руки. Он подхватил её под спину, легко, несмотря на недавнюю рану, отрывая от пола, и увлек на кровать. В этой комнате, пропитанной запахом старых книг и виски, не было места сомнениям. Было только сырое, обжигающее доверие. Каждый его толчок, каждое сдавленное ругательство на идише, смешанное с её именем, каждый её стон, тонущий в его губах — всё это было утверждением их новой реальности. Алфи Соломонс обнажил перед ней не только свое израненное тело, но и свою одержимость, доказывая, что Босс мафии может поклоняться только одной религии. И этой религией стала она.

***

Ровно через неделю после той ночи, Лондон проснулся в густом молочном тумане. Жизнь Катерины разделилась на две параллельные прямые, которые пересекались только в темноте. Днем она по-прежнему была собрана, холодна и безупречна, заправляя делами в аптеке. Ночами она поднималась на третий этаж, где строгая аптекарша растворялась в тяжелых объятиях Медведя. Их договоренность была негласной, но без вариантов: работа — это работа, и Катерина категорически отказалась переносить свои отчеты в пропахшие табаком кабинеты пекарни. Однако в это утро, подойдя к лавке, она поняла, что Алфи Соломонс имеет свое, весьма специфическое представление о компромиссах. Первое, что бросилось ей в глаза — это чистильщик обуви. Огромный, широкоплечий детина с перебитым носом сидел на ящике прямо напротив витрины аптеки. Он с преувеличенным усердием натирал чьи-то старые ботинки, но стоило Катерине приблизиться, как он мгновенно выпрямился, и под его распахнутым пиджаком зловеще блеснула рукоятка тяжелого кольта. Он уважительно коснулся кипы на своем затылке. Катерина нахмурилась и поспешила к заднему двору, чтобы зайти со служебного входа. И замерла. Старая, рассохшаяся деревянная дверь, которую Исаак собирался починить последние три года, исчезла. На её месте возвышался монолитный кусок мореного дуба, обитый железными полосами, с петлями толщиной в её запястье. Это была дверь не от аптеки. Это была дверь от хранилища Банка Англии. — Катерина! О, девочка моя! — старый Исаак выскочил ей навстречу из торгового зала, потрясая какими-то бумагами. Его руки тряслись, а на глазах блестели слезы. — Катерина, посмотри на это! — Исаак, что происходит? Откуда эта дверь? — она прошла внутрь, снимая перчатки. В лавке пахло свежей краской и машинным маслом — Исааку явно установили еще и новые решетки на окна, которые она заметила только сейчас. — Дверь? Бог с ней, с дверью! — Исаак сунул ей под нос официальную бумагу с гербовой печатью. — Сегодня утром пришел посыльный от лендлорда. Наша аренда… оформили дарственную аренду на мое имя на десять лет вперед! Без права выселения! Это же… это чудо! Катерина уставилась на бумагу. Цифры прыгали перед глазами. Её челюсть непроизвольно сжалась, а внутри начала закипать холодная, концентрированная ярость. Чудо, как же. Это чудо носило пальто и имело привычку решать проблемы методами библейского потопа. — Исаак, сделайте мне чаю. Я скоро вернусь, — процедила она, разворачиваясь на каблуках и выходя на улицу, направляясь к пекарне. Она слетела по лестнице на нижний этаж, миновала коридор и распахнула двери кабинета Алфи в пекарне с такой силой, что Олли, стоявший у стола, выронил карандаш. Алфи Соломонс сидел в своем огромном кожаном кресле. Перед ним дымилась чашка кофе, а в зубах была зажата неизменная сигара. Увидев её пылающее лицо, он ничуть не удивился. Более того, его губы растянулись в бесконечно довольной, самодовольной улыбке. — Олли, исчезни, — бросил он мужчина, не отрывая взгляда от Катерины. Олли испарился так быстро, словно его сдуло сквозняком. — Что. Ты. Устроил. С моей. Аптекой? — чеканя каждый слог, произнесла Катерина, подходя к его столу. Она уперлась руками в столешницу, нависая над ним. — Чистильщик с пушкой? Сейфовая дверь? Проплаченная аренда?! Алфи, мы же договаривались! Лавка Исаака — это моя территория, моя независимость! Алфи медленно вынул сигару изо рта, выпустил струйку дыма в потолок и откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его взгляд, скользивший по её возмущенному лицу, был полон темного, тяжелого обожания. — Мы договаривались, золотце, что ты не перенесешь свои гроссбухи в мой кабинет. И я уважаю твое решение, — пророкотал он абсолютно спокойным, даже ласковым басом. — Ты хотела остаться среди своих порошков и баночек? Прекрасно. Сиди среди них. Вари свои микстуры. — Тогда почему моя аптека теперь выглядит как филиал Тауэра?! — выкрикнула она. Алфи внезапно подался вперед. Его показное спокойствие испарилось. Он перехватил её руку, лежащую на столе, и с силой потянул на себя, заставляя Катерину обогнуть стол. Он усадил её на подлокотник своего кресла, жестко фиксируя ладонью за талию. — Потому что, — его голос стал низким, рокочущим, как надвигающаяся буря, — неделю назад в эту самую лавку ввалился продажный инспектор Скотленд-Ярда. Потому что Сабини всё еще ищет, как вспороть мне брюхо. И потому, Катерина, что если моя женщина, женщина Алфи Соломонса, настаивает на том, чтобы работать в стеклянной лавке на углу улицы… значит, этот гребаный угол станет самым защищенным бастионом во всей Британской империи. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли раскаяния. Только животный, собственнический инстинкт. — Ты думала, я позволю тебе стоять за прилавком, как мишени в тире? Ты думала, я буду спать по ночам, зная, что любой ублюдок с бритвой может выбить эту старую дверь? О, нет, птичка. Исаак должен мне руки целовать за то, что теперь он может спать с открытыми окнами. А тот парень с гуталином… он там не для того, чтобы чистить обувь. Он там для того, чтобы отстреливать яйца любому, кто посмотрит на тебя дольше двух секунд. Катерина тяжело дышала, глядя в его потемневшие глаза. Гнев внутри неё боролся с осознанием масштабов его заботы. Это была параноидальная, сумасшедшая, еврейская опека — но это была именно опека. Он не запер её в золотой клетке на третьем этаже. Он превратил весь мир вокруг неё в сейф, чтобы она могла чувствовать себя свободной. — Ты невыносимый, сумасшедший параноик, мистер Соломонс, — выдохнула она, чувствуя, как её губы предательски дрогнули в полуулыбке. — Я реалист, Катерина, — он довольно ухмыльнулся, поняв, что буря миновала, и его пальцы властно скользнули по изгибу её бедра. — И я предпочитаю, чтобы мои инвестиции были защищены. Особенно те, которые сводят меня с ума. А теперь… раз уж ты бросила Исаака и прибежала ко мне в разгар рабочего дня… я думаю, мы можем потратить десять минут на то, чтобы ты высказала мне свое возмущение в более… приятной форме. Он не дал ей ответить, притягивая её лицо к себе и заставляя все слова раствориться в жестком, бескомпромиссном поцелуе, доказывающем, что, несмотря на все стальные двери в Камдене, её главная безопасность всегда будет находиться только в его руках.