Медведь и птичка

Август обрушился на Лондон невыносимой, липкой духотой, от которой плавился асфальт и темнели кирпичные стены Камдена. Но внутри аптеки Исаака всегда царил прохладный, упорядоченный полумрак. Воздух здесь был густым, настоянным на терпких ароматах сушеной полыни, гвоздики, камфоры и сладковатого сиропа от кашля. Катерина любила этот запах. Для нее он был запахом комфорта и контроля. Она стояла за массивным дубовым прилавком, методично растирая в мраморной ступке сухие коренья. Звук каменного пестика, с глухим хрустом перемалывающего травы, действовал на нее успокаивающе. Теперь она была миссис Соломонс. Жена самого опасного человека в районе. Но здесь, среди стеклянных колб и аптекарских весов, она оставалась хозяйкой своей собственной, тихой гавани. Входной колокольчик звякнул, впустив вместе с уличным зноем шумную, колоритную процессию. Это была не банда итальянцев и не портовые рэкетиры. Это была сила куда более грозная и неумолимая — негласный матриархат Камдена. Во главе шествовала миссис Сара Рабинович, женщина необъятных размеров в темном шелковом платье, чья трость стучала по половицам с не меньшей властностью, чем трость самого Алфи. За ней семенили миссис Леви и вдова Кац, вооруженные ридикюлями и самыми свежими сплетнями от Ист-Энда до Пикадилли. Старый Исаак, натиравший витрину, при виде этой троицы мгновенно ретировался в подсобку, бормоча что-то о срочной инвентаризации бинтов. — Доброе утро, леди, — ровным тоном поприветствовала их Катерина, не переставая работать пестиком. — Миссис Рабинович, как ваше колено? Погода меняется, суставы должны реагировать. Сара Рабинович тяжело опустилась на стул для посетителей, издав звук, средний между вздохом и стоном. — Ох, Катерина, деточка, мое колено предсказывает дожди лучше, чем эта шарлатанская метеослужба! — прогремела Сара, обмахиваясь веером. — Но твоя мазь… Это же просто чудо Господне! Мой Изя говорит: «Сара, ты бегаешь, как молодая козочка!». Я ему отвечаю: «Изя, если бы ты меньше пил эль в пабе у слепого Джо, ты бы тоже бегал, а так ты просто старый поц!». Женщины дружно рассмеялись, и Катерина позволила себе легкую улыбку. Она уже усвоила главное правило Камдена: если ты хочешь знать, что происходит на улицах, не спрашивай полицию и не спрашивай бандитов. Спрашивай их матерей и жен. Катерина отложила ступку и достала из-под прилавка небольшую баночку темного стекла. Она лично готовила эту растирку, выверяя пропорции с хирургической точностью: камфора, пчелиный яд и еще пара химических элементов, экстракты которые ей привозил Алфи, через своих людей. Прежде чем закрыть крышку, она взяла перо и быстрым, привычным движением вывела на этикетке точный рецепт на латыни. — Вот, возьмите новую порцию, — Катерина пододвинула баночку по полированному дереву. — И постарайтесь не перегружать ногу. — Золото, а не женщина! — миссис Леви всплеснула руками, перехватывая инициативу. — Не то что та вертихвостка, одна дочка пекаря! Вы слышали? Говорят, она крутит шашни с одним из этих… ирландских букмекеров с севера! Катерина замерла. Слово «север» и «букмекеры» заставило её внутренний радар мгновенно включиться. Она продолжала спокойно протирать весы мягкой тряпочкой, но каждое слово теперь фиксировалось в её памяти. — Ирландцы? В Камдене? Это же просто мешугас! — фыркнула миссис Кац. — Абсолютный мешугас, — тихо, но очень четко согласилась Катерина, не поднимая глаз от весов. Женщины на секунду замолчали, уставившись на нее. Катерина почувствовала, как по спине пробежал легкий холодок. Говорить на идише, использовать их словечки было для неё всё еще странным. Это ощущалось как нечто запрещенное, словно она пыталась подобрать отмычку к чужому замку. В Бирмингеме всё было иначе: там был грубый уличный сленг, язык лезвий и ставок. А здесь — тягучий, эмоциональный язык, полный горечи и хлесткого юмора. Но она была умна. Она понимала, что язык — это кровь района. Если она хочет стать здесь своей, она должна говорить на их языке. — Именно так, Катерина! — лицо Сары Рабинович внезапно расплылось в широчайшей улыбке, обнажив золотой зуб. — Абсолютное безумие! Алфи должен знать. Этот шлимазл ирландец вынюхивает что-то возле складов! Мой племянник видел его вчера. Катерина внутренне ликовала. Вот оно. Информация, за которую люди Сабини отдали бы сотни фунтов, только что досталась ей абсолютно бесплатно, просто потому, что она вылечила колено старой еврейке и не побоялась использовать чужое слово. В этот самый момент дверной колокольчик звякнул так резко, что едва не слетел с крепления. Дверь распахнулась, впустив в аптеку тяжелую фигуру Алфи Соломонса. Он был в своем классическом амплуа: расстегнутый на верхних пуговицах жилет, рукава закатаны, обнажая несколько татуировок и шрамов, на голове съехавшая на затылок шляпа, а в зубах — сигарета, которая изредка стала мелькать у него вместо сигар. Объяснения этому Катерина не находила. Алфи вошел с грацией тяжеловоза, ожидая увидеть свою жену, сходящую с ума от скуки или раздражения в компании местных стариков. Но картина была куда более интересной. Вместо того, чтобы вжаться в стены от страха перед Боссом, Сара Рабинович повернулась к нему и погрозила узловатым пальцем. — А, Алфи! Явился! Ты посмотри на него, вымазан в какой-то саже, пахнет портовой рыбой, а жена у него — чистый бриллиант! — заявила она тоном, каким могла бы отчитывать нашкодившего школьника. Алфи моргнул. Он вынул сигарету изо рта и уставился на Сару так, словно у нее внезапно выросла вторая голова. Затем он перевел взгляд на Катерину. Катерина стояла за прилавком, идеально прямая, безупречная в своем темном платье с кружевным воротничком-стойкой. На её губах играла едва заметная, дразнящая полуулыбка, которая выбивала почву у него из-под ног. — Мистер Соломонс пришел посмотреть как я тут, Сара, — невозмутимо произнесла Катерина. — Он слишком погряз в контроле, поэтому пытается контролировать и мою лавку. Миссис Кац и миссис Леви сочувственно закивали, глядя на грозу преступного Лондона с нескрываемой усмешкой. — Ой-вей, Алфи, — покачала головой Сара. — Тебе повезло, что у тебя такая жена. Ты просто везучий шмок. Береги её. И скажи своим оболтусам, чтобы меньше шумели по ночам, мой Изя не может спать! Пойдемте, девочки, у Катерины много дел. Женщины поднялись, Сара забрала свою баночку с мазью, и, попрощавшись с Катериной с нежностью, зарезервированной только для любимых дочерей, процессия покинула аптеку, оставив после себя шлейф дешевой пудры и абсолютную, звенящую тишину. Алфи стоял посреди зала еще несколько секунд, медленно переваривая произошедшее. Сигарета в его руке потухла. Он посмотрел на закрывшуюся дверь, потом на Исаака, который бочком-бочком, стараясь слиться с обоями, пробирался обратно к своим бинтам, и, наконец, медленно подошел к прилавку. Он оперся на дубовую столешницу обеими руками, нависая над Катериной. Его темные глаза мерцали опасным, сумасшедшим восторгом. — Ты… — его бас был глухим, вибрирующим. — Ты что сейчас сделала, птичка? — Продала мазь за два шиллинга и шесть пенсов, — спокойно ответила она, аккуратно складывая монеты в кассовый ящик. — Не ври мне, женщина, — Алфи подался ближе, его лицо оказалось в нескольких дюймах от её. Запах табака, жженого сахара и мужского пота смешался с тонким ароматом её лавандовой воды. — Я знаю Сару Рабинович. Эта старая гарпия ненавидит всех, кто не родился в радиусе мили от синагоги. Она ела чужаков на завтрак еще до того, как я открыл свою первую пекарню. А сейчас она назвала меня «везучим шмоком» и велела беречь тебя? Катерина наконец подняла на него глаза. Её взгляд встретился с его темным, собственническим огнем. — Я просто слушаю их, Алфи. Внимательно слушаю, — она медленно, словно случайно, провела кончиками пальцев по его огромной, покрытой мозолями руке, лежащей на прилавке. Жест был интимным, немыслимым для публичного места, но Исаак уже благоразумно исчез в подсобке. — И я учусь. И, кстати, этот самый «шмок» только что принес нам информацию о том, что ирландцы вертятся возле твоих складов с контрабандой. Брови Алфи поползли вверх. Вся его спесь разбилась о её слова. Он издал звук, похожий на восхищенный рык, и вдруг, перегнувшись через прилавок, схватил её за затылок, притягивая к себе. Его поцелуй был жадным, тяжелым, лишенным всякой нежности — это был поцелуй хищника, который понял, что его хищница не просто равна ему по силе, но и способна плести паутину лучше любого другого человека. Катерина ответила ему, её пальцы впились в ткань его жилета, отвечая на эту страсть, которая вспыхивала между ними каждый раз, когда они оставались одни. Алфи с трудом оторвался от её губ. Он тяжело дышал, его лоб прижался к её лбу. — Ты пугаешь меня, Катерина Соломонс, — прохрипел он, и в его голосе звучала абсолютная, неприкрытая преданность. — Я думал, мне придется защищать тебя. А теперь я понимаю, что через полгода мне придется просить у тебя разрешения, чтобы пройти по собственной улице. Ты строишь свою банду прямо у меня под носом. Из старух и стариков, подкупая их мазью. Катерина чуть отстранилась, поправляя выбившуюся из прически темную прядь. Её щеки горели, но голос оставался безупречно спокойным. — Кто-то же должен собирать разведданные, пока ты пугаешь прохожих, Медведь. Я твоя жена. Твои интересы — это мои интересы. А теперь, — она легонько хлопнула его по ладони, — убери руки с моего чистого прилавка. Исаак только что его отполировал. И если ты не возражаешь, у меня еще три рецепта, которые нужно приготовить до вечера. Алфи отстранился, раскинув руки в жесте капитуляции. Он ухмылялся так широко, что ему казалось, что скулы ноют. — Работайте, миссис Соломонс. Работайте, — пророкотал он, отступая к двери.

***

Дом из красного кирпича в сердце Камдена задумывался Алфи Соломонсом как неприступная крепость, бастион, о который разобьется любая уличная грязь. Но на деле этот дом стал полем битвы. Тихой, бескровной, но абсолютно бескомпромиссной битвы двух людей, которые большую часть своей сознательной жизни прожили в гордом, колючем одиночестве, а теперь пытались делить одну территорию. Алфи был человеком контролируемого, библейского хаоса. Его присутствие заполняло пространство от пола до потолка. Он оставлял за собой след из пепла крепких сигар, запаха рома и разбросанных вещей. Его бухгалтерские книги, испачканные чернилами, могли обнаружиться на обеденном столе; его массивное кашемировое пальто часто оказывалось брошенным на спинку стула, а не повешенным в шкаф. Катерина же была человеком абсолютной системы. В её мире каждая вещь имела свое строгое место. Стеклянные колбы стояли по ранжиру, книги выстраивались в идеальную линию, а сушеные травы хранились в строго отведенных холщовых мешочках с безупречными подписями. Их совместный быт превратился в увлекательную игру, где никто не хотел уступать, но каждый тайно наслаждался процессом. Катерина никогда не устраивала скандалов из-за брошенных вещей — это было ниже её достоинства. Она действовала иначе. В один из вечеров Алфи, вернувшись со складов, в привычной манере выложил из карманов всё тяжелое железо. Свой массивный, вороненый револьвер «Уэбли» он небрежно положил на изящный столик в гостиной — прямо поверх аккуратно разложенных на чистой ткани соцветий ромашки, которые Катерина подготовила для сушки. На следующее утро, спустившись к завтраку, Алфи обнаружил свой револьвер сдвинутым ровно на край стола. А рядом, придавленная гильзой, лежала записка, написанная безупречным знакомым почерком: «Пороховые газы и оружейное масло губительны для эфирных свойств Matricaria chamomilla. Для измельчения трав у меня есть ступка. Будьте любезны, храните свой арсенал в сейфе, мистер Соломонс». Алфи долго смотрел на этот кусок бумаги, и его плечи начали сотрясаться от беззвучного, раскатистого смеха. Он взял огрызок толстого карандаша, которым обычно перечеркивал накладные для пекарни, и размашисто, почти прорывая бумагу, написал на обороте: «Ромашка придает моему оружию аромат цветущего луга, птичка. Враги должны умирать с чувством прекрасного. Оставлю его там, где сочту нужным. С любовью, твой муж». Вечером револьвер оказался заперт в сейфе, а записка Алфи была аккуратно подколота к корешку одного из её справочников. Это не было ссорой. Это был их собственный, интимный язык — танец двоих, которые прощупывали границы друг друга, находя в этих мелочах удивительное удовольствие. Алфи нравилось, что она не лебезит перед ним, не собирает его носки и не ведет себя как покорная прислуга. Катерине нравилось, что он принимает её правила, отвечая сарказмом на её педантичность. Но истинная глубина этой притирки раскрылась в один из сырых, промозглых лондонских вечеров, когда Камден затягивало тяжелым желтым туманом. Катерина сидела в кресле у зажженного камина. На ней был мягкий домашний кардиган, на коленях лежал открытый медицинский журнал, а Сирил, огромный мастиф, растянулся у её ног, положив тяжелую морду ей на туфлю. В доме было тихо, Мириам уже ушла к себе вниз. Щелчок замка прозвучал громко. Дверь тяжело открылась, и в прихожую шагнул Алфи. Катерина сразу поняла, что что-то не так. Обычно он входил шумно — стучал тростью, рокотал басом, приветствуя пса, или с порога отпускал какую-нибудь колкость о погоде. Сегодня он вошел глухо. Он повесил мокрое пальто на крючок, стянул шляпу и медленно, немного приволакивая ногу от усталости, прошел в гостиную. Алфи тяжело опустился на диван напротив Катерины. Он не стал наливать себе виски. Он просто откинул голову на спинку дивана, закрыл глаза и шумно, со свистом выдохнул. Его рубашка была расстегнута на несколько пуговиц, галстук сбит набок, а левый рукав небрежно, неровно закатан до самого локтя. Свет от камина упал на его предплечье, и Катерина резко отложила журнал. От запястья почти до локтевого сгиба кожа Медведя была багровой, вздувшейся, с жуткими, уже начавшими лопаться волдырями. Это был сильный, свежий ожог. Судя по запаху, витавшему вокруг него, в пекарне произошел несчастный случай с кипящей карамелью или перегонным кубом для рома. Любой другой человек на его месте, орал бы на подчиненных, требовал бы немедленно позвать врача, разнес бы половину дома от боли. Но Алфи сидел молча. Он не жаловался. Он просто пришел домой, в свою крепость, и ждал. Катерина не ахнула и не всплеснула руками. Паника была ей чужда. Она встала, осторожно убрав голову Сирила со своей ноги, и вышла из гостиной. Вернулась она через три минуты. В руках у нее был небольшой таз с прохладной кипяченой водой, чистые марлевые бинты, ножницы, спирт и баночка из темного стекла с её лучшей успокаивающей мазью на основе цинка и экстракта алоэ. Она пододвинула тяжелый деревянный пуф вплотную к дивану и села прямо напротив Алфи. — Вы перепутали свою руку с батоном белого хлеба, мистер Соломонс? — её голос звучал ровно, буднично, но в этой интонации скрывалась глубокая, тягучая нежность. Алфи медленно открыл глаза. Он посмотрел на нее из-под тяжелых век, и уголок его губ едва заметно дрогнул в кривой ухмылке. — Олли… — голос Алфи был хриплым, уставшим. — Этот безмозглый кусок портовой грязи умудрился задеть рычаг давления на котле с горячей патокой. Клапан сорвало. Если бы я не оттолкнул этого идиота, он бы сейчас был похож на большую глазированную конфету. А так… досталось только мне. Катерина покачала головой. Она взяла его огромную, тяжелую руку. Её пальцы, холодные и тонкие, контрастировали с его горячей, грубой, обожженной кожей. — Будет щипать. Терпи. Она смочила кусок марли в антисептическом растворе и начала аккуратно, миллиметр за миллиметром, промывать края ожога, очищая кожу от липких остатков сахара. Спирт немилосердно жег открытую рану. Мускулы на челюсти Алфи дернулись, желваки заиграли, но он не издал ни звука. Он даже не попытался отдернуть руку. Вместо этого он смотрел. Он неотрывно смотрел на её лицо. На то, как сосредоточенно сдвинуты её темные брови, как она прикусывает нижнюю губу, оценивая глубину повреждения кожи. В этот момент он был просто мужчиной, отдавшим себя в руки женщины, которой доверял больше, чем самому Господу Богу. — Ты невыносим, Алфи, — ворчала Катерина, продолжая свою работу. Она взяла баночку с мазью и начала наносить плотный, охлаждающий слой на багровые участки. — Ты платишь своим людям за работу, а в итоге спасаешь их от их же собственной глупости. Если ты продолжишь в том же духе, на тебе не останется живого места. А я не нанималась работать личной сиделкой при еврейском клане. — Именно поэтому я и женился на тебе, птичка, — низко, почти ласково пророкотал он. Прохладная мазь моментально сняла пульсирующую боль, и его тело начало расслабляться. — Обычная женщина сейчас бы рыдала, причитала и падала в обморок от вида моих ран. А ты… ты ворчишь, считаешь мои шрамы и штопаешь меня так уверенно, словно я просто порванный сюртук. Катерина начала виток за витком накладывать белоснежную марлю на его предплечье. Движения её рук были быстрыми, выверенными, идеальными. — Твой сюртук зашить гораздо проще, — парировала она, завязывая аккуратный, крепкий узел. — Кровоснабжение лучше, и ткань не ругается матом. Всё. До завтра не мочить, тяжелое не поднимать. Курить здоровой рукой. Она отпустила его руку и начала складывать свои медикаменты обратно в коробку. Алфи посмотрел на свою забинтованную руку. Боль отступила, оставив после себя лишь легкое, терпимое покалывание. В тишине гостиной, под мирное сопение Сирила и потрескивание дров, он вдруг осознал нечто важное. Впервые в его жестокой, параноидальной жизни ему не нужно было спать вполглаза. Впервые ему не нужно было держать револьвер под подушкой в своем собственном доме. Этот дом из красного кирпича больше не был просто зданием — Катерина превратила его в убежище. Её ворчание, её записки, её холодные руки, пахнущие спиртом и травами — всё это стало его домом. Катерина собиралась встать, чтобы унести таз с водой, но Алфи вдруг подался вперед. Здоровой рукой он перехватил её запястье, останавливая. Она вопросительно посмотрела на него. Алфи не стал произносить длинных речей. Он медленно поднес её тонкую, белую кисть, всё еще пахнущую медицинской мазью, к своим губам. Он поцеловал внутреннюю сторону её запястья — туда, где бился пульс, — долго и невероятно нежно. — Спасибо, миссис Соломонс, — почти шепотом произнес он, глядя ей прямо в глаза. В этом коротком жесте было больше интимности, чем в любой самой жаркой ночи. Катерина замерла. Её сердце пропустило удар. Она поняла, что за маской непробиваемого цинизма этот огромный, пугающий человек отдал ей всё свое доверие, без остатка. Она мягко провела свободной рукой по его густым волосам, чуть массируя напряженный затылок. — Иди в ванную, Медведь. Я подогрею ужин. И… — она лукаво прищурилась, — я переложила твои накладные со стола в сейф. Завтра сам будешь их оттуда доставать. Одной рукой. Алфи откинул голову и искренне, раскатисто рассмеялся, и этот смех, смешавшийся со звуком дождя за окном, стал лучшим доказательством того, что их странный, колючий союз оказался крепче любой стали.

***

Утро пятницы в доме на краю Камдена началось не с привычного запаха крепкого кофе и табака, а с густого, отчетливого аромата подгоревшего сливочного масла и чьих-то тяжелых вздохов и бренных слов. Алфи проснулся один. Половина кровати Катерины была пуста и уже остыла. Он медленно сел, сощурившись от яркого утреннего света, бьющего сквозь тяжелые шторы. Предплечье, туго замотанное белоснежной марлей, отозвалось тупой, тянущей болью, но это было ничто по сравнению с тем адом, который он ожидал почувствовать. Ожог успокоился. Алфи спустил ноги на пол, накинул рубашку, не застегивая пуговиц, и, тихо ступая босыми ногами по паркету, пошел на запах гари. Звуки доносились из кухни. Там уже не было ругани, но была явная, напряженная борьба. Алфи остановился в дверном проеме, привалился здоровым плечом к косяку и скрестил руки на груди. Картина, открывшаяся ему, стоила всех денег в лондонских банках. Его жена, королева Камдена, женщина, способная с завязанными глазами смешать смертельный яд или сложнейшую микстуру, терпела сокрушительное поражение в битве с обычным дрожжевым тестом. На Катерине был огромный белый фартук Мириам, который оборачивался вокруг её тонкой талии почти дважды. Несколько темных прядей выбились из всегда безупречной прически и прилипли к влажному лбу. На правой щеке белел живописный мазок муки. Она стояла над огромной деревянной доской и с остервенением, достойным уличной драки, месила неподатливый, липкий ком теста, который то и дело пытался приклеиться к её пальцам. Рядом, всплескивая руками, стояла Мириам. Старушка смеялась так, что у неё тряслись плечи. — Нет, ну вы посмотрите на неё! — причитала Мириам на своем певучем, ломаном английском, густо сдобренным идишем. — Катерина, милая, это же тесто для халы, а не кусок глины для голема! Зачем ты его так бьешь? Оно должно дышать, оно живое! Ты должна с ним ласково, как с ребенком! — Мириам, это не ребенок, это катастрофа, — тяжело дыша, процедила Катерина, пытаясь отодрать кусок теста от запястья. — Я всё сделала точно по вашим словам. Почему оно ведет себя так, словно пытается поглотить этот стол?! — Потому что в выпечке нужна душа, а не точность, деточка! Алфи не выдержал. Глубокий, раскатистый смех вырвался из его груди, заполнив всю кухню. Сирил, до этого разумно прятавшийся под столом от летящей во все стороны муки, радостно гавкнул, приветствуя хозяина. Катерина резко обернулась. В её глазах мелькнула досада, но щеки предательски полыхнули румянцем — и не только от жара плиты. В этот момент, перемазанная в муке, растрепанная, с деревянной лопаткой в руке, она казалась Алфи самым прекрасным зрелищем на свете. Она была настоящей, живой, уязвимой женщиной. — Алфи, — Катерина вскинула подбородок, изо всех сил пытаясь сохранить достоинство, несмотря на кусок теста, предательски шлепнувшийся с её пальца на пол. — Если ты пришел за завтраком, то боюсь, сегодня придется довольствоваться яичницей. Мои кулинарные эксперименты временно… приостановлены. Алфи отлепился от косяка и медленно подошел к столу. Он заглянул в глубокую миску, где лежал первый, уже испеченный (и безнадежно сгоревший с одного бока) пробный блинчик. Он взял его двумя пальцами, покрутил перед глазами, как редкий артефакт, и откусил половину. Катерина и Мириам замерли. Алфи жевал медленно, с абсолютно каменным, библейски-суровым лицом. Затем с трудом проглотил. — Знаешь, золотце, — хрипло начал он, указывая на доску с тестом остатком блинчика, — если мы когда-нибудь решим взять штурмом Тауэр, мы просто зарядим это дерьмо в пушки вместо ядер. Пробьет любую стену. Клянусь Богом, я чуть зуб не сломал. Мириам снова покатилась со смеху, утирая слезы уголком фартука. Катерина возмущенно выдохнула и с размаху швырнула в Алфи чистое кухонное полотенце. — Вы оба невыносимы! — она попыталась отряхнуть руки, но сделала только хуже, размазав муку по платью. — Я просто хотела… — она осеклась, вдруг почувствовав себя глупо. Она хотела сделать ему сюрприз к пятничному вечеру. Хотела сама испечь этот чертов хлеб, чтобы показать, что этот дом — действительно их дом. Алфи поймал полотенце на лету. Вся его насмешливость мгновенно испарилась. Он шагнул к ней вплотную. Огромный, горячий, пахнущий сном. Он не обратил внимания на муку, которая тут же испачкала его темные брюки. Алфи обхватил её лицо здоровой рукой, его большой палец нежно стер белую полосу с её щеки. — Ты самая шикарная женщина в Лондоне, Катерина, — его голос стал тихим, низким, предназначенным только для неё, так что Мириам тактично отвернулась к плите. — Ты можешь собрать человека по кускам. Ты можешь отравить половину итальянской банды так, что никто не найдет следов. Оставь эту возню с мукой тем, у кого нет твоих талантов. Мне не нужна кухарка, золотце. Мне нужна ты. Он наклонился и поцеловал её — долго, тепло, со вкусом того самого горелого блинчика на губах, который сейчас казался Катерине слаще любого меда. — А теперь иди умойся, — Алфи слегка шлепнул её по талии. — И надевай свою самую красивую шляпку. Сегодня Медведь выводит свою королеву в свет. Я провожу тебя до работы. — С твоей обожженной рукой лучше сидеть дома, Алфи, — привычно заворчала Катерина, но в её голосе уже не было строгости, только мягкая забота. — Медведь с одной лапой — всё еще чертов Медведь. Давай, птичка. Лавка ждет. Утренний Камден гудел, как потревоженный улей. Туман уже рассеялся, и солнце заливало кирпичные стены, блестящие от влаги булыжники мостовой и навесы над торговыми рядами. Воздух пах речной сыростью, навозом, жареной рыбой и крепким чаем. Алфи и Катерина шли бок о бок. Он не взял трость — здоровая рука покоилась в кармане пальто, наброшенного прямо на плечи, чтобы не тревожить забинтованное предплечье. Катерина шла рядом, безупречная, с идеальной осанкой, в темно-синем пальто, которое подчеркивало её бледность. Обычно, когда Алфи Соломонс шел по району, люди расступались в инстинктивном страхе, опуская глаза. Когда он впервые прошелся здесь с Катериной, на неё смотрели настороженно. Она была чужачкой, «английской птичкой», красивой игрушкой, которая продавала им всякие настойки и мази. Но спустя время всё было иначе. Атмосфера на улице изменилась до неузнаваемости. Катерина чувствовала это кожей. Взгляды, устремленные на неё, больше не были колючими или испуганными. В них читалось нечто новое — глубокое, почтительное уважение. — Доброе утро, мистер Соломонс! Доброе утро, миссис Соломонс! — мясник, вытиравший окровавленные руки о фартук, уважительно кивнул им обоим, но его взгляд задержался именно на Катерине. Чуть дальше, у прилавка с зеленью, стояла миссис Леви. Увидев Катерину, она расплылась в широчайшей улыбке и помахала ей пучком свежей петрушки. Катерина ответила ей легким, грациозным кивком головы. Алфи всё это замечал. Его глаза-буравчики цеплялись за каждую мелочь. Он видел, как меняется настрой района вокруг его жены. Она не заставляла их бояться себя — она заставляла их считаться с собой. Своим умом, своей мазью для коленей старой Сары Рабинович, своим абсолютным спокойствием. — Алфи! — Лев, мужчина торгующий фруктами, всплеснул руками. — Рад видеть, что ты жив! Слышал, в пекарне вчера было жарко. — Слышал он, — проворчал Алфи, но без злобы. Секреты в Камдене жили не дольше бабочки-однодневки. — Дай мне пару яблок, старик. И выбери те, что послаще, а не те камни, которые ты обычно подсовываешь моим парням. Когда они остановились у знакомой вывески Исаака, Алфи повернулся к ней. Нависнув над Катериной, он опустил голову так низко, что поля его шляпы скрыли их лица от любопытных глаз прохожих. Ему слишком было интересно расспросить ее о том, что он слышал у фруктовой лавки минутами ранее из уст жены. — А данк , значит? — его бас вибрировал, в глазах плясали черти. — Ты когда успела это выучить, птичка? — Я же говорила вам, Алфи, — Катерина поправила воротник его рубашки, её пальцы скользнули по его шее. — Я внимательно слушаю. Если я собираюсь жить в этом районе, я предпочитаю понимать, о чем говорят за моей спиной. Алфи шумно втянул воздух. — Иди, — прохрипел он, не в силах сдержать сумасшедшую ухмылку, которая рвала его лицо. — Иди вари свои зелья, миссис Соломонс. А то я сейчас забуду, что мы посреди улицы, и запру дверь этой аптеки изнутри. Катерина тихо рассмеялась — звук, который он любил больше звона золотых монет, — и, развернувшись, толкнула дверь аптеки. Колокольчик весело звякнул, возвещая о прибытии хозяйки. Алфи остался стоять на улице. Он достал из кармана сигару, закурил одной здоровой рукой и медленно выдохнул дым в лондонское небо. Он чувствовал себя человеком, который только что выиграл самую главную войну в своей жизни, даже не обнажив револьвер.

***

Пятничный вечер опустился на Лондон тяжело и сыро, окутав извилистые улицы Камдена густым, сизым туманом. Воздух за окном пах речной гнилью, угольным дымом и промокшей шерстью, но стоило Катерине переступить порог дома, как уличная грязь мгновенно отсекалась тяжелой дубовой дверью. Здесь, внутри, царил совершенно иной мир. Она сняла шляпку, повесила пальто на крючок и на секунду прикрыла глаза, вдыхая атмосферу своего дома. Из кухни доносился умопомрачительный, густой аромат запеченного с чесноком мяса, пряных трав и чего-то еще — сладковатого, теплого, до боли уютного. Запах свежеиспеченного хлеба. Катерина прошла в столовую и замерла на пороге. В комнате горел приглушенный газовый свет, отбрасывая мягкие золотистые блики на полированное дерево большого обеденного стола. Стол был накрыт белоснежной скатертью — хрустящей, идеально выглаженной. В самом центре, на серебряном подносе, покоилась она. Идеальная, пышная, глянцевая от яичного желтка плетеная хала. Настоящее произведение кулинарного искусства, ничем не напоминающее то каменное орудие убийства, которое Катерина пыталась создать утром. Во главе стола сидел Алфи. Он успел переодеться после долгого дня. На нем была чистая белая рубашка, расстегнутая у ворота, без привычного жилета и галстука. Забинтованная правая рука тяжело покоилась на подлокотнике кресла. Без своей вездесущей шляпы, с растрепанными густыми волосами и уставшим, но расслабленным лицом, он казался удивительно мирным. Темный, опасный лондонский Медведь оставил свои когти где-то там, в конторе при пекарне. Заметив её, Алфи не стал громогласно приветствовать жену на весь дом. Он лишь чуть склонил голову, и в его темных глазах вспыхнул тот самый теплый, собственнический огонек, который предназначался только для неё. — Мириам превзошла саму себя, — тихо произнесла Катерина, проходя в комнату и плавно опускаясь на стул по правую руку от него. Она кивнула на роскошный хлеб. — Полагаю, это её извинение за то, что она смеялась надо мной все утро. Алфи усмехнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки. — Это не извинение, птичка. Это демонстрация превосходства, — его бас прозвучал глухо, бархатисто, заполняя собой тишину столовой. Катерина сдержанно, но искренне улыбнулась. Она потянулась и абсолютно естественным, мягким жестом коснулась его левой руки, лежащей на столе. — Как твой ожог, Алфи? — Твоя колдовская мазь творит чудеса. Почти не пульсирует, — он переплел свои огромные пальцы с её тонкими, чуть сжав их. — А как твоя лавка? Никто из местных не пытался сегодня проверить миссис Соломонс на прочность? — Никто, в ком было бы хоть немного здравого смысла, — спокойно отозвалась она. В этот момент из кухни бесшумно выплыла Мириам. На ней было праздничное темное платье, а седые волосы аккуратно убраны под платок. В руках она несла тяжелый серебряный подсвечник с двумя высокими, девственно-белыми свечами. Она поставила его на стол, ближе к Катерине, и положила рядом коробок спичек. Мириам ничего не сказала. Она лишь тепло, с каким-то глубоким материнским одобрением посмотрела на Катерину, затем на Алфи, и так же бесшумно удалилась обратно на кухню, и следом послышался щелчок их двери — Мириам ушла к себе, созвав подруг, оставляя пару этажом выше одних. В столовой повисла плотная, звенящая тишина. Катерина посмотрела на свечи. Она была женщиной иной. Религия всегда казалась ей чем-то далеким, инструментом контроля, а не утешения. В Бирмингеме, несмотря на глубоко верующую Полли, войну и происходящее, для Бога просто не было места. Она так и не прониклась этим. Но сейчас, глядя на Алфи, она понимала, что это не имеет никакого отношения к слепой вере. Это были его корни. Это была кровь его предков, его история, фундамент, на котором этот огромный, изломанный человек построил свою империю. И если она стала частью его жизни, она должна была принять и этот фундамент. Не из религиозного трепета, а из глубочайшего, бескомпромиссного уважения к своему мужу. Катерина встала. Она достала из кармана легкий шелковый платок — темно-синий, под цвет её платья — и набросила его на голову, прикрыв темные волны волос. Алфи замер. Он даже перестал дышать. Он смотрел на нее снизу вверх, не в силах оторвать взгляд. Катерина взяла спичку, чиркнула ею по коробку. Резкий запах серы на мгновение перебил аромат хлеба. Она зажгла сначала одну свечу, затем вторую. Маленькие язычки пламени дрогнули и выровнялись, озарив её бледное лицо теплым, живым светом. Золото кольца на её пальце тускло блеснуло. Она не знала слов древней молитвы на иврите. Мириам пыталась научить её, но иврит давался Катерине тяжело, а повторять пустые, заученные звуки она считала лицемерием. Поэтому она просто подняла ладони, как видела у местных женщин, сделала плавное, круговое движение над пламенем, словно собирая этот свет, и прикрыла глаза руками. Она стояла в полной тишине. В своей голове, на своем родном, понятном языке, она произнесла свою собственную клятву. Она обещала быть поддержкой для этого человека. Обещала, что её разум всегда будет служить его силе. Обещала, что ни одна тень из её или его прошлого не посмеет разрушить этот дом. Это была молитва не Богу, это была клятва её собственному выбору. Клятва самой себе. Опустив руки, Катерина открыла глаза. Алфи смотрел на нее так, словно видел впервые. В его тяжелом, проницательном взгляде не было ни капли насмешки или бравады. В этом взгляде была абсолютная, обнаженная уязвимость, которую он никогда и никому не показывал. Он видел перед собой не просто красивую англичанку, сбежавшую от проблем. Он видел женщину, которая взяла хаос его жизни и железной, прохладной рукой навела в нем порядок. Которая зашивала его раны без единого вздоха. Которая сегодня утром с преувеличенной серьезностью воевала с мукой, а сейчас, с покрытой головой, зажигала для него свет Шаббата, признавая его мир своим. Впервые за долгие, пропитанные кровью годы, Алфи Соломонс почувствовал нечто совершенно чужеродное его природе. Первобытный, абсолютный покой. Он медленно поднялся со своего кресла. Подошел к ней, возвышаясь горой в свете дрожащих свечей. Здоровой рукой он осторожно, словно боясь сломать, стянул шелковый платок с её волос. Его грубые, мозолистые пальцы зарылись в её темные пряди. Катерина чуть запрокинула голову, встречая его взгляд. — Тебе не обязательно было это делать, — прохрипел он. Его голос дрогнул, выдавая ту колоссальную бурю эмоций, которая сейчас бушевала внутри Медведя. — Ты не должна притворяться тем, кем не являешься. — Я никем не притворяюсь, Алфи, — спокойно ответила она, и её глаза, обычно серые и холодные, в свете пламени казались глубокими и теплыми. — Это твой дом. Ваши традиции. Твоя кровь. А я — твоя жена. Если этот свет означает для тебя мир, значит, я буду зажигать его каждую пятницу. Алфи шумно выдохнул, закрыл глаза и просто прижался своим лбом к её лбу. Он вдыхал запах её лавандовой воды, смешанный с запахом сгоревшей серы и горячего воска. Пусть Лондон задыхается в тумане. Пусть Сабини точит свои бритвы в Клеркенвелле. Пусть где-то на Севере Томас Шелби строит свои грандиозные, разрушительные планы. Это больше не имело никакого значения. Пока в этом доме из кирпича горят свечи, и пока эта женщина стоит рядом с ним, глядя в глаза его демонам без капли страха, Алфи Соломонс был абсолютно, несокрушимо неуязвим. — Гут Шаббес, моя королева, — едва слышно прошептал он ей в губы. — Хороших выходных, Медведь, — так же тихо, с легкой улыбкой отозвалась Катерина. Он поцеловал её — глубоко, медленно, с такой нежностью, от которой у Катерины закружилась голова. А затем они просто сели за стол, где их ждал свежий хлеб, тепло домашнего очага и та редкая, драгоценная тишина, которую они, наконец, заслужили.