Медведь и птичка

Пятничный вечер в Камдене всегда пах гарью, разлитым элем и надвигающимися выходными, которые портовые рабочие предпочитали проводить в пьяных драках. Но в новом доме из красного кирпича на тихой улице время текло иначе. Здесь, за тяжелой дубовой дверью, пятница означала наступление Шаббата — времени, когда Алфи Соломонс, Босс преступного мира, был вынужден снимать свою невидимую корону и превращаться в заложника соседской тирании. На первом этаже царила Мириам. Запахи, поднимавшиеся по лестнице, были способны свести с ума: печеные с медом и яблоками куры, золотистый бульон, свежеиспеченная хала, корица и пряности, которые старушка закупала у каких-то подозрительных торговцев на рынке. Катерина сидела в их новой гостиной, на темно-бордовом бархатном диване, который с честью выдержал все дебаты, и спокойно перелистывала журнал. На ней было платье из плотного темного шелка — строгое, застегнутое на все пуговицы, но подчеркивающее каждую линию её фигуры так, что у Алфи, сидевшего в кресле напротив, то и дело сбивалось дыхание. Соломонс пытался сосредоточиться на бухгалтерской книге, но буквы прыгали перед глазами. Он был мрачен. Он ненавидел пятничные ужины ровно в той же степени, в какой не мог без них жить. Снизу раздался звон посуды и зычный, не терпящий возражений голос: — Алфи! Катерина! Если этот бульон остынет, я клянусь, я вылью его на ваши новые ковры! Алфи тяжело вздохнул, захлопнул книгу так, словно прихлопнул крысу, и возвел глаза к лепному потолку. — Господь всемогущий, — пророкотал он. — Я руковожу империей. От моего кивка зависят жизни людей от Бирмингема до Лондондерри. Но в собственном доме я не имею права дочитать абзац, потому что старая ведьма грозится устроить мне библейский потоп из куриного супа. Катерина отложила журнал и поднялась, едва заметно улыбаясь. — Идемте, мистер Соломонс. Вы же знаете, с Мириам переговоры вести сложнее, чем с Сабини. Она пленных не берет. Столовая на первом этаже была залита светом свечей. Стол ломился так, словно они ждали роту голодных солдат, а не ужинали втроем. Мириам, в накрахмаленном переднике, суетилась вокруг, раскладывая еду по тарелкам с такой скоростью, что за ней было трудно уследить. Начало ужина прошло в классических боевых условиях. Мириам критиковала всё. — Алфи, ты держишь вилку так, будто собираешься заколоть ею кого-то в подворотне, — ворчала она, подкладывая ему огромный кусок курицы. — Расслабь пальцы! Ты в приличном доме! И ешь морковь. Ты бледный, как призрак, который забыл дорогу на кладбище. — Мириам, женщина, — Алфи с угрожающим скрипом отодвинул стул. — Я бледный, потому что я работаю в подземельях и пекарнях! Я создание ночи! Если я начну румяниться от твоей моркови, Сабини решит, что я подался в фермеры! Катерина сделала небольшой глоток вина, с наслаждением наблюдая за этой перепалкой. — Я, как аптекарь, вынуждена согласиться с Мириам, Алфи. Каротин вам не повредит. Ваш цвет лица действительно в последнее время напоминает старый пергамент. Алфи послал ей тяжелый, предательский взгляд, полный мрачного возмущения. — И ты туда же? Брут в юбке. Вы спелись. Вы объединились в картель, чтобы уничтожить мой авторитет с помощью овощей. Мириам удовлетворенно кивнула Катерине, словно они только что подписали мирный договор. И вот тут, когда Алфи решил, что самое страшное (морковь) уже позади, старушка сменила вектор атаки. Она начала издалека, медленно и методично, как опытный снайпер, берущий цель на мушку. — Катерина, деточка, это платье — просто чудо, — пропела Мириам, подливая ей чая. — Такая леди. Образованная, умная, уважаемая во всем Камдене. Когда ты идешь по улице, люди снимают шляпы. Ты спасаешь жизни! Ты могла бы стать женой лорда. Или, на худой конец, главного врача в какой-нибудь больнице на Харли-стрит. Алфи перестал жевать. Он прищурился, чувствуя подвох. — К чему ты ведешь, старая интриганка? — прохрипел он. Мириам с грохотом поставила чайник на подставку и уперла руки в бока. — А к тому, шлимазл, что такая женщина живет в твоем доме! На твоем втором этаже! Пользуется твоей… этой… огромной медной лоханкой, прости Господи, в которой можно крестить Христа! — Мириам всплеснула руками. — Весь район шепчется! Вы устроили из приличного особняка Содом и Гоморру! — Мириам! — рыкнул Алфи, его щеки начали стремительно терять ту самую бледность, наливаясь кровью. — Это не твое дело! — Это дело чести! — не отступала Мириам, нависая над столом. — Она не прислуга. Она не твоя секретарша. Но она и не жена! Что это за фантасмагория? Алфи Соломонс берет то, что хочет, но не имеет смелости назвать это своим перед Богом и людьми? Ты позоришь эту святую женщину! Ты ведешь себя как мальчишка, который украл яблоко с прилавка и боится за него заплатить! В столовой повисла звенящая, тяжелая тишина. Катерина замерла, её пальцы крепче сжали тонкую ножку бокала. Интеллектуальный пинг-понг внезапно превратился в артиллерийский обстрел. Она не была смущена, но прямота старушки выбила у нее почву из-под ног. Алфи медленно, пугающе медленно положил вилку на стол. В его глазах не было привычного раздражения на бытовые нравоучения. Там было что-то глубокое, темное и очень опасное. Он посмотрел на Мириам так, что любая другая женщина уже упала бы в обморок, но старушка лишь упрямо вздернула подбородок. — Спасибо за ужин, Мириам, — голос Алфи звучал тихо, но от этого баса дрожало стекло в буфете. Он встал, отодвинув стул. — Курица была… Как всегда. Катерина, мы уходим наверх. Он не стал дожидаться ответа. Катерина изящно кивнула Мириам, которая победоносно поджала губы, и последовала за ним. На втором этаже, в их святая святых, было тихо. Шум Камдена остался где-то далеко внизу. Алфи подошел к массивному буфету из красного дерева, налил себе виски на два пальца и выпил его залпом, даже не поморщившись. Он стоял спиной к Катерине, тяжело опираясь руками о столешницу. Катерина остановилась посреди комнаты. Впервые за долгое время между ними повисло напряжение, которое нельзя было перевести в сарказм или язвительную шутку. Грань флирта, которую они так искусно держали, сейчас казалась неуместной. — Не обращай внимания на Мириам, Алфи, — наконец произнесла она своим прохладным, успокаивающим тоном, хотя внутри всё сжалось. — Она старой закалки. Для нее эмпирический опыт нашей жизни ничего не значит без бумаг и раввинов. Мне не нужны статусы. Меня устраивает… то, как у нас обстоят дела. Алфи медленно обернулся. В полумраке комнаты, освещенной лишь торшером, его фигура казалась монументальной. Он отставил пустой стакан и медленно, тяжело подошел к ней. — В том-то и дело, птичка, — его голос был хриплым, пропитанным какой-то абсолютной, звенящей искренностью, которую он редко позволял себе показывать. — В том-то и гребаное дело. Тебя всё устраивает. Ты готова жить в этом полумраке, делить со мной этот дом, мои секреты и мою кровь, ничего не требуя взамен. Ты стоишь здесь, в этом дорогом шелке, готовая в любой момент собрать свои травы и уйти, если я перейду черту. Он остановился в шаге от нее. Его глаза, обычно полные насмешливого безумия, сейчас были пронзительно ясными и пугающе серьезными. — Эта старая ведьма внизу… она права, Катерина. Она абсолютно, чертовски права, — Алфи тяжело сглотнул. Он поднял свою руку и посмотрел на нее так, словно видел впервые. — Посмотри на мои руки. Они в муке, в патоке и по локоть в чужой крови. Мой мир — это грязь. Это донжуаны с ножами в переулках и продажные легавые. Я строил эту империю на костях, потому что у меня не было выбора. Но ты… Он сделал последний шаг, сокращая расстояние. Его пальцы бережно, почти с благоговением коснулись её щеки. — Ты — единственное чистое, что есть в моей проклятой жизни. Мой идеальный яд и мое единственное лекарство. И я не позволю… ни одному ублюдку в этом городе, ни одной старой сплетнице думать, что ты для меня — просто временное увлечение, секретарша или удобная женщина на втором этаже. Алфи опустил руку в карман своего жилета. Когда он снова сжал кулак перед собой, в воздухе повисла пауза, от которой у Катерины замерло сердце. Он не встал на колено. Алфи Соломонс никогда не преклонял колен ни перед Богом, ни перед людьми. Он просто раскрыл свою ладонь. На его мозолистой коже лежало кольцо. Это было старинное, тяжелое кольцо из червонного золота с темным, глубоким гранатом, огранка которого была неидеальной, ручной. Металл хранил на себе царапины — следы времени, следы истории. Катерина перестала дышать. Её интеллект на секунду отказал, уступая место чистой, оглушающей эмоции. — Это кольцо моей матери, — голос Алфи упал до сдавленного шепота. В этих словах был вес всего его прошлого: погромов в России, нищеты Ист-Энда, бегства и выживания. — Оно пережило больше крови и боли, чем ты можешь себе представить. Моя мать пронесла его через ад, зашитым в подол юбки. Оно несовершенно. Оно с изъяном. Как и я. Он взял кольцо двумя пальцами и взял левую руку Катерины. Его прикосновение было твердым. — Я не умею делать красивые предложения, Катерина Хейс. Я не умею быть джентльменом. Но я умею защищать то, что считаю своим. И я хочу, чтобы каждый человек в этом городе, глядя на твою руку, понимал: ты принадлежишь Медведю. А Медведь — от первой и до последней капли крови — принадлежит тебе. Он не стал спрашивать. Это была просьба, замаскированная под приказ, и мольба, облеченная в форму ультиматума. Алфи медленно, с тяжелой торжественностью надел старинное кольцо на её безымянный палец. Оно село идеально, словно было выковано специально для её тонкой руки. Катерина смотрела на темный камень, и её обычно твердые губы едва заметно дрогнули. Интеллектуальное напряжение, которым она привыкла отгораживаться от мира, треснуло по швам. Она подняла глаза на Алфи. В них не было слез — она не была слабой женщиной — но в них была такая глубина и такая преданность, что Алфи понял: он выиграл эту войну. — Золото нужно будет почистить, — произнесла она, и её голос прозвучал чуть тише обычного, сохраняя ту самую фирменную грань флирта и интеллектуального вызова. — Оно тусклое, Алфи. И камень вправлен немного неровно. Алфи ухмыльнулся — криво, облегченно, чувствуя, как с плеч свалилась гора. — Я же сказал, птичка. Оно с изъяном. — Но… — Катерина медленно подняла руку, касаясь кончиками пальцев его сурового лица, — я думаю, мы сможем с этим работать. Оно мне подходит, мистер Соломонс. Оно мне идеально подходит. Алфи издал звук, похожий на нечто среднее между смешком и рычанием, и, обхватив её за талию, притянул к себе. В этот момент, в тишине их нового дома, больше не нужно было слов. Старое золото на её пальце горело в полумраке, навсегда связав холодный разум аптекаря и первобытную ярость короля Камдена. И где-то на первом этаже, удовлетворенно кивнув самой себе, Мириам Голдштейн наконец-то начала мыть посуду.

***

Воскресное утро в новом доме в Камдене пахло не порохом и портовой гнилью, а свежезаваренным крепким чаем, песочным печеньем Мириам и едва уловимым ароматом лаванды, который исходил от Катерины. Солнечные лучи лениво ползли по новому персидскому ковру, на котором устроился Сирил. Огромный мастиф растянулся на полу так, чтобы его тяжелая, морщинистая голова с абсолютным комфортом покоилась прямо на колене Алфи. Пес громко посапывал, лишь время от времени недовольно дергая брылями, когда из кухни доносился слишком громкий звон посуды. Алфи сидел в своем кресле, вальяжно вытянув длинные ноги. Он машинально почесывал Сирила за ухом, задумчиво глядя в окно сквозь сизый дымок сигары. Катерина расположилась напротив, методично перебирая счета аптеки — на её тонком пальце поблескивало старинное кольцо с гранатом. Идиллию нарушило явление Мириам и Олли. Мириам несла поднос с очередной порцией углеводного безумия, а Олли, выглядевший в этом залитом светом доме как слон в антикварной лавке, неуклюже переминался с ноги на ногу, комкая в руках кепку. — Значит, так, — Мириам с грохотом поставила поднос на столик, едва не задев гроссбух Катерины. — Я составила список. Раввин Бернштейн свободен через месяц. Синагога на Степни-Грин — это, конечно, не собор святого Павла, но приличные люди там не брезгуют венчаться. И нам нужно подумать о цветах, потому что Сабини в прошлом году на свадьбу племянницы заказал орхидеи, и мы не можем ударить в грязь лицом! Алфи медленно перевел тяжелый взгляд со стола на Мириам. Сирил приоткрыл один глаз и тяжело вздохнул, разделяя недовольство хозяина. — Мириам, — пророкотал Алфи, и его голос завибрировал той самой опасной нотой, которая обычно заставляла людей в доках бледнеть и вспоминать молитвы. — Скажи мне, старуха, в какой момент этой истории я дал тебе полномочия распоряжаться моим календарем и моим бюджетом на цветы? Мы обсуждали это. Тихая роспись. Бумага. Печать. — Тихая роспись? — Мириам всплеснула руками, едва не опрокинув чайник. — Алфи Соломонс, ты король Камдена или воришка, который прячет свою добычу в подвале? Люди должны видеть! Должна быть хупа, должны быть танцы, должно быть столько еды и гостей, чтобы Сабини в своем гребаном Вест-Энде подавился слюной от зависти! Олли, до этого хранивший почтительное молчание, вдруг подал голос. Он посмотрел на Катерину с искренним, почти детским недоумением. — Но, мисс Хейс… — Олли неловко почесал затылок. — Разве вам не хочется… ну, как это бывает у леди? Платье с длинным шлейфом, цветы повсюду? Разве вы не хотите позвать своих… ну, друзей? Подруг там из Бирмингема или откуда еще? Мы же можем нанять целый кортеж из полированных автомобилей! Чтобы вы шли, а все эти ваши старые знакомые смотрели и понимали — вот она, настоящая королева Камдена. В гостиной внезапно стало очень тихо. Даже Сирил перестал сопеть и поднял массивную голову, инстинктивно чувствуя резкую смену настроения. Катерина замерла. Её пальцы, только что уверенно державшие ручку, дрогнули. Она медленно подняла глаза на Олли, и в этом взгляде больше не было её привычного ледяного спокойствия и надменной уверенности. Там открылась внезапная, обнаженная пустота, которую она так тщательно скрывала под слоями дорогого шелка, латыни и бухгалтерских расчетов. — Друзей?.. — тихо, почти беззвучно повторила она. Она посмотрела на свои руки, на свои аккуратно подстриженные ногти, на кольцо. В её голове пронесся год бегства, холодные ночи, лица людей, которые либо предавали, либо исчезали в дыму войны и нищеты. У неё не было девичьих посиделок, не было писем от подруг, не было никого, кто мог бы стоять за её спиной в церкви или синагоге, плача от радости. — Олли, — Катерина с трудом сглотнула, и её голос прозвучал надтреснуто, лишая её непробиваемой брони, которую она так долго выстраивала. — У меня… у меня нет никого. Ни друзей, ни подруг, ни семьи. Совсем. Те, кого я знала раньше — их больше нет в моей жизни. Они остались в прошлом. А те, кто есть сейчас… Вы итак все знакомы между собой. Она обвела взглядом Мириам, Олли и Алфи. Её щеки едва заметно порозовели от неловкости, а плечи чуть поникли. Ей было физически больно, почти невыносимо признавать это вслух перед ними — перед своей новой, такой странной, жестокой, но преданной семьей. Мириам на секунду осеклась, её лицо мгновенно смягчилось. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, возможно, начать расспрашивать о прошлом с материнским сочувствием, но Алфи не дал ей этого сделать. Босс Камдена резко выпрямился в кресле. Сирил тут же вскочил на лапы, чувствуя, как от хозяина исходит волна темной, сдерживаемой ярости. Алфи с размаху ударил тяжелой ладонью по подлокотнику — звук был коротким и резким, как пистолетный выстрел. — Так! — взревел Алфи, и его раскатистый голос заполнил гостиную, безжалостно выметая из неё всю неловкость, жалость и грусть. — Достаточно! Вы слышали ее? Слышали?! У неё есть мы! И этого, блять, более чем достаточно для любого здравомыслящего человека в этом гребаном городе! Он встал, опираясь на трость, и в два широких шага подошел к Катерине. Его огромная, горячая рука легла ей на плечо, сжимая его. Катерина почувствовала незыблемую, абсолютную защиту, которая была ей нужнее любых бриллиантов и шумных толп. — Послушайте меня очень внимательно, вы, два любителя массовых гуляний, — Алфи прищурился, сверля взглядом Мириам и Олли. — Нам не нужен этот балаган. Нам не нужны три сотни потных родственников, которых я не видел десять лет и видеть не хочу. Нам не нужны орхидеи, которые завянут через день, и лицемерные улыбки. Мы пойдем в контору. Мы поставим свои подписи. И мы будем мужем и женой перед законом и перед самими собой. Он повернулся к Мириам, и его глаза опасно блеснули. — А если тебе, Мириам, или тебе, Олли, так уж не терпится устроить грандиозную еврейскую попойку с танцами на столах и битьем посуды — бога ради! — Алфи широко развел руками. — Снимайте самый большой паб в Ист-Энде! Закупайте бочки рома, зовите хоть весь порт! Пейте, орите свои песни, деритесь с ирландцами до потери сознания! Я лично оплачу весь этот банкет! Но нас… нас с Катериной там не будет. Алфи снова посмотрел на Катерину. В ту же секунду его взгляд кардинально изменился. Ярость испарилась, уступив место тому интимному, тяжелому обожанию, которое предназначалось только ей. — Мы будем здесь. В тишине. Или в нашей новой спальне. Которую я, напомню, купил не для того, чтобы в ней находились ваши списки гостей, — он хрипло, раскатисто усмехнулся, и его рука скользнула с её плеча на затылок, слегка перебирая волосы. — Мы отпразднуем это так, как празднуют взрослые, умные люди, которые нашли друг друга в этой сточной канаве под названием Лондон. Тишина — это роскошь, Мириам. И я намерен купить нам эту роскошь. Мириам только тяжело вздохнула, понимая, что Медведь закусил удила и переубедить его невозможно, но в её глазах всё равно читалась скрытая, теплая нежность. Олли виновато шмыгнул носом и погладил подошедшего к нему Сирила, который уже успел потерять интерес к скандалу. — Иди, Мириам, принеси еще чаю, — уже совершенно спокойным, деловым тоном добавил Алфи, снова опускаясь в свое кресло и не отпуская руку Катерины. — И побольше того имбирного печенья. Катерина благодарно, крепко сжала его пальцы. Вся тяжесть, накопленная в груди за эти несколько минут, испарилась без следа. Она снова была в безопасности. Алфи Соломонс только что выстроил вокруг её болезненного одиночества еще одну стену — стену, через которую не смел пройти ни один человек. Сирил, шумно выдохнув, снова уложил свою тяжелую морду на колено хозяина, и в залитой солнцем гостиной воцарился тот самый идеальный, библейский покой, который стоил дороже любой самой пышной свадьбы в мире.

***

Летняя лондонская гроза обрушилась на Камден внезапно, разорвав душное августовское марево ослепительными вспышками молний и тяжелыми, косыми струями дождя. Вода яростно барабанила по высоким окнам их нового дома, смывая с улиц городскую пыль и копоть. Внутри, в просторной гостиной, царил полумрак, разгоняемый лишь золотистыми отсветами камина и мягким светом единственной настольной лампы. Алфи сидел в своем глубоком кресле, вытянув ноги ближе к огню, несмотря на лето — лондонская сырость всегда добиралась до его старых шрамов. Сирил, свернувшись огромной тяжелой горой у его ног, мерно посапывал, лишь изредка вздрагивая во сне при особенно громких раскатах грома. На коленях Босса Камдена лежала стопка бумаг, подготовленных для завтрашнего визита в регистрационную контору. Он был умиротворен, расслаблен и почти благодушен. Катерина же не могла найти себе места. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и неотрывно смотрела на потоки воды, стекающие по стеклу. Её идеальная, выверенная осанка сейчас казалась натянутой до предела струной, готовой лопнуть в любую секунду. Завтра этот человек, чья жестокость была легендарной, а нежность предназначалась только ей, даст ей свое имя. Завтра она навсегда свяжет свою жизнь с Медведем. И именно поэтому тяжесть секрета, который она носила в себе целый год, стала физически невыносимой. Алфи, чье чутье на опасность и чужое напряжение было острее бритвы, медленно опустил бумаги на столик. Он внимательно посмотрел на её напряженную спину. — Ты стоишь там так тихо, золотце, словно высчитываешь в уме смертельную дозу мышьяка после нашей росписи, — его низкий, рокочущий голос нарушил уютный треск поленьев. — Выдыхай. Это просто пара подписей и печать. Тебе даже не придется менять свое выражение лица. Катерина медленно отвернулась от окна. Она не ответила на шутку. Вместо этого она подошла к массивному буфету из красного дерева, сняла хрустальную пробку с графина и налила два бокала чистого, неразбавленного ирландского виски. Звон стекла в её чуть дрожащих руках показался оглушительным. Она подошла к Алфи, протянула один бокал ему, а со вторым опустилась на край бордового дивана напротив. Алфи насторожился. Сирил, почувствовав изменение в воздухе, приоткрыл глаза и тихо заскулил, положив тяжелую морду на лапы. Соломонс принял бокал, но пить не стал. Его взгляд, цепкий и темный, сфокусировался на её бледном лице. — Завтра ты дашь мне свое имя, Алфи, — начала она. Её голос, обычно такой ровный и прохладный, сейчас звучал глухо, почти надтреснуто. Она смотрела прямо в его темные глаза, отказываясь прятать взгляд. — Ты выстроил вокруг меня крепость. Ты впустил меня в свою жизнь. Но сделка должна быть честной. У меня нет приданого, мистер Соломонс. Мое приданое — это моя честность. И я не поставлю завтра свою подпись, пока вы не узнаете, кого именно впускаете в свой дом навсегда. Алфи медленно поставил бокал на стол. Вся его расслабленность испарилась. — Говори, — коротко бросил он. Катерина сделала маленький глоток обжигающего алкоголя. — Бирмингем, — произнесла она это слово, и оно упало между ними, как тяжелый камень в стоячую воду. — Я не просто провинциальная девушка, которая приехала в Лондон искать лучшей доли у старого аптекаря. Вся моя жизнь, всё мое детство, юношество и далее до двадцати восьми лет… прошли в Смолл-Хите. В дыму и грязи. И моими единственными друзьями… моей единственной семьей были Острые Козырьки. Глаза Алфи сузились до двух непроницаемых, черных щелей. Он не перебил её, но воздух вокруг него мгновенно стал плотным и тяжелым. — Я росла с ними, — Катерина сцепила пальцы на коленях, заставляя себя продолжать. Воспоминания резали по живому. — Я знала их с тех пор, как мы были детьми, бегающими по грязным лужам. Я знала их всех. И я… я была очень близка с Томасом. Мы с Томми… были ближе, чем просто друзья детства. Она сделала паузу, ожидая вспышки ревности, ожидая крика, но Алфи сидел неподвижно, как гранитный монумент. Только его пальцы с невероятной силой впились в подлокотники кресла. — Когда началась война, когда Томми, Артур и Джон ушли во Францию, мы с Полли держали их бизнес, — её голос окреп, в нем зазвучала былая уверенность человека, привыкшего к власти. — Я не просто сидела в стороне. Я считала их деньги. Я вела их гроссбухи. Я знала все маршруты, все ставки, каждую взятку полиции. Я помогала им управлять конторой до самого возвращения мужчин. И я была в курсе всех их дел вплоть до прошлого года. Алфи шумно втянул воздух сквозь зубы. Его стратегический, криминальный ум мгновенно начал просчитывать масштаб катастрофы и ценность информации, которой владела женщина, сидящая перед ним. Томас Шелби. Амбициозный цыганский выскочка, чье имя уже доносилось до Лондона. И его будущая жена знала анатомию семьи Шелби изнутри. — Год назад всё изменилось, — Катерина опустила глаза на бокал. — В городе появился инспектор Кэмпбелл. Этот человек… Умный, фанатичный, жестокий. Он узнал обо мне. Он понял, насколько я близка к Томми и конторе. Кэмпбелл загнал меня в угол. Он угрожал мне виселицей, угрожал уничтожить всё, что мне было дорого, если я не пойду на сделку и не уеду из города. Она подняла взгляд на Алфи, и в её глазах стояли непролитые слезы отчаяния и пережитого страха. — Я не могла предать их. И я не могла позволить Кэмпбеллу использовать меня против Томаса. У меня не было выбора, Алфи. Я собрала то немногое, что у меня было, и бежала под покровом ночи. Я выбрала Лондон. Я выбрала Камден и еврейский квартал, потому что знала: здесь нет ирландского влияния. Здесь корона Кэмпбелла и его легавые не имеют власти. Я пряталась за витринами Исаака, стирая свою прошлую жизнь в порошок. В гостиной повисла мертвая, оглушающая тишина. Только дождь яростно бил в стекла, да Сирил тяжело дышал во сне. Алфи медленно поднялся. Он взял свою трость и начал мерить шагами комнату. Стук дерева о паркет звучал как удары маятника. — Томас, блять, Шелби, — пророкотал Алфи, и в его голосе смешались ярость, недоумение и маниакальное возбуждение. Он резко остановился и возвел глаза к потолку. — Из всех гребаных женщин в Англии! Из всех вдов, швей, проституток и благочестивых девственниц… я выбрал ту, которая делила секреты и, видит Бог, не только секреты с цыганским букмекером Британии! Он резко развернулся к ней. — Ты понимаешь, птичка, кем ты являешься?! Ты ходячая, сука, пороховая бочка! Если этот бирмингемский цыган узнает, что ты здесь, что ты знаешь его счета, его слабые места… он перевернет этот город! А если я решу вести с ним дела? А я, клянусь пророками, когда-нибудь подомну под себя его северные маршруты! Ты — идеальная мишень! И идеальный шпион! Катерина резко встала. Вся её уязвимость исчезла, уступив место той самой непоколебимой силе, за которую он её полюбил. — Именно поэтому я говорю тебе это сейчас! — её голос зазвенел в воздухе, перекрывая гром. — Я говорю это не для того, чтобы стать твоим шпионом, Алфи. И не для того, чтобы ты использовал меня в своих войнах. Я говорю это потому, что я люблю тебя! Алфи замер. Он смотрел на нее широко открытыми глазами. — Я люблю тебя, — повторила она тише, но с такой пронзительной искренностью, что эти слова ударили его под дых сильнее любой пули. — И я не потерплю лжи между нами. Я не хочу, чтобы мое прошлое когда-либо упала на твое место. Если моя связь с Козырьками — это угроза для тебя. Если ты не можешь простить мне Томаса… скажи мне это сейчас. Я соберу вещи. Я исчезну из Камдена так же, как исчезла из Бирмингема. Никаких слез. Никаких обид. Она стояла перед ним — гордая, безумно красивая в своей честности, готовая прямо сейчас шагнуть в ливень и одиночество, только чтобы защитить его, Алфи Соломонса, от своих собственных проблем. Трость со стуком упала на пол. Алфи не сделал шаг — он рванулся к ней, в долю секунды преодолевая расстояние, разделяющее их. Его огромные, горячие ладони обхватили её лицо, жестко, властно заставляя поднять голову и смотреть ему прямо в глаза. — Ты никуда не пойдешь, — прохрипел он. Его бас дрожал от переполняющих его эмоций, от первобытного собственнического инстинкта, который сейчас выжег любые стратегические расчеты. — Ты слышишь меня, Катерина? Ты останешься в этом доме. Его большие пальцы судорожно поглаживали её скулы, стирая невидимое напряжение. — Инспектор Кэмпбелл? Томас Шелби? — Алфи издал короткий, злой смешок, похожий на рык. — Пусть идут к дьяволу. Пусть катятся в ад! Бирмингем сгорел для тебя в тот самый день, когда ты переступила порог моей пекарни и вытащила пулю из моих ребер! Томас Шелби — это просто цыган с лезвием в кепке, который думает, что он Бог. А я, Катерина… я гребаное стихийное бедствие! И я клянусь тебе всем святым, если этот ублюдок или любой легавый сунется в Лондон и посмеет неправильно посмотреть в твою сторону, я лично скормлю им их собственные легкие! Он прижался лбом к её лбу. Его дыхание было тяжелым, сбивчивым. — Твои призраки только что переехали в Камден, Катерина, — прошептал он, и каждое слово было клятвой. — А в Камдене даже призраки платят налоги мне. Ты больше не беглянка. Твое прошлое, твои секреты, твои грехи — теперь всё это принадлежит Медведю. А Медведь защищает свое. Катерина закрыла глаза, и впервые за долгое время по её щеке скользнула единственная, горячая слеза колоссального облегчения. Она вцепилась пальцами в лацканы его жилета, отвечая на поцелуй, который обрушился на неё — тяжелый, отчаянный, полный боли, ярости и невероятной, исцеляющей нежности. Вкус виски смешался со вкусом соли. В этом поцелуе сгорели остатки Бирмингема. В этот дождливый вечер доверие между ними было скреплено железом и правдой, делая завтрашнюю подпись на бумаге не просто формальностью, а заключением самого прочного и опасного союза в криминальной истории Англии.

***

Новое утро в их доме было соткано из тишины, которую можно было почувствовать кожей. Золотистые полосы августовского солнца лениво ползли по свежему паркету, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Гроза, бушевавшая ночью, ушла, оставив после себя лишь кристальную чистоту неба и тяжелые капли на листве каштанов за окном. Катерина проснулась первой. Она лежала, прислушиваясь к мерному, тяжелому дыханию Алфи рядом. Впервые за год, проведенный в Лондоне, её не мучило то липкое, удушающее чувство тревоги, которое обычно накрывало её перед рассветом. Исповедь о Бирмингеме, о Шелби, о Кэмпбелле — всё это больше не было ядом внутри неё. Она отдала этот груз Медведю, и Медведь принял его, не дрогнув. Она осторожно выбралась из-под тяжелого одеяла, стараясь не разбудить мужа, и накинула на плечи его белую рубашку. Тонкий хлопок, пахнущий его табаком и виски, был ей безнадежно велик — рукава пришлось подвернуть в несколько раз, а подол доставал почти до колен. Катерина спустилась на кухню. В доме было пусто и тихо. Мириам, обладающая сверхъестественным чутьем на интимные моменты, явно решила не подниматься с первого этажа в этот день. Катерина занялась кофе. — Ты выглядишь в этой рубашке так, словно только что ограбила великана, птичка, — раздался сзади хриплый, пропитанный сном голос. Алфи стоял в дверном проеме, привалившись плечом к косяку. Он был непривычно взъерошен: волосы спутаны, густая борода торчала в разные стороны, на нем были только свободные брюки. Без своего вечного жилета, шляпы и тяжелого взгляда «Босса Камдена» он казался… человечнее. Огромным, израненным, но удивительно домашним зверем. Сирил, до этого мирно дремавший в углу, тут же подскочил, громко цокая когтями по плитке, и начал преданно тыкаться мордой в ладонь Алфи, требуя своей доли внимания. — Я просто взяла первое, что попалось под руку, — Катерина обернулась, протягивая ему чашку. — Кофе готов. Алфи подошел ближе, принимая напиток. Его пальцы коснулись её руки — горячие и сухие. Он долго смотрел на неё, щурясь от яркого утреннего света, а потом тяжело опустился на стул, жестом приглашая её сесть напротив. — Значит, так, миссис Соломонс, — пророкотал он, и в его глазах вспыхнули те самые искры, которые Катерина уже научилась читать. — Раз уж мы теперь официально связаны этой библейской чепухой и бумагами, которые вчера подписали… Нам нужно обсудить наше общее будущее. — И какие же дела тебя беспокоят в это прекрасное утро, Алфи? — она села напротив, поджав ноги под себя прямо на стуле. Рубашка то и дело сползала с плеча. — Факт первый: я старею, — Алфи прихлебнул кофе и поморщился. — И раз уж ты теперь хранишь мои секреты и знаешь, сколько у меня дырок в теле, я сегодня же перепишу свои инструкции. — Инструкции? — Катерина нахмурилась. — На случай моей внезапной и, несомненно, очень драматичной встречи с Всевышним, — он погрозил пальцем в воздухе. — В моих сейфах лежат бумаги. Там фамилии, счета, маршруты рома и список тех, кому я обещал пулю в затылок. Раньше там было имя Олли. Теперь там будет твое имя. Ты — мой мозг, Катерина. Если со мной что-то случится, Камден должен знать, что за прилавком аптеки сидит женщина, которая может не только вылечить кашель, но и отравить весь город, если кто-то посмеет нарушить твой покой. Катерина замерла. Это было завещание империи. — Ты не собираешься умирать в ближайшее время, Алфи, — твердо произнесла она. — Конечно, не собираюсь! У меня теперь есть эта медная ванна и жена, которая умеет говорить на латыни! — он вдруг широко ухмыльнулся, и Сирил, решив, что пора действовать, положил тяжелую голову Алфи на колено, пуская слюну на его брюки. — Но в нашем деле, золотце, честность — это когда ты знаешь, где лежит револьвер, если муж не вернулся к ужину. Он протянул руку через стол, накрывая её ладонь своей. — Ты рассказала мне про Шелби. Ты доверилась мне. И я ценю это. Но помни: теперь ты Соломонс. Это значит, что ты больше никогда не будешь бегать. Если прошлое постучит в нашу дверь, оно встретит не напуганную девчонку, а Медведя. Ты поняла? Катерина кивнула, чувствуя, как внутри разливается невероятное, почти забытое чувство защищенности. В этом солнечном утре, под ворчание Алфи и сопение Сирила, она окончательно поняла: Бирмингем остался в другой жизни. Здесь, в Камдене, она наконец-то обрела дом. Спустя два часа реальность Лондона напомнила о себе. Жара, едва отступившая после грозы, снова начала набирать обороты, плавя асфальт. Катерина подошла к дверям аптеки Исаака. Колокольчик над дверью весело звякнул, возвещая о её приходе. За прилавком стоял старый Исаак. Он протирал полку с настойками валерианы, но стоило Катерине переступить порог, как он едва не выронил склянку. — Ох… Катерина… то есть… миссис Соломонс! — старик суетливо поклонился, его руки затряслись еще сильнее, чем обычно. — Доброе утро! Я… я не ожидал вас так рано. После вчерашнего… Мы все в квартале только и говорим о… ну, вы понимаете. Катерина прошла за прилавок, привычным движением снимая шляпку. — Исаак, оставьте это. Я всё та же Катерина. И я пришла работать. У нас поставка хины и нужно разобрать счета за прошлую неделю. — Но мистер Соломонс… — Исаак испуганно покосился на окно. — Он вчера заходил вечером. Он сказал… он сказал, что если я позволю вам мыть пол или поднимать тяжелые ящики, он лично приедет и превратит мою аптеку в филиал преисподней. Он был очень… убедителен, Катерина. Она только вздохнула, открывая гроссбух. — Не слушайте его, Исаак. Алфи любит преувеличивать. Занимайтесь рецептами, я сама разберусь с ящиками. Однако поработать в тишине ей не удалось. Примерно через час у входа затормозил роскошный черный автомобиль. Дверь распахнулась, и в аптеку, заполняя её запахом дорогого табака и властной уверенностью, ввалился Алфи. Он был при полном параде: жилет, карманные часы на золотой цепи, трость и шляпа, сдвинутая на затылок. — Исаак! — рявкнул он, не глядя на старика, а устремляя взгляд прямо на Катерину. — Почему я вижу, что моя жена стоит за этим прилавком, а не отдыхает, как подобает порядочной женщине в её первый день в новом статусе? Исаак вжался в полки, бормоча что-то нечленораздельное. Катерина даже не подняла глаз от бумаг. — Алфи, уходи, — спокойно произнесла она. — Ты мешаешь мне работать. У нас недостача по морфию, и мне нужно выяснить, куда он делся. — К черту морфий! — Алфи подошел к прилавку и тяжело оперся на него руками, нависая над Катериной. — Исаак, ты слышал, что я сказал вчера? Я сказал: эта женщина больше не касается грязных тряпок. Её руки — это достояние Камдена. Они должны пахнуть духами, а не карболкой! Если я увижу на её пальце хоть одну мозоль, я заставлю тебя съесть все твои запасы касторки! — Алфи Соломонс, — Катерина медленно подняла голову. Её взгляд был холодным и острым, как скальпель. — В этом доме, — она указала на стены аптеки, — ты не Босс. Ты — муж аптекаря. И если ты сейчас же не прекратишь пугать Исаака и не перестанешь командовать моей работой, я выпишу тебе такое слабительное, что ты не сможешь выйти из своей спальни неделю. И я тебе помогать не буду. В аптеке повисла мертвая тишина. Исаак зажмурился, ожидая взрыва. Алфи замер, его глаза расширились. Он медленно перевел взгляд на перепуганного старика, потом снова на Катерину. А потом он вдруг… расхохотался. Громко, раскатисто, ударяя ладонью по дереву прилавка. — Вы слышали?! — воскликнул он, обращаясь к пустому залу. — Она угрожает мне слабительным! Моя жена — настоящая ведьма! Библейская кобра! Он перегнулся через прилавок и, не обращая внимания на протесты Катерины, крепко поцеловал её прямо в губы на глазах у ошеломленного Исаака. — Ладно, золотце, — прошептал он ей в самые губы, и в его голосе слышалась неприкрытая гордость. — Работай. Считай свои яды. Но помни: в пять часов за тобой приедет Олли. И если ты не выйдешь вовремя, я пришлю сюда весь свой пекарский цех, и они вынесут тебя отсюда на руках. Он подмигнул Катерине, шутливо погрозил тростью Исааку и, насвистывая какой-то мотивчик, вышел из аптеки. Катерина проводила его взглядом, чувствуя, как щеки предательски горят. Она поправила волосы и снова склонилась над гроссбухом. — Продолжаем, Исаак, — буднично произнесла она. — На чем мы остановились? Ах да, поставка хины…