Ты создал мне алтарь, но я не твой бог

Это случилось через месяц после той ночи. Коля за это время изменился. Он устроился в кофейню — настоящую, живую, с людьми, сменами, грязными чашками и дурацкими униформами. Ему нравилось. Он общался с посетителями, научился делать рисунки на кофе и подружился с коллегой Лизой, которая постоянно пыталась свести его с «кем-нибудь нормальным». — Ты слишком красивый, чтобы страдать по кому-то, кто тебя не ценит, — говорила она, поправляя ему волосы. — Он ценит, — возражал Коля. — Просто не так, как мне надо. Лиза только вздыхала. Но Петя в последнее время был странным. Он не прогонял Колю, но и не приглашал. Отвечал на сообщения — коротко, односложно. Когда Коля приезжал сам, Петя не выглядел раздражённым, но и радости не показывал. Он смотрел на Колю так, будто видел что-то, что Коля сам в себе не замечал. Будто читал книгу с плохим финалом и не знал, как сказать об этом автору.

***

В тот вечер они сидели у крыльца Петиного подъезда. Коля привёз пиццу и его любимое пиво — безалкогольное, потому что Петя за рулём. Он приехал, потому что просто хотел побыть рядом, посидеть в тишине, послушать, как Петя дышит. — Коль, — Петя отставил банку. — Нам надо поговорить. Коля замер с куском пиццы на полпути ко рту. — Это звучит как начало разговора, после которого всё ломается, — сказал он тихо. — Да, — Петя не стал врать. Они молчали. Коля отложил пиццу, сложил руки на коленях — аккуратно, как школьник перед директором. Ждал. Петя смотрел прямо перед собой — на дорогу, на редкие машины, на фонарь, мигающий в непонятном ритме. — Ты больной, — сказал он наконец. Не зло. Устало. — Не в смысле «ненормальный». В смысле — по-настоящему больной. И я не про голову, я про то, как ты меня любишь. Коля молчал. — Ты не живёшь своей жизнью, — продолжил Петя. — Ты живёшь моей. Ты не думаешь о себе. Ты не хочешь ничего для себя. Ты просто… существуешь в радиусе ста метров от меня и считаешь это счастьем. — Это счастье, — тихо сказал Коля. — Нет, — Петя повернулся к нему, в глазах была боль. Настоящая, человеческая, не наигранная. — Это не счастье. Это зависимость. Ты зависим от моего внимания как наркоман от дозы, и это убьёт тебя, понимаешь? — Почему ты решил, что тебе решать, что меня убьёт, а что — нет? — голос Коли дрогнул, но он держался. — Потому что я старше. Потому что я вижу то, чего ты не хочешь видеть. — Петя провёл рукой по лицу. — Ты не ешь, когда меня нет рядом. Ты не спишь, если я не напишу «спокойной ночи». Ты бросил две подработки, потому что они мешали тебе быть доступным по звонку. — Я нашёл другие, — возразил Коля. — Ты нашёл удалёнку, чтобы сидеть у меня на кухне, пока я делаю курсовые! А теперь работаешь в кофейне — и то только потому, что график удобный, чтобы подстраиваться под меня. Коля замолчал, потому что это была правда. Петя встал, прошёлся туда-сюда, остановился напротив Коли — тот так и сидел, задрав голову. Красивый, любой другой на месте Пети счёл бы себя счастливчиком, но Петя смотрел на него и чувствовал только тяжесть и страх. — Перестань, — Петя провёл рукой по лицу, будто хотел стереть что-то липкое. — Я не бог. Я даже не хороший человек. Я эгоист, который пользуется тем, что ты не можешь отказать. И мне от этого тошно. Понимаешь? Тошно. Я не заслуживаю того, что ты мне даёшь. — Это не тебе решать, — повторил Коля. И вдруг почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее. Злое. Он никогда не злился на Петю. Ни разу за три года. Но сейчас — сейчас что-то пошло не так. — Это мне решать, потому что это моя жизнь, — сказал Петя. — И я не хочу нести ответственность за то, что ты разрушишь себя ради меня. Я не просил об этом. — Я знаю! — Коля вскочил. Голос сорвался на фальцет, он сам испугался этого звука. — Я знаю, что ты не просил! Но я даю. Сам. Без твоего разрешения. Потому что я люблю тебя, чёрт возьми! — А я не люблю тебя в ответ! — выкрикнул Петя. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Неотменяемые. Коля смотрел на Петю широко раскрытыми глазами. Петя смотрел куда-то мимо — на фонарь, на дорогу, куда угодно, только не на Колю. — Не так, как тебе надо, — добавил он тише. — Ты хочешь, чтобы я тебя любил. По-настоящему. А я тебя не люблю. Не в романтическом смысле. Ты мне дорог, ты мне важен, но я не хочу с тобой встречаться, не хочу жить вместе, не хочу… всего этого. И я не знаю, как сказать это так, чтобы ты наконец понял. Ты требуешь от меня того, чего у меня нет. — Я не требую, — прошептал Коля. — Я никогда ничего не требовал. — Ты требуешь самим фактом своего существования рядом. Каждый раз, когда ты завариваешь мне чай, ты говоришь: «Посмотри, как я тебя люблю. Ответь мне тем же». И я не могу. Я не могу, Коля. Коля сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом развернулся и пошёл. Не побежал. Не заплакал. Просто пошёл — быстрым шагом, сжимая кулаки в карманах куртки, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, но не принося облегчения. Он шёл два часа. Через весь город. Домой. Дома он сел на пол в прихожей, снял кроссовки, поставил их ровно — как учила мама — и уткнулся лицом в колени. «А я не люблю тебя в ответ». Он знал это. Знал всегда. Но слышать вслух — совсем другое. Это как если бы ты годами знал, что в подвале труп, но никогда не спускался туда. А теперь тебя заставили и запах ударил в нос. Коля просидел на полу до утра, не плакал, просто сидел и смотрел в одну точку. А утром взял телефон. Увидел три пропущенных от Пети и одно сообщение: «Коль, прости, я дурак. Приезжай, пожалуйста». Коля долго смотрел на экран. Потом написал: «Мне нужно время». И выключил телефон.

***

Три дня он не выходил на связь. Три дня Петя писал — сначала извинения, потом «ты где?», потом «Коль, я волнуюсь, ответь хоть что-нибудь», потом просто «пожалуйста». Коля не отвечал. Он не наказывал Петю. Он пытался понять — может ли он жить без него. Может ли он дышать, зная, что Петя его не любит и никогда не полюбит в ответ. На третий день он понял: нет, не может. Не потому, что слабый, а потому, что любовь — это не выбор, она либо есть, либо её нет. А у него она есть и никуда не денется. Он включил телефон, прочитал все сообщения — сорок три штуки. Последнее пришло два часа назад: «Я у твоего подъезда. Сижу на лавочке. Я подожду». Коля выглянул в окно. Петя и правда сидел на лавочке напротив, ссутулившись, в одной тонкой куртке, хотя на улице было уже холодно. Коля вышел на улицу, но остановился в трёх шагах. Петя поднял голову. У него красные глаза и небритое лицо — он выглядел не на двадцать четыре, а на все тридцать. Уставший. Потерянный. — Прости, — сказал Петя. — Я не должен был кричать. Я не должен был говорить… это. Я просто испугался. — Чего? — голос Коли был ровным, чужим даже для него самого. — Что ты однажды проснёшься и поймёшь, сколько себя отдал. И возненавидишь меня. Или себя. Или и то, и другое. — Я не возненавижу, — сказал Коля. — Я пробовал три дня. Не получается. Петя встал. Подошёл ближе. Положил руки Коле на плечи — не притягивая, просто держа. — Я не могу любить тебя так, как ты хочешь, — повторил он. — Но я могу… я могу быть рядом. Честно. Без игр. Если ты готов на это — я остаюсь. Если нет — скажи сейчас. Я уйду. И больше не буду тебя тревожить. Коля посмотрел на Петю. На его длинные пальцы, лежащие на плечах. На родинку над губой. На тень от ресниц на скулах. «Ты не дашь мне того, чего я хочу, — подумал он. — Но ты даёшь мне себя. И этого достаточно. Потому что выбирать не из чего. И потому что я не умею иначе». — Я остаюсь, — сказал он вслух. — Иди уже в дом, ты замёрз. Петя выдохнул — шумно, с облегчением и слабо улыбнулся. — Чай сделаешь? — Конечно, — Коля улыбнулся в ответ. — Мятный. С мёдом. Они пошли вверх по лестнице — Петя первым, Коля на шаг позади. И Коля снова смотрел ему в спину. И снова думал: «Ты — мой алтарь. И я буду стоять на коленях. Даже если ты никогда не обернёшься».