Моя Эмилия

Он замечает их раньше нее. Не на льду, а у бортика, прямо за стеклом. Две фигуры стоят неподвижно, слишком внимательно следят за каждым движением Эмилии, словно измеряя что-то невидимое. Ему не нужно спрашивать, кто это, он и так все слышал. Плечи выдают ее, они напрягаются, как только она их замечает. Он подстраивается, но не так, как они ожидали. Он не повышает голос, не срывается, не превращается в того тренера, которого они явно ждут увидеть. Напротив, он становится более собранным и сосредоточенным. Каждое замечание звучит спокойно, каждая инструкция — взвешенно. — Еще раз, — говорит он, но в его голосе нет резкости, он просто направляет. Когда она колеблется, он не ругает. Когда она падает, он не вздыхает. А когда Белинская чисто выполняет элемент, он кивает, как будто это очень важно, как будто она для него что-то значит. Ее родители у бортика не реагируют, ни разу. Вместо этого они перешептываются. Он это видит, но делает вид, что не замечает. Когда они рядом, Эмилия катается хуже. Не потому, что разучилась, а потому, что слишком много помнит. Все старые правила, все ожидания, все последствия. На третий день она катается так, будто за ней снова гонятся. — Стой. — Это слово прорезает музыку. Она замирает. Медленно поворачивается к нему. В его лице мелькает что-то, едва заметное, но все же. Не гнев, не разочарование, а что-то ближе к беспокойству. — Иди сюда, — говорит он уже мягче. Она бросает взгляд на бортик. Он тоже это замечает, его челюсть на мгновение напрягается. Затем он говорит тише, по-русски: — Сюда. Сейчас. Она идет — Они смотрят, — едва слышно шепчет Эмилия. — Я знаю. — Они думают… — она останавливается на полуслове. Он качает головой. — Мне все равно, что они думают. — но ей не все равно, это у нее на лице написано. — Я не такой, как они, — добавляет он, на этот раз мягче. — Здесь ты катаешься не для них. Она опускает глаза. Потому что в этом-то и проблема: она не знает, как не кататься для них. Разговор происходит без его участия. Он стоит на другом конце катка и разговаривает с другим фигуристом, когда видит, как родители отводят ее в сторону. Она сразу же сжимается, становится тише. Он не перебивает, но и не отводит взгляд. После этого она не выходит на лед. Эмилия стучит в дверь его кабинета, когда было уже поздно, слишком поздно для тренировки. Он уже знает, что что-то случилось. — Привет, — говорит он, выпрямляясь. — Ты в порядке? Она слишком быстро кивает, вцепившись ладонями в рукава. Эмилия не садится. — Мне нужно идти, — говорит она так тихо, что он едва тебя слышит. — Что? — Мои родители...они думают...— она сглатывает и переходит на русский, когда становится трудно подбирать слова. — Они говорят, что я стала слабой. У него внутри все сжимается. — Нет, — тут же возражает он. — Это не... — Они хотят, чтобы я сменила тренера. На этом разговор заканчивается. Между вами повисает тишина. — На какой срок? — спрашивает он, потому что в глубине души все еще надеется, что это временно. Угроза. Она качает головой, не встречаясь с ним взглядом. — Навсегда. Он медленно выдыхает, словно пытаясь сохранить самообладание. — Ты этого хочешь? — спрашивает он. Это единственный вопрос, который имеет значение. Эмилия не отвечает, по крайней мере не сразу. Она беспомощно пожимает плечами. — Я делаю то, что мне говорят. Он долго смотрит на нее. На то, как она стоит, словно ждет, что он разозлится. Он не спорит, не усложняет ситуацию. Он не станет еще одним испытанием, к которому ей придется готовиться. — Эй, — тихо говорит он. Она наконец поднимает на него взгляд. — Мне все равно, что они думают и к кому тебя отправляют, — продолжает он. — Это не меняет того, что ты сделала. И того, кем ты являешься. Ее глаза наполняются слезами, она быстро моргает, пытаясь их сдержать. — Прости, — шепчет она. Это ранит его сильнее, чем что-либо другое. — Тебе не за что извиняться передо мной, — говорит он уже мягче. Наступает пауза. Они оба не двигаются, словно если простоят неподвижно достаточно долго, то все это окажется не по-настоящему. — Можно я…— она колеблется. — Можно я все еще…— она не заканчивает. Не знает, как это сделать. А он знает. — Да, — тут же отвечает он. — В любое время.— Эмилия слегка хмурится. — Звони, приходи сюда — мне все равно, — добавляет он чуть более твердым голосом. — Ты не потеряешь меня только потому, что так говорят. У нее перехватывает дыхание, Эмилия кивает. Затем она делает шаг вперед, чтобы сократить расстояние, и на секунду кажется, что она не совсем понимает, что ей можно делать. Он все упрощает, просто кладет руку ей на плечо. — Эй, — повторяет он, на этот раз тише. — С тобой всё будет в порядке. Эмилия снова кивает, но на этот раз не так уверенно. На следующее утро она уходит. Без долгих прощаний на катке, без объявления. Просто уходит. Еще несколько недель после этого он поглядывает на дверь в начале тренировки. Всё еще втайне надеется услышать ее голос, тихий, осторожный, который что-то спросит на ломаном английском, а потом перейдёт на русский, когда станет слишком сложно. Этого так и не происходит, но он имел в виду то, что сказал. Поэтому иногда он проверяет телефон — на всякий случай. ______________________ На арене слишком шумно, и это не в хорошем смысле. Не в том смысле, что музыка ускоряет ее, помогает выполнять программу, как раньше, когда все было проще. Сейчас все по-другому, все давит. Каждый звук давит на Эмилию, а не поддерживает. Она падает на первом прыжке, и дело даже не в неудачном взлете, а в нерешительности, в том, что тело сомневается в том, что раньше знало назубок. Лезвие скользит. Лед обжигает. Она встает на ноги раньше, чем музыка успевает подхватить ее, отстающую от ритма, но все уже идет не так. После этого все катится под откос. Илья чувствует это еще до того, как видит. Знакомое напряжение, бешеная погоня за результатом. Он знает этот каток, он ненавидит этот каток. На следующем прыжке она недокручивает. Ее вращения сбиваются. Она теряет ритм. К тому времени, как музыка заканчивается, Белинская едва держится на ногах, легкие горят, в глазах туман, а в груди словно засела какая-то заноза, и все это слишком похоже на то, что было раньше. Не плачь. Не плачь. Не надо...Она не ждет своего тренера. Не смотрит на табло, даже не обращает внимания на еще не объявленные результаты. Она просто уходит. Это инстинкт, чистая мышечная память. Коньки несут ее через весь каток, мимо выхода, к которому она должна была направиться, мимо людей, зовущих по имени, в противоположную сторону. Он видит, что она приближается. Сначала он думает, что просто переходит на другую сторону, но потом понимает, что происходит. Эмилия не останавливается ни у барьера, ни перед людьми, которые пытаются остановить, ни перед линией, которую нельзя пересекать. К тому времени, как кто-то успевает среагировать, она уже там и хватается за бортик, словно это единственное, что удерживает на ногах. — Эй...— он даже не успевает договорить, как она оказывается в его объятиях. Все происходит как-то сумбурно. Она набрасывается на него так, будто больше некуда прижаться. Ее лицо прижимается к его плечу, руки хватаются за его куртку на спине, дыхание прерывается, и Эмилия не может его контролировать. — Прости меня, — выдавливает она, слова смешиваются, и она переходит на русский. — Я не могла... — Эй, эй, — перебивает он, машинально обнимая ее за голову, чтобы поддержать. — Все в порядке. Все в порядке. — Это не так, они оба это знают, но он все равно это говорит. На другом конце катка уже кричит ее нынешний тренер. — Я все испортила, — шепчет она дрожащим голосом. — Все, все было неправильно… — Нет, — его хватка слегка сжимается, но этого достаточно, чтобы онп успокоилась — Это была всего лишь одна программа. Она мотает головой, словно пытаясь избавиться от этой мысли, но у нее не получается. — Я хочу вернуться, — выпаливает Эмилия. — К тебе… я хочу… пожалуйста… Она не заканчивает фразу, да и не нужно. Он замирает. Всего на секунду, а потом слегка отстраняется, чтобы как следует ее рассмотреть. Глаза покраснели, она подавлена и напугана, и это никак не связано с баллами. — Эй, — говорит он уже тише. — Посмотри на меня. Она едва заметно кивает. — С тобой все в порядке, — повторяет он, на этот раз медленнее, словно хочет, чтобы она действительно это услышала. — Мы во всем разберемся. — Она тяжело дышит. — Они меня не отпустят, — шепчет она. Конечно, не отпустят. Его челюсть слегка напрягается. — Позволь мне с этим разобраться. Эмилия моргает. — Они разозлятся, — говорит она, словно предупреждая его. — Мне все равно. И ему действительно все равно. Разговор с ее родителями происходит позже. Не на глазах у камер, не на катке, но и не вполголоса. — Вы думаете, что она прогрессирует? — резко спрашивает ее мать, не скрывая своего недовольства. — Сегодняшний день доказал обратное. — Он доказал, что она находится под давлением, — спокойно отвечает он. — Под давлением сильные фигуристы становятся еще сильнее. — Не в этот раз, — говорит он, и в его тоне появляется что-то непреклонное. — Не тогда, когда это ее ломает. Ее отец скрещивает руки на груди. — И ты думаешь, что сможешь это исправить? — Я знаю, что смогу. — Ни тени сомнения. Пауза. — Мы хотим результатов, — наконец говорит мать Эмилии. — А не утешений. Он кивает. — Тогда позвольте мне дать вам и то, и другое. Они не выглядят убеждёнными, поэтому он слегка наклоняется вперёд и говорит спокойным, сдержанным и уверенным голосом: — Дайте мне один сезон. Позвольте ей снова тренироваться со мной. Не вмешиваясь. Глаза ее отца сужаются. — А если она не выиграет? Он даже не моргает. — Тогда вы можете отправить её куда угодно. — Это рискованный шаг. Они это понимают, он знает, что понимают. Но они не понимают, что он не собирается проигрывать. Наступает тишина. А потом… — Ладно. Когда он снова находит Эмилию, она сидит, съежившись, в одиночестве, всё ещё в спортивной кофте. Она поднимает глаза, как только он входит, и в них вспыхивает надежда. — Ну что? — спрашивает тихо. Он не делает из этого драмы, не тянет время. — Ты возвращаешься. Она не реагирует, как будто не верит. Но потом ее плечи опускаются. — Ладно? — мягко добавляет он. Она кивает. Один раз. Потом второй. Быстрее. На этот раз, когда она прижимается к нему, это не отчаяние, а облегчение. Его рука привычно и уверенно обнимает Эмилию за плечи. — Я с тобой, — шепчет он. И на этот раз это обещание.