Орден Славы

Клементина

      Затхлый запах, сырость, липкая кровь на моих руках, рев чего-то грозного и смертельно опасного для меня позади. Я задыхаюсь, пока бегу на всех порах к жизни, холод будоражит мою грязную кожу тела. Волосы лезут в лицо, ветер сушит глаза, заставляя их слезиться. Я плачу от сухости? Стая шерстяных уродов догоняют меня. Их острые клыки беспощадно разрывают мою одежду, царапают своими когтями спину, и я сдаюсь от истощения, становясь их обедом.       Слишком долго я боролась, всю ночь, или же, всю жизнь.       Они, кусая, поедают мое тело, грызут горло, а я хрипло кричу — хоть и в глубине души я понимаю, что никто не придёт, чтобы спасти меня. И резко они останавливаются. Заливаются оглушающим воем, рычат на меня и оскаливаются, леденя мою прыскающуюся во все стороны кровь. Мутанты расходятся, насытившись моими криками. Они оставляют меня, и инстинкт самосохранения поднимает на ноги. Странно, я должна умереть. Надо найти чем перевязать горло.       Я сверлю взглядом потолок, ярко воняющий еловой смолой.       Лето — пора, как всегда прекрасных, цветов, милых малышей-насекомых и яркого солнышка. Лето — это самое лучшее время года; не нужно вырубать деревья, где живут наши малые друзья, для отопления дистриктов; также у дистриктов больше доступа к еде; и не нужно надевать три слоя одежды, чтобы не заработать себе отморожение, пока доишь корову или кормишь овец. Лето — не самое счастливое время года, и все знают почему.       Поднимаюсь с кровати, переодеваюсь в рабочую одежду, поправляю кровать. Топаю на кухню в поисках чего-нибудь съедобного, дабы угомонить с ума сходящий от голода живот. Набираю кружку воды из ведра, хватаю две моркови и выхожу на улицу. Солнце жжёт мою кожу, — ого, ничего себе, вот это солнышко сегодня сильное — подхожу к колодцу и набираю воды в тазик. Тепловатая вода течет по моим рукам, похоже, папа набрал воды вчера вечером, и солнышко придало воде теплоту, я споласкиваю лицо и шею.       Дистрикт 10 — один из беднейших дистриктов в Панеме, люди умирают от голода, несмотря на то, что в нашем доступе куча скотины. Вся наша работа едет в Капитолий, а уже там разукрашенные ублюдки подают мясо: скорее всего они готовят тоннами для богато-сытного вида стола, но никто не ест, ведь бывает мода на вегетарианство. Приезжали значит миротворцы, ходили и жаловались на «варварство» гнусным тоном, замещив носики. Затем они выбрасывают мясо на помойку псам, когда дети дистриктов корчатся от голода и нехватки полезных питательных веществ. И кстати, если возьмешь что-нибудь из того, что везется в столицу — например, 150 грамм говядины — то для тебя будет устроена порка на площади. Капитолий отобрал всё: веру, полные желудки, целую семью. Взамен нам достаётся страх. - Клемми!       Я оборачиваю голову, прихлопывая капли воды к лицу. Алмон Делани — мясник, рыжеволосый и с длинными волосами. - Доброе утро, пап, - говорю я, идя к нему навстречу, и обнимаю его широкие плечи. Он пахнет сырым мясом, запах его деятельности впитался в него целиком.       Мы одни, только вдвоём.       Моя мама умерла, когда мне было девять. Она носила второго ребёнка, и в одно цветущее и чудесное, которое через несколько часов стало ужасным, утро начались роды. Слишком сложно, я слышала. Новорожденный родился мертвым, окаменелым, спокойным и бледным— как глиняная статуя.       Через 5 часов после родов, мама умерла от родильной горячки.       В те моменты, я гуляла у забора перед лесом, не желая возвращаться домой. Там я и переночевала, с трудом доковыляла до дома и сильно заболела, кажись, видела девушку в ярком платье. Я имею ввиду Смерть.       Мы похоронили их в одном гробу. Мама в красивом платье, а на её опухшем животе — её смерть.       Папа закрылся ото всех, сидел у моей кровати, бормотал слова о вечной любви во сне и безостановочно плакал, умоляя меня, чтобы хотя бы его не бросала. А могла ли я его таким оставить?       И вот тогда я поняла, что кроме нас двоих в нашем мире никому больше не места.

***

      Я поглаживаю пятнистую шёрстку, касаюсь и сжимаю соски, выжимая жирное молоко. Рыжие пряди волос липнут ко лбу от пота, а в горле неплодородная пустыня. Рядом лишь пара женщин, мои сверстники ушли готовиться к Жатве. Я никуда не тороплюсь: зачем готовиться к похоронам? Я уже получила вопрос по поводу моей несобранности от уже нарядной тёти Филдс, — старшая двоюродная сестра мамы, они обе рождены в центре Дистрикта 10 — которая болтала своей невесткой; она блекнет и стареет на фоне своей золовки.       Чадо семьи Филдс, моя кузина, ещё утром убежала собираться на Жатву, ведь нужно прийти на этот «праздник» совершенно лучистыми. В прошлом году она и вправду сияла: розовое платье до колен со вшитым крупным глиттером, на солнце который становился второй луной. Дурость. Детей забирают на смерть, а она одевается, будто у ее прабабки юбилей 150 лет.       Под расспросом своей тётки, через полчаса я ухожу. Она такая...типа самовлюбленная? Моя мама совсем другая: добрая, скромная. А ещё мне кажется, что после гибели своей сестры она совсем потеряла совесть и что-то этому подобное.       Разгоряченная трава обжигает голени. Я набираю кислород в грудь и я тяжестью выдыхаю, поднимаясь на холм, и закрываю накрытую косынкой голову руками, в надежде, что не упаду от солнечного удара. Замечаю в окне тень и стремлюсь домой. - Ешь и собирайся! Где тебя носило? Осталось минут 10. - Ни капли злости в его громком голосе. - Я работала! - Отвечаю я, вытирая капли горячей воды об рубашку.       В мой желудок летят два куриных яйца, морковь, два кусочка чёрного хлеба и чашечка кофе — это напиток исключительно для состоятельных персон, но мы что-то из разряда магнатов, но хоть покупаем самую бюджетную порцию. Иду в комнату и надеваю единственное платье, которое в нормальном состоянии, — мамино, нежно-желтое, длина до колен, в белую крапинку, с короткими рукавами — затем мамины потёртые туфли цвета кофе, болтающиеся на моих ногах, дальше заплетаю косу по пути к выходу.       Наш дом строили ещё мои бабушки и дедушки, когда полюбили друг друга, родился мальчик, он вырос, привел домой красавицу и, поняв, что успешно выполнили свою миссию, спокойно умерли в один день, когда молодожёны приносили свои благодарности за мирную и счастливую жизнь у их ложа. Дом был построен недалеко от площади, благодаря связям моей маминой мамы, и спасибо ей огромное, ведь сейчас это играет нам на руку.       Мы бежим к площади, я держу в руках свои полуботинки, пока на огромных экранах играет история Голодных Игр и гимн Панема. ...Дни мрака позади, Сияй Панема дивный край!… - Вы будете наказаны за неуважение после церемонии, - сухо объявляет миротворец, когда мою кровь забирают для регистрации, а я неряшливо пытаюсь нацепить обувь. «А кто будет уважать нас?». Я высовываю язык и, держа до последнего злобный зрительный контакт с миротворцем, протискиваюсь через толпу. Побрякивает железное оружие, но я быстрее оказываюсь в куче.       Нахожу своих сверстников и встаю рядом с ними. Сзади за плечи, подбадривая, обнимает моя одноклассница — Веста, её тёмные глаза горят чем-то неизвестным; добрым и беспокойным. - Как дела? - Она спрашивает невинным голоском. Мы с ней нашли общий язык благодаря её теплоте. - Как обычно, - я отвечаю. - Сколько раз вписано твоё имя? - мы, кстати, о таком никогда и не разговаривали. С ней можно говорит обо всём, что не касается Голодных Игр. И эта вторая причина, почему мы общаемся. - 4 раза. - Да ты везунчик! Моё 20. - Она искренне рада за меня. Рада за меня, потому что мне никогда не приходилось брать тессеры. Если короче, то это талоны, на которые нуждающийся в пище ребёнок, чьё имя вписано на бумажке в куполе, может получить зерно и масло на целый год. Взамен имя ребёнка ещё несколько раз, что увеличивает шансы попасть на Игры. Веста бедна, и ей приходится удваивать свои шансы. Ну что же, конечно, я ей помогаю булкой хлеба или кусочком масла, когда надо. И вообще, она не скажет, что в организм переваривает сам себя. Я замечаю её слабый вид и синие синячки под трепещущими ресницами. Я улыбаюсь, взглянув на неё, висящую на моих плечах, и она улыбается тоже. Она отлучается, моя улыбка слезает, ведь с плеч ушло тепло и на сцене стоит мэр.       Он мнётся и сухо объявляет свою речь, читая с карточки. Мэр Уорэрр хмурит брови и прищуривает глаза из-за плохого зрения. - Аээ.. 58-ые Голодные Игры — наша гордость.. Эти игры, ээ.. - Он будто сдувается, и большой шар в его животе тоже, щекастое лицо с богатой растительностью красное, будто пробежал вместе с быками на перегонки, а я могу слышать тихие смешки, - за мятеж дистрикты должны принести в дань Капитолию одного юношу и одну девушку от 12-ти до 18-ти лет для проведения ежегодных Голодных Игр,и.. - уже увереннее, ведь это засело в голове у всех. - И счастливых Вам Голодных Игр, и пусть удача всегда будет с Вами!       На сцену всходит немного карликовая, облученная в полностью серебряный и желтый, сильно облегающий, костюм, отражающее солнце, хотя сама она белая, как козье молоко, - Галатея Брэмбл. - Не пора ли выбрать трибутов, м? - Она спрашивает, не у нас, конечно, мы бы все сказали нет и послали всех <***>, а у камеры, снимающей её для телевидения. Капитолийцы, наверное, кричат «Да! Да! Давайте оторвем от родного дома малое дитё, чтобы оно сражалось на смерть нам на потеху!». - Начнём, как правило, с замечательных дам!       Серебряная рука опускается в стеклянную чашу с именами девочек 10-ого дистрикта, она долго выбирает избранную, помешивая бумажный суп. Спустя минуту нервного напряжения, маленькая полосочка поднимается ввысь. Галатея встает в центр сцены к микрофону, раскрывает бумажку. - И первый трибут из Десятого дистрикта для 58-ых Голодных Игр — Клементина Делани!       Я жмурюсь от её звонкого и радостного голоса для такого события, как такие как она… Простите?       Клементина Делани, Клементина Делани, Клемми...Её слова повторяются в моей голове. Я хочу упасть о солнечного удара, от помутнения, дабы проснуться из кошмара. За руку хватает меня Веста. Это не сон. - Клементина Делани, дорогуша моя, где же ты?       Передо мной расходятся облегченные души девочек, прокладывая мне путь. Я глотаю ком, никто не должен видеть мои слёзы, тем более сейчас перед камерой! Если я зареву и подожму свой хвостик, то меня посчитают немощной.       Я выхожу ватными ногами, большие туфли болтаются. И когда я оборачиваюсь по зову сердца, я вижу папу. Острые мелкие осколки сердца летят в меня, раня. Его лицо просто разбивает сердце. У Весты будет с кем поговорить об красивых мальчиках и погоде, но у моего отца нет. Он закрылся после смерти мамы, а теперь, после ухода единственного живого ребёнка, он… Боюсь представить.       Я резко отворачиваюсь, быстрым шагом направляюсь к сцене, дабы не видеть его боль. Моё сердце каменеет, я поднимаюсь по ступеням и предстаю перед малой Родиной. - Ну что за отвага! Даже не охота спрашивать, есть ли добровольцы? - Галатея приобнимает меня за плечи, улыбается, а её ослепляющий костюм выпытывает из моих глаз солёные ручейки. Нет. Нужно перетерпеть Жатву, а потом буду рыдать до болезненной сухости глаз.       На вопрос про добровольное согласия участия на Играх, у нас как всегда гробовая тишина. Мы не Первый, Второй или же Четвертый.       Но я с надеждой оглядываю девушек, даже 12-ти-леток. И чувствую себя отвратительно беспомощной гиеной. - Чудесно! Что-ж, время для особей мужского пола!       Она колдует над чашей намного меньше, вытаскивает бумажку и я могу видеть имя, того, кто будет моим напарником. - Юноша от дистрикта 10 для 58-ых Голодных Игр — Тодд Леннокс!       Суета в кучке 16-ти летних мальчишек и следует звук удара. Пощёчина, оскорбления. Держа плети, подходят два миротворца и растаскивают двух юношей. Их начинают хлестать, а Галатея вскрикивает. - Вы, олухи невоспитанные! ВЫ ЧТО ДЕЛАЕТЕ! Это наши трибуты, а не звери в загоне! - проводница кричит в микрофон, веля прекратить, оглушая, вероятно, весь Панем. Неужели для неё есть разница кто мы? - Кто из них Тодд? - Она рычит и, слава несуществующим Богам, она понижает громкость голоса.       Рыжеволосый молодец с разбитым носом поднимает руку. - Сполосните его, а другого выбросьте с экранов долой!       Миротворцы так и делают: оттирают кровь с выбранного, а другого гонят. Галатея Брэмбл трётся от нетерпения и нервозности — все церемонии под её наблюдением проходили идеально, даже победитель вышел. Ну, он умер дома от угарного газа, но неважно. А сегодняшняя кровь на асфальте, чумазый трибут и драка — не то, что она планировала.       Все стоят молча, облегченно, кроме меня, Тодда, прогнанного как щенок, мальчика, с которым Тодд подрался и двух семей. - Глупые мужчины, - ругается Галатея, ставя подле себя помытого Тодда. - Камера!       Щёлк.       Проводница задаёт тот же вопрос публике на камеру с прежней улыбкой; добровольцев на место непоседы нет, так что Гелатея официально объявляет нас трибутами.       А сверху на меня падает дождь из отцовских слёз. - Пожмите друг другу руки, крошки.       Мы покорно слушаемся и одновременно поднимаем взгляды, и я замечаю, что невольно краснею. Дура. Его рука теплая, мозолистая. Дура. Дура ты, дурёха. Господи, что со мной не так?       И снова мои мысли заполнены самым родным. Мне нужно увидеть его.       Мы прощаемся с публикой и с сопровождением людей родом из столицы Панема заходим в Дом Правосудия.       Я иду по длинному коридору и меня грубо заталкивают в комнату, замыкают. Что за <***>? Долблю ногой в дверь. Бесполезно. Собираю мысли в кучу, борясь с головной болью, Так, раз уж не дверь, то окно. Оборачиваюсь в поисках окна и застываю, распахнув глаза.       Несмотря на то, что мой дядя — мэр, я не была в подобных помещениях. Золотые станки, озолоченные окна, мягкие диваны, бархатные шторы, узоры на стенах, несравненно красивый ковёр. Великолепно, богато, но точно ядовито. - У вас 5 минут. - Отпирается дверь, и закидывают моего отца, дверь вновь закрывается. - Папа.. - Значит так, - его голос хриплый и ломаный, а глаза молят о пощаде, - ты сильная. Ты сможешь. Ты же.. Ты же моя девочка, доченька... - Пап.. - Я оказываюсь в его объятиях, он сжимает меня крепко, словно никогда не отпустит. он дрожит и роняет слёзы мне на рыжие волосы. - Ты всё можешь. Ты самая.. Ты самая смелая, умная, красивая.. - Он всхлипывает и с трудом говорит, топчет моё сердце, превращая в пюре, - я так тобой горжусь.. Моя доченька, за что это нам?       Никому нет ответа на этот вопрос. - Я тебя так сильно люблю, ты прямо как твоя мама.. Ты, моё солнышко, постарайся выжить… - Я тебя тоже люблю, пап.. - я говорю в его рубашку, сквозь рыдания. - Обещай, пожалуйста, - он готов выть, я чувствую бешеный рёв его сердца, но я не могу питать своего самого любимого человека на свете ложью, - обещай, что вернёшься. - Хорошо… Я вернусь..       Меня трясет. Сжимается живот. Я не хочу! За что, Капитолий!? Что плохого сделал мой папа?       Эти 5 минут прошли как мгновенье, открываются двери и миротворцы угрожающе смотрят на нас. - Ещё минуту! Пожалуйста! - я молю, не отпуская папу. - Есть правила, мисс. - миротворец хватает длинноволосого и отламывает нас, пока женщина держит меня. Я вырываюсь, кусаюсь, кричу, и меня не слышат. Я получаю удар по щеке и челюсти, я сдаюсь, когда папа уже за дверями. Я слышу его последние слова для меня: «постарайся, милая, не умоляй их, ради мамы!».       Есть только мы вдвоём.       Теперь я одна.       Я обессиленно падаю на ковёр-медведь и скрючиваюсь. Теперь я одна. Мне вспоминается самый лучший день в моей короткой жизни.       Мама поглаживает округленный живот, где пока что живёт мой братик или моя сестрёнка, а мы с папой начали дурачиться. Гладкие газеты, которые нельзя сжигать с дровами, стали нашей игрушкой. С ножницами с руках мы вырезали наших героев, и вечером, мы устроили театр теней.       «Девочка и мальчик потерялись в лесу и бродят в одиночестве, чтобы найти своих родителей. Они становятся друзьями с зайчиком и белочкой, волк и медведь показали им дорогу к дому, они обхитрили лисичку и помогли ёжику. На них напали пауки, и они справились, затем настигли более сложные противники, гадкие дикобразы, но они тоже справились. Но в самом конце пути, огромная змея напала на них. Но, собрав все свои силы вместе, они победили противную пресмыкающуюся, и наконец они нашли родителей! Ка-нец!.       Мама расцеловала нас обоих в две щеки, мы поели аппетитную картошку и все вместе легли спать. На следующий день гостили у друга папы.       Такого уже никогда не будет.       Дверь отворяется, и я поднимаю глаза. Расстроенная и подавленная Веста. Она говорит мне, какая я смелая и сильная, пробует ободрить, а я безучастно киваю, лежа на полу. Все эти пять минут она даёт мне жизненно важные советы, чтобы выжить, я не могу заколотить их у себя в памяти. Она сильно старается, я просто не в состоянии переварить её слова. Напоследок, она выдыхает, обнимает меня и уходит, сказав прощальные слова.       Могу ли я назвать её своей подругой? Не знаю, скорее да, чем нет, мне бы вспомнить что такое дружба. Я её люблю, она очень хорошая, и, наверное, я чувствую себя недостойной её.       Я жду прибытия миротворцев, чтобы они увезли меня арену, и я попалась под первый острый нож.       Я приподнимаюсь, когда тяжелые двери распахиваются. - Привет, сестрёнка, - одетая в милое светлое платье, говорит Вивекка с двумя светлыми хвостиками, заплетённые бантиками. - Здрасьте, - меня насильно вытаскивает неожиданность из облаков; сглотнув, я хрипло говорю, заправив прядь волос за ухо. Никто бы и не поверил что такая замухрышка родственница такой принцессы, - я не ожидала, что ты придёшь. - Я тоже, но я решила, что мне не нужно это колечко. А у тебя их нет. Тебе оно подойдёт, и пусть это будет твоим воспоминанием из дома.       Она наклоняется ко мне и протягивает золотое кольцо с оранжевым и зелёным камнями. Они сложены в виде апельсина ибо мандарина. Оно сверкает под солнечным лучом, а я гляжу на это завороженно. - Хах, нравится? - Ещё бы. Спасибо, — нервно бормочу я, держа колечко в мокрой ладони. - Ладно, мне пора идти. Удачи тебе там, ну, на арене. И мой подарок можешь не возвращать.       Она слишком быстро прощается и уходит со самодовольной улыбкой. А я, к собственному удивлению, восхищаюсь её прямолинейностью и резкостью в словах.

***

      Мы садимся в машину с Гелатеей и едем к вокзалу. Гелатея рассказывает, что нас ждёт и о том, как нам повезло. «Повезло?». Мать вашу, да, я любимица фортуны. - Километровые здания, оживлённые улицы, бесподобная еда, прекрасное чувство стиля…!       Я слышу усмешку побитого Тодда, я оборачиваю голову к нему. Его лицо влажное лишь от крови, а карие глаза сухие. Он не растрогался, когда его имя произнесли в микрофон, наоборот, он подрался с тем, кому давно хотел набить рожу, скорее всего. Он не плакал на расставании со своей семьёй и друзьями, а я впала в бездонную депрессию.       Мне следует быть как он, быть сильной! И все будут бояться меня! И может, я вернусь к папе.       Мне следует постараться. Ради мамы. Ради Весты. Не думала, что когда-нибудь скажу что-нибудь подобное, но ради Вивекки.       Не знаю, через что мне надо будет пройти. Но попробовать следует, точно.