Орден Славы

Аннабель Ли

- Мама! Хватит! Ну же, пап!       Я закрываю голову руками, хрипло дышу, прижимаюсь к углу ближе. Места ударов плети или что-то подобного ей пощипывают кожу, стягивают, заставляют горестно болеть. Новый удар пришелся прямо у уха. Бьют меня не родители. Люди, пахнущие ядовито и дурманящими голову ароматами. Мама и папа где-то вдалеке, зовут и плачут. Они уверяют, что с ними мне будет лучше, чем здесь.       Меня хватают под руки, пинают ногами, бросают из угла в угол маленькой комнаты, а я не могу сопротивляться из-за сломанного скелета внутри меня, я лишь унизительно прошу о милости. Милость — смерть. Рай с родителями и Богом. Рая и Бога нет. Иначе мне бы не снился этот кошмар. Что за мысли? Бог есть. Он обязательно смилуется.       Голос отца ближе, а мама уже гладит по голове своими мертвыми, хрупкими, холодными руками, вызывая табун мурашек пробежать по моему ужасному телу. Затем удар, удар, удар... Смерть дышит мне в лицо, она неторопливо высасывает из меня соки и заставляет корчиться.       Смерть милостива? Никогда.       Она бросает меня. Сломанную, опустошенную, без мыслей. Но, страшнее всего, живую.

Просыпаться от ночного кошмара — это выбор лучшего из худшего. После этого передёргивает весь день из-за постигших тебя ужасов, но это лучше, чем остаться в кошмаре?

      Я жадно глотаю воздух, придерживаю трясущиеся руки ногами, прячась под тонким покрывалом. Ёшкин кот. А вот и кот.       Совсем котёнок. Худенький неумёха. Окраска у него серо-голубая, — скорее, голубиная — глазки черноваты. Единственное, что осталось живым за последний год. - Сирота, а, сирота, а ты голодна? Я всегда-а-а.       Я хватаю его и я могу пересчитать ребра, ну, как и он мои, кладу на грудь, укутывая краем покрывала, как бы укутывала своего будущего ребёнка или хотя бы младшую сестру. Мы нежимся под лучами солнца, проникающие сквозь окно родительской спальни.       Два года назад мы подобрали чёрную кошку, буквально появившуюся из ниоткуда. Бабка с Котла говорила, что это тёмное чудовище плохой знак для нашей семьи. Я цокнула и пошла настырно с блохастой кошкой на руках торговаться с этой бабкой. Мы ругались минут пять, я направила своё оружие на женщину с мышиным мясом, угрожая, что блохи моего чуда атакуют её товар. Через десять минут я несла пакет с недомясом, а уже через ещё десять минут моя героиня поедала то, что мама решила не класть в сковороду. Отвратительное на вкус месиво было, но я бы отдала свою жизнь, чтобы съесть это, сваренное руками вечно молодой мамы, снова.       Кошка жила у нас, ловила мышей, которых мы могли уже не покупать и не тратить свои кровные. Её охота меня интересовала; часто я следила за ней по пятам, где бы она не была.       Настал первый день после Жатвы, когда меня пятнадцатилетнюю не забрали. Днём моего папу разорвало в шахте, а мама вечером в тот же день умерла, упав при голодном обмороке и ударившись об тупой угол, убив своего второго ребёнка, который находился под её сердцем. Я жалела, что меня не забрали. Каждый день после трагедии я гнобила себя за то, что не вызвалась добровольцем.       Потеряв троих, у меня осталась лишь кошка. День и ночь я не вставала с родительской постели, вынюхивала их запах, не стирая, ведь боялась, что я потеряю последние живые воспоминания о них, я ревела, пока кошка, чувствуя то же самое, вылизывала меня, тёрлась влажным носиком и, кажется, тоже плакала. Так мы и провели пол года.       С помощью подруги я стала живее. И вот прошло ещё пол года.       У меня ничего не изменилось, но моя кошка три месяца назад забеременела от какого-то неизвестного кота. Мне следовало ожесточиться и готовиться убить котят, ведь кому нужны лишние нахлебники, когда сам ложишься спать голодным? Но это была единственная радость в кругу моей маленькой семьи за последний год.       Я стала более-менее хозяйкой. Отдавала кусочки из своей еды в порцию беременной, игнорируя свой полумёртвый организм, бездарно делала ей массажи растущего живота, выходила на улицу с ней и проводила на Луговине2 даже больше времени, чем тогда в более светлое время.       Прошло два месяца, днём, моё спасение скрылось под кровать и начало громко мяукать. Я бросалась из угла в угол и пыталась помочь, просовывая руки и предлагая мясо и пух, за что получала когтями по пальцам. Я закрыла голову руками, прижимаясь к кровати, и плакала. Через час звуки стихли. Я заснула, не обращая внимания на кровоточащие заусенцы. Потеряла время, но в комнате уже запахло смертью.       Всхлипывая, я с ужасной болью в теле еле отодвинула свою детскую кровать и запечатлела погибшего последнего члена моей семьи : два котёнка рядом с ней, половина чёрной головы выглядывало из неё. Меня неимоверно затрясло, а в глазах неплодородная пустыня. Я кричала, пока не увидело слабое дыхание голубиного котёнка.       И вот уже месяц он со мной. Его зовут Монетка. Последнее и скоро исчезнувшее, как и все мои монеты. И оказалось, что тот кот был оттенка по типу серого.       Надеваю поношенные шорты, надеваю пурпурную футболку — хоть она и выцветшая и старая. Я каждый раз говорю себе «постираю завтра», и я не умею сдерживать обещания. Две чёрные косички после сна остались целыми. Я беру котёнка на руки, он идеально помещается в моих ладонях, его хрупкое тело и мягкая шерсть вызывают сжатие у меня в груди. Обхожу углы и выхожу на улицу, а внутри тревожная мысль, что мои кости так и остались порошком.       Яркое солнце не печёт сильно, а лёгкий ветер ласкал моё лицо у дверей, заставляя моё диво съёжиться. Идти мне недалеко, лишь пройти четыре дома, и я окажусь у дома семьи Из Базиликовых.       Причудливо, не так ли? Наверное, их предки, ещё до войны, имели рассадки трав и огромное количество базилика, иначе откуда такая фамилия? Поодаль от деревянного дома героиня-мать развешивала белье. Орла счастливо замужем за мистером Из Базиликовых уже лет 20. Она мне стала заменой матери, а её муж заменой отца. Она выдыхает воздух тонкой трубочкой из губ и массирует поясницу, медленно оборачиваясь за пустым тазиком, где лежала сырая одежда, но она замирает, замечая меня. - Доброе утро, жаворонок. Тебе что, опять не спится? — Её голос мягкий, хриплый, ласкающий уши, укрывающий одеялом заботы. - Нет, всё в порядке, просто рано встала. Сегодня же знаменательный день. — Я отвечаю, и она протягивает руки для объятий, а я, не раздумывая, утыкаюсь носиком в её плечо. Простите меня, тётя Орла. - Не говори так, жаворонок. Пойдём завтракать, - она качает головой и целует в макушку, к моему несчастью, отпускает, но я успеваю скрыть слезинки в глазах, - и твоё чудо накормим.       Мы заходим в дом. Всё так и кричит, что тут родилось счастье и покой. Приятного цвета деревянные полы, на полках всё образцово убрано, на старом диване теплые самодельные подушки и сложенные вязанные пледы, излучающие комфорт. Это не дома, похожие на мои — неопрятные, грязные, разваливающиеся -, это не строгие холодные здания на площади или на экранах телевизора.       Я отпускаю котёнка исследовать второй дом, и сама прохожу внутрь. Мне нужно столько всего вам рассказать! У меня язык отсохнет, пока я буду передавать Вам свои чувства! Итак, начнём с... - Упс! Прости.       Я врезалась об ибо заспанного Арбора ибо Арбора-лунатика. В ответ лишь мычание и кроткий топот в ванную комнату. Арбор — тринадцатилетний мальчишка, мамина копия, четвёртый ребёнок в семье. - Разбуди, Голди.. — Направляет меня Орла. Я повинуюсь, но перед заданием, беру полуторагодовалую малышку Поппи — чудо, что она родилась здоровой у уже не первой свежести пары. Она больно тянет за волосы, и когда я захожу в комнату, где видит трёхсотый сон мой лучший и единственный друг, Мэриголд из Базиликовых, я натравляю негодяйку на старшую сестру. - Кан-фе-ту, кан-фе-ту! — требует малютка, хлеща пышными ручками лицо жертвы. - Отстань! Фу, ка-ка, уйди! — я слышу бормотание. - Пойдём! Вставай! Ну же! Сегодня знаменательный день! — я присоединяюсь к стороне Поппи, и начинаю щекотать и тыкать пальцами Голди. - СВА-ЛИ-ТЕ! — она старается держать злой говор, но дети всё чувствуют, мне так мама говорила, и Поппи начинает хохотать, вызывая у сестры сонную улыбку, которую Мэри прячет за простынями.       С горем пополам, мы поднимаем ленивицу, и под словом «мы» я имею в виду себя и ароматный запах еды, гуляющий по коридорам дома и заставляющий каждый организм, учующий жареные яйца на сале, буквально лететь на свои стулья вокруг стола, вытирая рукавами также летящие слюни.       И, конечно же, для меня найдётся местечко. Между Голди и Иссопом, старшим ребёнком семьи зелёных. Он рослый, весёлый, умный и сильный. Красивый и захватывающий дыхание у каждой девочки, ну и у каждого мальчика, только вот вздыхают они не от загоревшегося сердца, а от зелёной зависти. В целом, каждый член семьи Из Базиликовых прекрасен по-своему. Их отец умён и умел. Мать, хоть родом из другого конца дистрикта, интеллигентна — хоть это и «исчезнувший» вид слова в 12-ом, где скудный словарный запас у населения состоит из смерти, мышей и голода - и необычно красива. Про старшего я уже сказала — он собрал наилучшие гены со всей родословной, а вот сестра, Монарда, имеет густую мягкую гриву, которой позавидует каждая, и она, мягко скажем, красавица. У неё было, есть и будет много ухажеров, и вы, наверное, понимаете, чтоДистрикт 12 — не Капитолий, и тут ведутся не на красоту, а на трудолюбие и умение выживать. Следует, Монарда тоже сорвала крупный куш. Мэриголд, ох, Мэриголд. Хохотушка, да мне этого много, так она и слишком находчива. О моей любимой я могу рассказывать часами, так что, перейдем к Арбору. Арбор ещё дитё, у него не сформировалось лицо и характер. Он вырастет и будет как брат. А пока, он отличный папин помощник и отличный лазальщик по деревьям. Судить Поппи ещё совсем рано, но она своими тёмными глазками вызывает дикое желание ласкать её весь день.       В общем, у вас появилось мнение, что эта семейка прекрасна!…       Нам подают блестящие, напитанные жиром, яйца, мучные сухие лепёшки с подаренным соседкой козьим сыром, ягоды и овощи. Арбор ест неуклюже, с хмурыми бровями, скорее всего, он не проснулся. Монарда слегка подёргивается, а Иссоп дырявит пальцы вилкой. Они себя так ведут, потому что сегодня ежегодная Жатва, да?       А теперь ответ на вопрос, откуда у семьи из Шлака столько денег, чтобы прокормить орду? Ладно, слишком прост это вопрос, вы ведь не отсталые?.. Но, ладно, я всё же отвечу. Эта орда сама себя и кормит. Мистер Из Базиликовых, как полагается всем мужчинам, работает на шахте и гоняет самогоны. Миссис Орла варит самогоны, продает в Котле и имеет связи, чтобы можно было продать подороже и купить подешевле. Иссоп также работает в Шахте - я забыла сказать, что у него нет трёх пальцев на правой руке и он глох на левое ухо — и он подстреливает белок и зайцев в лесу. За это однажды навели на него холодный пистолет на площади, и выстрел прогремел. А старшая сестра до слёз боится и Луговины, и леса, и площади, так что она следит за козами соседки и продаёт себя. Мэри и Арбор ещё дети, так что их заботы это школа, ягоды и не попасть на Голодные Игры.       После завтрака я жду, когда Голди заплетёт косу. Мы выбегаем из дома с плетёными корзинками на Луговину. В корзинке у меня сидит Монетка, и я стараюсь держать баланс, дабы у малыша не выработалось сотрясение мозга. Я думала, что на Луговине будет три живой души, но у большого дерева я замечаю две фигуры и малыша.       Бёрдок! Кто ж ещё кроме Бёрдока будет на Луговине? Мы подбегаем к ним, здороваемся с его возлюбленной. Эта молодая мама олицетворение слова «нежность» и «аккуратность». Золотые волосы, улыбчивые светлые глаза и нежные мягкие ткани её платья. - Пришли воровать смородину? - Не воровать, а одалживать у леса. — возражает Мэри, подходя ближе к сморщенной малышке. И, честно, я тоже не могу не посмотреть на неё. Гены матери даже не старались. Это буквально женская версия Бёрдока. Серые горящие глаза, тёмные мокрые волосы, тёмная кожа, на губах молоко. Китнисс. - Спасёшь нас, да, в самую трудную минуту? Главное тебя найти... — шепчу я, обращаясь к болотной картошке. Не раз я её ела и не раз она помогала мне найти дорогу до дома, благодаря её стреловидной форме.       Мы уходим. Пообещав угостить черникой.       В лесу можно болтать обо всём. О Играх, несправедливой жизни, мразях, сплетнях, смешно-глупых одноклассников. О прошлом и будущем. О мальчиках и девочках. От секретов первых Голодных Игр и как в целом выжить, до смешного жука, который никак не может перевернуться на живот. Нас не накажут. Иногда мне кажется, что дикий лес — самое безопасное место.       Мы находим разные ягоды : красные, чёрные, синие и ядовитые. Мэри говорит, что ядовитые ягоды — иногда спасение. Они везде и всегда, и их можно съесть с любимыми, не почувствовав боли, и смерть с ядом быстра, и они обманчиво вкусны.       Она наклоняется к кусту смородины, я говорю, что хочу отлить. Ухожу подальше к знакомым веткам и кустику белладонны. Смертельно-опасные ночные плоды. Я срываю 11 штучек, 10 кладу в листик и затем в карман, а то яркий сок потечёт и замарает штаны. Возвращаюсь, наполняю корзинку, где сладко спит котёнок, и я медленно засыпаю его смородиной. - Как будешь отмывать? Он уже весь синий. - После Жатвы. И себя зато отмою.       Так мы и проводим последующие три часа. Время в лесу — время в земном раю. Певчие птички — нимфы, стрекочащие насекомые — шёпот духов, величественные деревья — проводники и помощники, а ветер — великий, тот, кто есть и будет. Все люди умрут и попадут на небеса, либо в рай, либо в ад.       Про рай я знаю всё, что знала мама. А про ад она молчала, ведь лишь плохие люди попадут туда и будут страдать, а малышка не горела желанием знать подробности мук.       Женщина в бежевой ночнушке. Она гладила меня по голове и пела обнимающую уши песню, между строками просила меня молчать об этом, пока я жива.       Это табу, запрет, то, за что обычно вешают. Почему? Нам нельзя иметь надежду, верно? Ведь надежда это единственное, что сильнее страха. Если мы будем верить в Великого, то мы уравняем плохой Капитолий с нами, чтобы он горел вместе с нами. Почему? Потому что дистрикты это и есть ад.       Ибо есть другая сторона, та, где Бога нет, иначе бы мы, невинные, не мучались от голода, не дрожали не пойми от чего, а наши души бы не несли бремя страданий и слёз.       Что за мысли? Бог есть и он обязан нам помочь, если будем хорошими. Я отвлеклась?       Из хорошего у нас только лес. Из хорошего у меня сейчас только идеальная семья по соседству.       В дни, когда я не могла целостно стоять на ногах, меня кормила супом Орла, стирала мои вещи Монарда, кормила мою кошку, про которую я на время забывала от траура и я знаю, что я была, есть и буду жестокой хозяйкой из-за того периода, Мэриголд, а приводил меня в чувства Арбор. Не пойму, почему они не оставили меня одну и не дали добавить одну жертву в список убитых Капитолием? Хозяйка я плохая, да и подруга из меня тоже такая себе…

***

      С полными корзинами и животами, болящими скулами и языками от болтовни и смеха, мы возвращаемся на середину Луговины. Как я и предпологала, семья Эвердин не торчала бы на траве, чтобы отведать лесных ягод. Зато мы получим денег больше.       Шагаем к Котлу. Это наш чёрный рынок: если бы не Котёл, то жители дистрикта 12-ого с каждым днём испарялись до тех пор, пока не исчезли. Мы обмениваем кучу ягод на соль и на несколько яблок, и уже пюреобразных томатов.       Тут есть всё для выживания. И мяса тут достаточно, не чистая говядина, конечно, но всё что в суп падает, станет говядиной. С варением тёти Орлы это месиво не сравнится, но никто нос не воротит и ест, да и я не против буду. Лишние калории всегда будут в пользу худощавой девочке. Мясо добывают охотники, и Бёрдок Эвердин относится к этому числу. Первый сын семьи Из Базиликовых поучился день-два у него, но бухой в стельку миротворец заметил нелегальность в его вечерних действиях, обвинил Иссопа в подстрекательстве к мятежу и организовал расстрел: смерть Иссопа была непонятной и быстрой.       Миротворца мы больше не видели, ведь миротворцы тоже мяса желают, а тут минус один охотник. Старшего брата похоронили на кладбище неподалеку от мест захоронения моей семьи. Бёрдок был расстроен, как гитара, голос его был неладным и не таким звонким. Утешение он получил от новорождённой девочки. К сожалению, семья умершего не нашла утешения в малышке.       Я предлагаю поесть ради поддержания, грубо скажем, дружеских отношения с и у Сальной Сэй — женщины средних лет, с чёрными, от угольной пыли, морщинами и кривой улыбкой, в общем, она - жертва свирепого выживания в Дистрикте 12. Но у Мэри аппетита на суп после ягод нет. Так что мы идём к центру. Стараясь не приближаться близко к площади.       Здесь живут люди побогаче людей из Шлака, конечно. Дома привлекательнее, есть ларьки. Мой любимый — магазин сладостей Доннеров. Я обожаю ириски, они доступные и вкусные. Они приятно липнут к зубам, на языке остается карамельный приторный привкус. Мы торгуем ягодами, никто пока не отказывается, ведь можно сварить кислое варенье, которое можно намазывать на хлеб, которому посвящен очередной ларёк, и к нему мы сейчас и подходим. Заходим в хлебобулочную, нас с недовольной рожей встречает полная женщина. Предлагаем ей облепиху, ведь это шанс варить вкусный морс, а она сморщилась так, что я боялась, что её лицо треснет. Она хватает нас за воротники и выбрасывает из помещения. «Брысь, пшли вон! Дворняги, ужас, чёрные!». - Ну и ладно, - бурчит Голди, высовывая язык в закрытую дверь.       Скорее всего, эта женщина - жена основателя пекарни Мелларк. Я вижу её в первый раз и с первого раза понимаю, что она мерзотная, староватая, жирная жаба.       Следующий дом светлый, со светлой крышей. Мэри приподнимает руку, дабы также постучаться, но в миг дверь отворяется, и перед нами стоит белокурая женщина с бледной кожей, на руках её белокурая лялечка. Я знаю её от мамы, которая рассказывала, что она осталась без близняшки, и от Астрид, жены охотника, которая года три-четыре назад сказала о ней пару слов и об их дружбе, которая рассыпалась за месяц, а затем она хрипло-вежливо попросила меня сходить за шиповником и крапивой для настоек. - Привет. Держите, - она говорит сухо, но с теплом, как от только что потёртой наждачной бумаги, и протягивает нам горсть монет. Мерили Доннер пережила смерть сестры, погибшей на Голодных Играх, вышла замуж и закрылась в комнате, продолжая свой траур. Будет ли Мэри так вести себя через год? Мерили Доннер год назад стала Миссис Андерси. Шесть месяцев назад родилась девочка, сверстница болотной картошки. - Как зовут? — Мэри в ответ протягивает корзину земляники, где сидят божьи коровки — признак свежести, можно так оправдать, и дополнительный белок, вроде - , и принимает монеты. - Мадж. — Девушка отвечает тихо, шёпотом, да так, что я разбираю имя девочки по подёргиванию сухих розовых губ. Дверь закрывается. У нас остается две корзины и мы несём их домой. Мы тоже хотим варенья.

***

      Я, несмотря на боль в мышцах, держу Поппи высоко в воздухе, бегая по залу, издавая звуки по типу птиц или жужжанию пчёл.       Прибирая дом, от скуки с Мэри леплю из пыли и выпавших чёрных волос шарики, мы прячемся за дверью и с криком «Паук!», кидаем их в Арбора. Он кричит, по-детски смешно сердится, и я замечаю, как его щеки втягиваются для собрания слюны для мужского плевка, но он сглатывает, ловля себя на мысли, что он не на улице, а дома.       Любуюсь творением Монарды в комнате для девочек. Из ткани из под мешков зерна и продовольствия «любезно предоставленное Капитолием», после того, как сошьют шорты и штаны, первая дочь воедино и постепенно лепит полотно, где вышивает самодельной иглой и нитками произведение искусства. Цветы, узорчатое солнце, животные, кинжалы, темноволосый остроплечий парень — Монарда изображает жизнь своими руками с тонкими пальцами практически из ничего, сидя в рассеянном свете, подогнув ноги под себя. Будь я богата, я бы купила ей крепкие иглы, которые не будут ломаться и наносить ей раны, нити всех видов и цветов, равномерные, однотонные полотна. Лишь занимаясь любимым делом, она за раз могла бы зарабатывать так, что вся семья могла питаться год. Зарабатывала бы так в Капитолии. Там любят красивое. И кто в 12-ом потратит деньги на красивую безделушку, когда можно купить хлеб и мясо? Дети из Торговой улицы, да и то не все.

***

      Я захожу в ванную комнату. Раздеваюсь до гола, кладя грязную одежду на верхнюю полку, а чистое платье Монарды поближе.       Чищу ногти на ногах, сильно оттираю тело до покраснения, волосы мою до скрежета настоящим травяным мылом в лохани для девочек.       Уже льяное платье, такого же цвета как и шёрстка спящего котёнка. Вообще, голуби — феномен этого мира. Голуби — знак невинности и чистоты, символ гармонии, страстного желания, чуткой вечной любви - их пары остаются вместе на всю жизнь. В то же время, они сильны и выносливы, умеют подстроиться и выжить где угодно.       Я отвлеклась?       Смахиваю длинный медный волос с платья, пока Орла насухо вытирает мне волосы полотенцем тщательно, с заботой расчёсывает и заплетает мне косы.       Мы обнимаемся со старшими и малышкой.       Я беру ладонь Мэриголд в свою. Выходим из дому, нас четверо: я, Мэри, одетая в хлопковое розоватое платье, Арбор в белой рубашке и Монарда, опустившая голову вниз, скорее всего радуясь своей последней Жатве и скрывающая свою милую полусчастливую мордочку. Либо она не желает лицезреть площадь.       Мы подходим ближе к месту проведения Жатвы. Мои глаза ловят экраны и развешенные флаги Панема. Люди, которые настраивают камеры, бегают, растерянные дети, настраивающиеся себя на возможную гибель в этом месяце, родственники в страхе не хотят опускать друг друга. Эти флаги кричат «вы никто! Мы убиваем ваших детей, и что вы можете сделать нам?». Мысленно мои руки тянутся их сорвать, затем зимой сжечь для отопления домов.       Я задерживаю мысли на кроваво-красных тканях, и чуть не спотыкаюсь об девочку. 12-ти летку, плачущую и жалостливо вытирая слёзы. - Ш-ш-ш, тише, тише, ну ты чего? — Я присаживаюсь, утаскивая за собой Мэри.       В ответ девочка неразборчиво бормочет, а разобрать я могу лишь всхлипы. - Ты боишься? — Подруга приобнимает её за спину.       В ответ мычание и лёгкий кивок, затем угольноволосая прячет лицо в руках, не скрывая, ревёт. - Ну, хватит. Я могу тебе пообещать, что в этом году ты не будешь трибутом.       «Как?», я разбираю по дрожащим губам. - Просто поверь мне.       Мы сюсюкаемся с ней, затем после того, как она немного успокоилась, берём за руку и шагаем к стойке для регистрации. Мэри косится на меня. За мою ложь, очевидно. Она думает, что мои слова — пустые обещания. Но сейчас я выполню своё обещание.       Я вызовусь добровольцем, позже съем ягоды белладонны. Сегодня.       Вообще, я могла сбежать в лес да там и закончить. Но Он не хочет, чтобы я покинула: сколько раз я была на волоске от смерти? От голода — Орла, от жажды — Мэриголд, от скрежета в груди — котёнок. На меня напали собачки, хотели обглодать косточки, выбежал сосед на лай и загнал меня к нему во двор. Меня заметили миротворцы, когда я перелезала через забор, - я унесла ноги, а они заметили лишь девичий силуэт. В лесу я бы ещё жила несколько месяцев, меня бы там спасало нечто, а Капитолий управится со мной за пару недель. Долговато-о-о.       Надеюсь, тётя Орла не закроет окна занавесками насовсем. Надеюсь, мистеру Из Базиликовых не придётся убиваться по тускнеющей, как столетний фонарь, жены. Надеюсь, Монарда не бросит вязание ради оплакивания, как это случилось со старшим братом, с которым она росла с пелёнок. Надеюсь, Мэриголд не будет страдать и держать траур годами, как это случилось с дочкой основателя магазина сладостей. Надеюсь, Арбор в будущем будет помнить лишь мелкие части меня и, в большей части, забудет. Надеюсь, Поппи про меня никогда не расскажут.       Сквозь года моё имя будет гулять по страницам, по мыслям, по лесу, где проживают сойки-пересмешницы. Как случилось с моей дальней кузиной.       У меня нарушена психика, я это прекрасно понимаю. Ладно, я преувеличиваю и рассказываю вам исход, если я была бы любимицей фортуны, и моя удача была всегда со мной.       Меня сотрут в ничтожный порошок, зато через полчаса я буду уже в Раю с родной семьёй, Снежинкой и её котятами.       Голди иногда говорит будто через воду. Как и сейчас. - Аннабель Ли! Аннабель Ли! Ало, кто перерезал провода связи? — Она щёлкает пальцами передо мной. Я оглядываюсь и моргаю, приходя в свою голову. - Ага, да, я… - Затем я хихикаю. Было дело с проводами. Пять дней просидела в тюрьме, обиженно повернувшись к стене. Мой десятилетний мозг не понимал, что за такое обычно расстрел, но мой возраст и связи мамимой мамы взяли своё. После я сидела в углу дома три часа, обиженно повернувшись к стене, рыча.       Мэри не спросит что со мной. Она знает в каком состоянии я находилась, нахожусь и буду находиться.       Начинает играть гимн.       «О, дар Богатства! Одно Богатство — для всех нас!…»       Неправда.       «Когда придёт беда, Герой в нелёгкий час Вас выручит всегда….»       А наш герой рядом? По задумке Капитолия, по стандарту Панема мы должны петь во весь голос. Но Дистрикт 12 выражает протест — я слышу лишь мычание. Я вообще не пою. В смысле, гимн. А другие песни я люблю петь. Обожаю, я знаю все баллады и песни, стишки и частушки, мелодии и тех, кто тоже любил петь. Это секрет, договорились?       «Иди, скажи тётушке Роуд! Что старая серая гусыня умерла! Та, которую она спасала.. Та, которую она спасала… Та, которую она спасала, Чтобы сделать перьевую кровать. Старик-гусь плачет, Потому что его жена умерла. Детишки-гусята плачут, потому что их мать мертва.»       На сцене три стула, кафедра и два больших чёртовых стеклянных шара. Тот, что слева для мальчиков, а справа — для девочек. Или наоборот?       На сцене три человека: Мэр Аллистер, сильно намалёванная молоденькая Эффи Бряк, победитель Квартальной Бойни, мягко сказать, бухой, молодой Хеймитч Эбернети.       Мэр зачитывает нам «Договор с повинными в мятеже дистриктами», объявляет судьбу двух неудачливых — ну, всё же, девчушка имеет удачную удачу! — детей и садится обратно. - Здравствуй, Панем! Здравствуйте, жители 12-ого Дистрикта и доброго Вам дня! — Эффи в ярко-ярко-жёлтом платье подходит к микрофону и улыбчиво нас приветствует. Эта дама вызывает у меня смешанные чувства: жалость, ярость, симпатию и, в крайнем случае, зависть. - Приветствую Вас на Жатве Пятьдесят Восьмых Голодных Игр! И пусть удача всегда будет с вами! — Эффи взвизгивает, с яркой улыбкой глядит на нас, но стискивает зубы, подтверждая себе, что это очередное посмещище. Я замечаю по её глазам, что она безуспешно пыталась нас заразить улыбкой, дабы её Жатва не излучала столь скудность и дрожащие коленки больно-худых детей. Всё же, она утверждает, что она неимоверно рада стоять на этой кафедре перед нами. Моих губ касается улыбка. - Что-ж… - Она выдыхает, похлопывая потные ладошки, - Начнём с дам!       Я связываю пальцы с пальцами Мэриголд, а моего плеча касается рука одноклассницы, которая схватилась за меня и левую девочку. Я слышу учащённые сердцебиения, капание пота на асфальт, дрожание тел. Через толпу вижу бледную Монарду, щёки которой блестят. Встречаюсь взглядом с Арбором. Он выглядит таким маленьким, будто он только что впервые встал на ноги, в таких ситуациях. Затем его рот застывает в ужасе.       Я отвлеклась? - Аннабель Ли Уалли. Дорогая, ты здесь?       И сейчас мне становится дурно       В груди сжимается также, как сжималось, когда на руках у меня худенький мёртвый серый котёнок, которого я оставила у дверей моего родного дома. Мне себя жаль. Тупица. Ты умрёшь, мы все умрём, они нас всех убьют. Ты умрёшь, мы все умрём, они нас всех убьют. Ты умрёшь, мы все умрём, они нас всех убьют. Ты умрёшь, мы все умрём, они нас всех убьют. Ты умрёшь, мы все умрём, они нас всех убьют. Ненавижу тебя, Аннабель Ли.       Я отвязываюсь от моей милой Голди, которая будто вернулась в день, когда хоронили её брата. Она начинает подпрыгивать от злости, закипает, кричит «нет, нет! Как я буду без тебя?». Со спазмом в горле от невысказанных извинений я выныриваю от толпы. С самого начала на площади дышать можно было лишь углекислым газом, а сейчас меня будто сжали в вакуум.       Я медленно задыхаюсь. Тревога впитывается в кровь, соединяясь в одно гиблое. - Не бойся, иди сюда, душенька, - Эффи заявляет в микрофон, ей легко говорить «не бойся». - Не ходи! Останься! Ну же, кто-нибудь! — Она капризничает, смахивая на Поппи в истерике. Вот только Мэриголд плачет сильнее и топает за мной.       Стараюсь не соображать и тяжелыми ногами иду в сторону сцены.       Я вздыхаю полной грудью.       Ты же так и хотела? Уйти на Голодные Игры? Ты так и хотела. В любом случае, девочки в этом году будут жить, а ты нет. Что со мной?       Поднимаюсь по деревянным ступеням, ловлю взгляд Эффи, которая старается держать фокус на камерах, а не на схваченной. - Умница! Похлопаем девушке-трибуту из 12-ого Дистрикта! — Тишина, не считая звук исходящий от шатающегося микрофона и всхлипы Мэри. — Какой трогательный отрывок! А у героини ни слезинки! - Не надо, не хлопать! — Кричит Голди на уроженку Капитолия, вырываясь из рук миротворцев, тянущих её за улицы.       Пшеничноволосая благополучно не обращает внимания, объявляет время для Жатвы юношей. Девушка роется в куполе. Я хочу, чтобы это быстрее прошло.       Я оглядываюсь назад, - вижу Хеймитча. Мы не отрываем от друг друга взглядов. Он выглядит намного старше своего двадцати четырёх летнего опыта жизни. Из-за бухла, я уверена. И надо будет поздравить эту засаленнуючёрную голову с днём рождения. Откуда я могу это знать? Возможно услышала, и мой мозг, способный запоминать ненужный мусор, повесил этот факт в главной галерее моего «Капитолия» в голове на самое почётное место. Паршиво ему родиться в день Жатвы. И я уверена, что ему было больше всего паршиво, когда его имя озвучили на Жатве Второй Квартальной Бойни в день рождения! И…       Я отвлеклась?       Я слышу из дали режущий звуковые волны рёв Мэриголд. А к сцене шагает бледный, как сестра, Арбор.       Ох, Капитолий будет гореть от бурности аплодисментов.       Юноша-трибут для Пятьдесят Восьмых Голодных Игр — Арбор из Базиликовых.