Часть 3
12 апреля 2026 г., 05:27
Арбор
И как давно я привязан к кровати? Недолго, ведь желудок мой не стягивается от недоедания, уж точно. Я разлепляю глаза, с трудом освобождаю руку, вторую, откручиваю железные прутья на горле и наконец могу дышать. Кожа горла неприятно зудит. Я расследую глазами помещение: моя комната выглядит словно глиняная, заплесневелая. От жуткого запаха лёгкие отравляются ядом. А вот прутья, связывающие ноги, бедра и живот, закреплены настолько, что мне приходиться потеть. Я пытаюсь их оторвать от основания где-то под кроватью, натираю и раню ладони, а сердце наполняется больной безыходностью. Кровать угрожает сломаться, но я не сдаюсь. Тяну, рву, ерзаю на белых жёстких простынях. И что-то тоже ёрзает под жёсткой кроватью и не даёт мне оторвать прутья. Из-за головной боли от вони я разбираю лишь громкий пронзительный крик от большого нечто, что прыгнуло на мои плечи. - Там кто-то есть! Хватит! И голову мою резко разворачивают, - ломают, вроде, - чтобы я смотрел в пустые глазницы мутанта мерзотного серого цвета. И как давно я трибут для Пятьдесят Восьмых Голодных Игр? Уже минуту, сопляк. Меня отобрали из моей семьи. Мне не будет суждено увидеть их улыбки снова. Моя чудная большая семья. Моя милая сестра, Поппи. Я не увижу её смеющееся лицо, первый день в школе, её первые сложности. Какова ваша боль, мама и папа? Уверен, она огромна, как дубы рядом с Луговиной! Если мне больно, словно меня избили розгами и облили кипятком, то вас затем бросили на съедение мухам. Ох, неужели солнце село? Неужели оно больше никогда не взойдет? Тогда почему сердце моё разбилось на миллионы осколков, и теперь я никогда не смогу его собрать обратно? Крик Мэриголд растоптал всего меня. Я подходил к кафедре, а её крик прервался — похоже, её ударили и вырубили. Мэриголд и Аннабель Ли пришли домой в грязи. Их родители охнули. Они были буквально в коровьем помёте — хоть в 12-ом коровы это редкость, но я в силах представить их фекалии — и в мокром земле. Они потупили взгляд, когда выслушивали замечания предков, но я мог слышать, как они хихикали друг другу в плечи, в то время их отправили за набором воды. В тот же день, вечером, когда чистая Аннабель Ли в тонкой белой ночнушке с мокрыми волосами, спускавшимися по её острым стройным плечам, схватила меня на шиворот и защемила заднюю часть шеи с широкой улыбкой из дырявого рта со словами: «Пойдёшь завтра с нами? Мы покажем все секреты леса! Только учти, это очень опасно, и если есть шанс, что намочишь в штаны, то сразу скажи, что отказываешься». Её голос был внушающим доверие. Не знаю, почему все эти мелкие детали так хорошо остались у меня в голове и почему эти мелкие детали не рассосались в моём мозгу за 8 лет. Всё же, я пошел на следующий день с ними, держа за зубами секрет похлеще лесного: утром мама стирала мои описанные штаны. Я шел позади них, пока тря-ля-ля и тру-ля-ля обсуждали монстров, которые больно кусают и пугают, мне на зло. Я до последнего не верил в их сказки, до того момента, когда паук насел на моё лицо. Я проходил сквозь ветви, моя неуклюжесть наткнулась на паутину, а мои глаза лицезрели восьминогое чудище с четырьмя красными бусинами. Последнее, что я чувствовал — руки Мэриголд, которая пытается пробудить меня, и Аннабель Ли, махающая руками и прибивающая существо, что довело меня до тряски и конвульсий. Всё же, я намочил в штаны. Всё в тумане. Я жму моей сопернице за жизнь руку, и понимаю, что она ни за что меня не предаст смерти. Нас волочат в Дом Правосудия для прощания с близкими. Я стараюсь не задерживать взгляд на качественных, походу, немного озолоченных вставках, на бархатные ковры и величественные шторы. Мои старания безуспешны, ведь это душащее осознание, что я, как чистый по крови уроженец Шлака, вижу подобное впервые и приходится сжать зубы, дабы челюсть не выпала. Великолепно, богато, но точно ядовито. И на что вы тратите деньги, когда дети сгибаются напополам и корчатся, чтобы нагрести пару монет для самого чёрствого плохого хлеба? Точно, как я мог забыть? Вам же плевать. Настороженность вытаскивает меня из мыслей, через мгновение я слышу хаотичный топот: кто-то спотыкается от быстрого шага, умеренный отточенный ход издают твердые, зуб даю, белые берцы, а у кого-то вялый, невесомый, будто её не существует в этом мире, шаг, а у другой шага вообще не слышно, ведь его нет. Через второе мгновение кучка людей с тёмными затылками заливаются в комнату, а медную голову бережно проводит за руку мужчина в белом. - Мой единственный сын, дорогой, ты самый… - ко мне тянется папа, но старшая расталкивает стоящих рядом со мной, кладёт мне в ладонь цепочку. Я не могу её узнать секунд пять, ведь я догадывался, что это подарок от её богатеньких клиентов, и она решила отдать мне это на память. Когда они бы ушли, я бы выбросил эту подачку. Но это иное. Я поднимаю взгляд на её абсолютно сухие серебряные глаза. Она будто отказывается верить, что завтра я не проснусь от яркого лучика света в своей кровати или гула Поппи. - Это тебе, - она поясняет, - на память. Да ты чё, правда? - Храни… Это… Дорогая штучка… - она будто лишается воздуха. А глаза её такие властные, веющие смутой. — Обещай, что кроме тебя этот кулон никто не возьмёт в руки. Обещай! Она впервые повышает голос. Я не видел её такой ни разу. Вечность — это её холодное лицо со сжатыми тонкими губами, её, сидящее на кровати, тело, а в руках иголки и нитки. - Обещаю, - я шепчу, и как моё обещание доходит до её ушей, тонна гравия сваливается с её души и отпускает её. В следующий момент она падает, но защищают её от гибели о тупой удар родители, которые до кошмара решили остаться дома, но новость, что последнего сына утаскивают на смерть, заставила их бежать, дабы поцеловать и обнять в последний раз. Вот и весь смысл Игр. Тело Монарды забирает мужчина, сопровождающий её последние дни, закидывает на плечо и уносит. Не успеваю отойти от шока, как мама сжимает меня крепко-крепко, а папа обнимает нас двоих сверху, проливая слёзы. Они говорят, как они меня любят, как они дорожат мной, говорят, что будут скучать, говорят, что я не должен пытаться, чтобы выжить, иначе я буду мучаться, говорят, чтобы я не давал им мною пользоваться. Я отвечаю взаимностью. Время на исходе, я жестом прошу родителей отпустить меня. У меня есть самый значимый человечек: она стоит, держась руками о кресло. Такая малютка. Я присаживаюсь на корточки перед ней, глядя в её тёмные глазки. - Береги себя, ладно? — Я уже не плачу, а реву навзрыд, целуя её пухленькую ручку, словно принцессу из сказок. Обнимаю мою малышку, вдыхаю детский, молочный и самый родной запах. Я больше никогда не буду рядом. С ноги открывает дверь довольный, с широкой улыбкой во все нечищенные зубы с остатками обеда, миротворец. - Время, семья, вре… - НЕТ! Не дам своего сына! Вы уже отобрали одного! — Маму будто укусили, и она закрывает меня и Поппи своим телом. А папу будто подменили, он готовит кулаки. Я стою в ступоре, хватая сёстренку крепче. - Ну, что же вы, граждане? Страх потеряли? Хватит, прошу вас, — он посмеивается, но, похоже, главы семьи Из Базиликовых настроены очень серьёзно. Он видит их лица, пожимает плечами, прокашливается и подзывает своих друзей, - ну, ваша воля. Армейцы с электрошокерами и розгами заходят в комнату, одного из них сносит папа, но его в миг прожигают током. Мама испуганно кричит при виде вырубленного тела мужа, но всё же, не отходит от нас ни на шаг. - Отойди, женщина, а то тоже получишь, - угрожает миротворец, наготове держа палец на кнопке. Любая мать в момент, когда её детям угрожает огонь, готова сама прыгнуть в него, дабы дети спаслись. Орла успевает влепить миротворцу пощечину и незамедлительно получает в ответ розгой по лицу. Она падает подле нас, я могу запечатлить её кровоточащий закрытый глаз и рассеченный лоб. - Ма-ма, — шепчет Поппи, чьи глаза, к сожалению, не были закрыты. Я успеваю поцеловать в макушку, но нас грубо растаскивают. Я вырываюсь, желая отрезать руки тому, кто бесцеремонно удерживает годовалую за шиворот. Она начинает пронзительно плакать, рука миротворца поднимается. Она получает удар по спине, она плачет сильнее. - Хватит! Она же маленькая! — Я ору вместе с ней, но он меня не слышит. Кусаю руки миротворцев, которые держат меня, ещё удар. - Заткнись ты, гадина мелкая. Хватит орать! - Неужели у вас детей нет? Где ваше сердце? — я кричу так громко, чтобы он, в яростной горячке, меня услышал, и мои слова подействовали на него. Он резко останавливается, держа в воздухе поднятую раскрытую ладонь, дальше, к счастью, небрежно отпускает её. Смотрит на меня своей злобной рожей. - Никого больше не пускать. Забирайте мальчугана. Паскуд на улицу. При следующем проступке всю семью расстрелять, — он выплёвывает, отдавая приказ, и покидает комнату. Его хмурые чёрные брови, чёрствый серый взгляд и совершенно выглаженную служебную форму хочется удалить из своих мыслей, но я же знаю, что недавняя сцена будет медленно душить меня до тех пор, пока я навеки не испущу последний выдох. Ко мне ползёт Поппи, а я к ней. Мои стражи напугались этой сцены не меньше меня, думают «пусть обнимутся, жалко ведь...»! Мы хватаемся за друг друга, она хнычет от первых в её жизни ударов, я шепчу ей в ухо: «Всё в порядке». Опять стискиваю из всех сил, не могу отпустить так просто. - Люблю тебя, сёстренка. - Ох, милая моя, неужто ты должна будешь жить так! Я бы предал себя яркому огню, лишь бы ты росла в другом месте, - люблю, дорожу, целую. Я отдаю, что было у меня в кармане, ей, в её карман комбинезона. Копеечки, отцветшие леденцовые фантики, ярко-фиолетовый сухоцвет с Луговины, резинка Мэриголд и Монардины старые бусины-жемчужины. Пусть всё, что осталось от меня, будет у неё. Отдаю последние воспоминания обо мне младшей сестре. - Ребята, пора. Я замечаю и вздрагиваю от неожиданности, что это более мягкий и заботливый голос. Не желаю отпускать, но в голове моей щёлкает мысль, что если я не повинуюсь, нас оторвут от друг друга — соответственно, она напугается. Я вдыхаю снова её ляльский аромат, вытираю свои слёзы, а затем её. Люблю тебя, Поппи. Сзади её поднимает бережно на руки мужчина в белых сапогах. - Так, как тебя зовут, девочка? Буду называть тебя chérie, договорились? — Он посмеивается и гладит по спине, а она не тревожится. «Дети чувствуют больше, чем взрослые. Костей-то у них больше, заодно и нервных окончаний!» Желание узнать что это за миротворец возрастало. Я поднимаюсь, пошатываясь от шока, гляжу на них. Это приятный внешностью молодой мужчина с добрыми глазами. В центре сердца возникает мысль «я могу ему доверится». Стоит ли? Я столько ошибок из-за этого допустил. - Простишь парня? Он сегодня проснулся не в духе… - Он заступается за человека-урода! - Нет, я... - Я пошутил, такому объяснения нет. - Удивительно встретить ещё одного такого. Я знаю, что большинство миротворцев являются бездушными мудаками, - был опыт, уж поверьте, - но всё же есть малая часть подобных этому молодому человеку. Они не пресекают за шалости, они добродушны, частые посетители Котла. Жаль, конечно, что их малая часть. - Вы абсолютно пра… - Простишь? - Нет, это было… - Я так и знал, - он выдыхает, крепкими руками аккуратно обнимая Поппи на своей груди. Не пойму, либо я ошарашен, и мои слова не слышны для него, либо перебивка — его фишка. Такая фишка должна отталкивать людей, но недавно мои глаза засекли как группа человек смеются с парнем, сильно похожего на него. Значит, первый вариант более реалистичен. Имя его — Вонифатий. Он не старше дватцати двух лет, но благодаря уложенной белобрысой укладке, он выглядит, хоть и на малость, старше. Я удерживаю взгляд на их взаимоотношениях: Поппи с рождения была улыбчивой и до мурашек общительной, и Вонифатий, вероятно, тоже, так что найти им общую волну было также, как мне наварить варенье. Коллега человека, который сделал ей впервые больно, сейчас утешает её: ловко он это делает, ведь она перестала всхлипывать и вместо этого она заострила уши, слушая его тихий шёпот. Моя семья в коллективной депрессии. Мама будет каждый час протирать посуду и смотреть в стену с пустым мотором в своей груди; папа будет проводить весь день далеко вне дома, до изнеможения работая на шахте, затем за ржавеющем дистиллятором, а приходить лишь посреди глубокой ночи и тихо плакать благодаря уходу последнего сына; Монарда так и продолжить вышивать, не обращая внимания на остальной мир, только вот уже с более опущенной головой; а Мэриголд зароется в одеяла, сгрызая заусенцы до ран и громко скрючиваясь, ведь ушёл не только младший брат, но и два лучших друга. А что же Поппи? Она, без сомнений, заметит пропажу брата, который уделяет ей свою жизнь, и будет гадать в своей юной несведущей голове куда я делся. И кто же за ней будет следить? Каждую минуту я с ней рядом. Я её так люблю, ведь долгое невыносимое время я был самым младшим, и я смирился со своей «навечно детской» участью, но в одно день рождение я заметил, что у Орлы вырос живот, затем через 5 месяцев родилась дражайшая черноглазка. Я пообещал ей у колыбели, что я не буду как мои старшие. И теперь, когда я исчезну и лягу в деревянную коробку под землю, а моя семья будет долго-вечно драться за круглосуточные ненавязчивые мысли с трауром, ничего не знающая Поппи останется без достойного ей присмотра, внимания и любвеобилия. Ну, что-ж... Я шагаю вперёд, умоляюще смотрю ему в глаза. Ненавижу просить, но за малютку я готов хоть в ноги упасть, - присмотрите за ней? Ну, когда я буду на арене и за ней ник… - я говорю с уклоном на мольбу, но меня, опять же, перебивают. - Ты шутишь, шкет, - он прочищает горло, глаза его выпучиваются, а на губах образуется растерянная улыбка, - конечно же… - Хоть на недельку-две! Я же вижу, у вас есть репутация и деньги. — Моё время перебивать, хоть я и это ненавижу, но мне надо срочно-срочно его уговорить. Миротворцы — люди, что следят за дисциплиной в округе. Кажись, времени на чужого беглого ребёнка у него не будет, тем более он молод. И кажись, он сможет найти безработную заботливую к детям личность, для этого не нужно много времени — всем нужна работа в 12-ом, даже если заработная плата самая минимальная. Будь у меня время, я бы сам нанял кого-нибудь. Будь у меня время, я бы не умолял миротворца. — Мы вам отплатим! Обещаю, мы отдадим все потраченные деньги. В комнату заходят ещё пара миротворцев. Женщина и мужчина перешагивают тела родителей, как будто лежит кучка мусора, а им через полчаса служить на параде, и хватают меня под руки. - Не дёргаться. Миротворцы меня волочат как бесхозного щенка. Силы меня покинули с тех пор, как Арбор из Базиликовых был выбран на Голодные Игры, но выжимаю из себя, - обещайте! Затягивающая тишина с медленно потухавшей надеждой. Плохо я её уберег. Меня дёргают за одежду, хоть я не двигаюсь, а наоборот разомлел. - Присмотрю! — И я, со стекавшей слезой по щеке, вырубаюсь от переутомления.***
Просыпаюсь я в помещении, в котором виды изо окна бегают. Просыпаюсь я из-за нежных пальцев Аннабель Ли, поглаживающие мое гнёздышко на голове, и дрожащего голоса. - Ну же, светлячок, вставай. Ты бы видел какой стол нам накрыли, - она гладит мой лоб, походу, проверяет, нет ли у меня горячки. Аннабель Ли слабо тянет меня за ладони, и я сам встаю, ведь приглушенный аромат мяса чешет мне нос и делает мой живот дико жадным. Замечаю, что еле держусь на ногах, но заведённая Аннабель Ли вдохновляет меня топать в кафетерию. - Сколько время? — я прерываю молчание вперемешку с тихими шагами. Я ненавижу молчание. Но и вести сложный диалог сейчас не могу, мои мысли до краёв заполонены горюющей семьей. - Прости меня, Арбор, - я слышу в ответ нервный шёпот. Мне уже мерещится. И мне нужно смириться, чтобы избавиться от иголок в сердце. Она ведёт меня к двери. Я собираюсь дёрнуть дверную ручку, но Аннабель Ли отрезает моё движение. Я поднимаю брови, и, увы, она залита в слезах, а лицо розовое от стыда. Не успеваю я выпалить «то, что ты сейчас чувствуешь, - естественно -, я тоже хочу домой, просто держимся вместе», как она меня перебивает. - Это я виновата! Прости, я забыла ягоды в кармане! — она говорит с ужасом, скатываясь лопатками по двери в кафетерию поезда. - Честно, ты говоришь бред, Аннабель Ли. Тебе плохо. Давай поедим и ляжем спать, а завтра утром ты со мной поговоришь, — протягиваю свои руки, дабы отлепить её дрожащие от лица, и опускаюсь на уровень с ней. - Нет, ты меня не понял! — Она выкрикивает, по ощущениям сдувает волосы с корнями своим гневом. Всегда в такие моменты я пытаюсь не шелохнуться, но в серых глазах сверкает молния, готовящаяся пустить свою силу на меня. - Я.. Я хотела вызваться добровольцем, затем в Доме Правосудия съесть белладонну, и мои муки бы закончились. И в тот момент я решила, что мой долг спасти и тебя, но… Я их забыла… - Она выпаливает на одном дыхании. На пару секунд меня затормаживает. Она хотела убить себя. Она хотела убить меня. И-так, спокойно, вдох-выдох. Я остался без семьи, жемчужина в руках незнакомого миротворца, меня везут на показную смерть, словно я искусственная рыба, которую вывели на свет, чтобы словить и запечь, а единственный человек в этом месте, которому я могу доверять, собиралась меня отравить. Я пытаюсь внушить себе, что она хотела это на моё же благо, но разве могу ли я так просто сдаться? Сколько раз мы сдавались и пресмыкались на коленях за нормальную жизнь? И вот чему это привело: двадцать четверо детских душ ежегодно мучаются для развлечения. А сколько семей и возлюбленных пострадали? Раз мы дали отпор: Капитолий оковал наши руки. И все, в страхе, что оковы нацепят ещё и на ноги, кивают под правила Капитолия, хотя внутри Бунт. Чтобы заиграла красками справедливость, нужна лишь искра — и вспыхнет пламя. Нужна лишь искра. Кто станет искрой? - Чё расселись, а? — До озноба неприятный хриплый голос останавливает всхлипы Аннабель Ли. Я поворачиваю голову и понимаю, что никогда бы не довел себя до такого состояния. У двадцатичетырёхлетнего Хеймитча Эбернети — победителя Второй Квартальной Бойни и нашего ментора — на голове гнездо голубят, похуже моего, цвета дерьма, одежда не выглядит одеждой, а кожа темнее из-за грязи, у рта следы от рвоты. Я, не в желании иметь дело со страшным человеком, помогаю быстренько встать Аннабель Ли, придерживая её за локти, забыв про свои облачные ноги. - Идём жрать, дохляки. — Он распахивает дверь и неприлично громко рыгает, вызывая у Эффи, ждавшая нас за накрытым столом, этичный инсульт. Теперь к списку моих бед присоединяется ментор и пчельница на каблучках. Мы обмениваемся взглядами. - Я тебя прощаю. А теперь сытно поешь и ложись спать, нам обоим нужен отдых, - настаиваю я, она коротко кивает, мы входим в кафетерию плечом к плечу. При повседневных обстоятельствах никто бы не простил такую выходку, но здесь и сейчас, при моих обстоятельствах, я не мог бы её не простить. Иначе кто согласился бы также плечом к плечу со мной выживать, если не она? Иначе кому бы я мог выплакаться в душу, если не ей? Иначе кто был бы моим настоящим другом здесь, если не она? Просто держимся вместе. Мы садимся напротив Эффи и Хеймитча. В нос бьёт запах горячей еды, духов с ароматом неестественных цветов и крепкого пива. Стальной контраст дурманит голову. Но не настолько, чтобы отвлечь меня от еды. Я накладываю в своё блюдце огромный маслянистый кусок свиного мяса, жареного на углях, и печёную круглую картошку. Разламываю руками называемый здесь «стейк» на волокна, вилкой закидываю в себя картофель, у которого румяная хрустящая корочка, а внутри мягкое пюре. Вскоре меня начинает мутить от неожиданного наполнения, но лакомая еда велит не останавливаться лишь на мясе и картошке. Столовой ложкой пробую все салаты: с кусочками курицы и черных ягод — маслин -, с маленькими рачками и тонкими сухариками, с квадратным белоснежным сыром и манго. Всё же, самый вкусный — салат с яркими фруктами, красным йогуртом и чёрными семечками — чиа. Аннабель Ли испробовала каждое блюдо, и теперь я и она разложились на стульях. Мы с трудом стараемся удержать и переварить содержимое в наших желудках и слушаем трепет слов Эффи, медленно потягивающая клубничный пудинг. - Через несколько часов мы приедем в Капитолий! Ведем себя прилично, ладно? Сразу как приедем, останавливаемся в небоскребе. Вас подготовят к Параду Трибутов. Людям не грубим, на колесницах держимся аккуратно. - Мы не грубим людям, запомнили? А вот капитолийским засранцам — можно! — Хеймитч восклицает, даже не стыдясь Эффи, находящуюся с ним на работе бок о бок на протяжении нескольких лет, и выпивает ещё один глоток виски. Он в пьяном угаре ходит и пританцовывает, залезая то на стулья, то на диваны, то на барные стойки. Эффи лишь выдыхает. - И кто у нас стилисты? С ментором-то всё понятно, - Аннабель Ли цокает на Хеймитча, - эскортом и предсмертным расписанием тоже, - говорит она, тыча в потолок глазами. Я зеваю, — так хочется спать! Но Эффи давит тем, что мы должны выслушать правила и табу, примеры поведения и наше время. - Сейчас гляну, - Эффи листает бумаги рядом с ней и щурится, разглядывая Дистрикт 12, - ох, как жаль! — её внимание меняется, она прикладывает руку к сердцу, - Десятым достались такие душеньки! Амфибия и Варан мальчишке, а Децинтима, Ундецима и Диодеци… - У нас кто? — Она прытко прерывает разочарование Эффи; Аннабель Ли тоже раздражена переутомлением. Конечно, кто бы на нашем месте не переутомился? Только Эффи, наверное. - Эллада и Улисс у девушки, Публий и Икарий у юноши, соболезную, Арбор, - отвечает Эффи. М-да, к списку моих бед присоединяются ещё двое. О, я совсем забыл рассказать Вам про её сегодняшний наряд. У капитолийки жёлтое, словно мёд, платье с трудолюбивыми насекомыми, на шее украшение в виде сот, где пасутся пчёлы, а на голове шляпа, опять же, с пчёлами, и приподнятой сеткой, чтобы мы могли видеть её солнечный макияж. Волосы светло-русые, стройные ноги открытые — единственные натуральные детали. Никогда бы не понял капитолийскую моду. Интересно, меня так же разоденут? Лучше уж голым прокатиться. - Ну что же ты, Эффи? Публий та ещё душенька, а Икарий друг мой благой, - вмешивается Хеймитч, встав перед Эффи в стойку какого-то муравьеда, готовя свой язык для отстаивания хорошего имени для моих стилистов. — Был бы ещё старина Магно! - Талисманы есть? Их могут отобрать, дети, - он резко меняет свое направление с Эффи на нас. У ментора голос становится мягче, когда он облокачивается о столешницу. Что за черви в его голове? - Нет, - коротко выдавливает Аннабель Ли. Точно. К ней на прощание так и никто не пришел. Те, кто могли бы, были вырублены или были заняты дочерью. Паршиво ей, всё-таки. Что бы я чувствовал, если ко мне на последнюю встречу никто не пожаловал? - Нет, есть, - я протягиваю ей железную монетку из кармана, которую я пропустил сквозь пальцы, когда отдавал последнее Поппи, - пусть это будет твоим талисманом. - Что это? — Она спрашивает. Аннабель Ли чувствует себя неудобно, верно, но ей было бы неудобнее больше, если бы она не приняла мой подарок. Она читает надпись на монетке вслух шёпотом, - пропитана удачей. - Мальчик-азартник дал мне это, когда я помог ему. Он растрогался, ведь с ним никто практически не общается, - говорю я, отводя взгляд и спасая своё зрение от ослепляющего отблеска монетки на дневном солнце. — И мы теперь плюс минус друзья. - Ты спускал деньги на игры? Орла должна была прибить тебя! — она возмущается, держа монету указательным и большим пальцами. - Нет, почему сразу спускал? Мы просто общались, - бормочу я, закатив глаза. — И вообще, они не так плохи. Мы дуемся мгновения два-три, возвращаем гаечки в голове на места и мысленно миримся. - Помилуй, а у тебя что? - Спрашивает Хеймитч и странно-пристально глядит на меня, затем на Аннабель Ли, снова на меня, и так по кругу. Я достаю из кармана кулон. - Сестра отдала. Красиво? Наконец, нас отпускают на сон в гостиную. Это что-то наподобие комнаты, которая невесомо едет с высокой скоростью. Устроившись на нижнем ярусе кровати и переодевшись в чисто-хлопковую пижаму, я закрываю глаза. «По закону Архимеда, после вкусного обеда полагается поспать» - проносится голос Иссопа: всегда он задорный, с ярким смехом, греющий душу, бойкий, живой в моём сознании. Кажется, что он всегда подле меня, взъерошивает мои волосы, лечит все мои недуги и становится золотым стандартом, к которому я никогда не приближусь даже на семь ярдов. Я вспоминаю про дорогой кулон. Достаю его из кармана мешковатых брюк и рассматриваю свой талисман поближе. Кулон двойной, благодаря длинной, плетённой сложно и узорчато, цепи, и как основное украшение - довольно массивный ключик. Это кулон Иссопа. Я даже и не вспомню, где он его надыбал — вроде как, купил у мастера, чтобы было что отдавать по наследству. Я надеваю его на свою шею — ого, и вправду, тяжеловат! Теперь Иссоп точно рядом. Я засыпаю быстро, и в коротком сне ко мне приходит брат с подстреленной добычей. К утру (по ощущениям и по ежедневным подъёмам дома) я просыпаюсь от всхлипов. «Аннабель Ли», - я шепчу. Кто ещё может здесь плакать, если не Аннабель Ли? Ей есть над чем плакать. Чуть ли не вывернутая кошка с синими холодными котятами — представление уже будоражит меня до костей. Она встретилась с останками близких лицом к лицу. Конечно, у неё будут свои болезни. С ней и я — не кости, но не мускулистый паренёк. Паренёк без будущего, без веры, без никаких сил. Сразу же я понимаю, какие мы щуплые и какие мы сладкие первые мишени. Надо что-то делать. Что-ж, мои преимущества: у меня зоркий глаз и острое ухо, гибкое тело и я талантливо лазаю по деревьям. А мои недостатки: я не обладаю никакими силушками, никаким оружием и я до смерти боюсь пауков. Передо мной встаёт картина арены-пещеры, которая чуть ли не лопается от членистоногих. Мои шансы где-то примерно близки к пяти из ста. Забыть про семью, освободив себя от переживаний, составить план выживания, найти верных союзников и умереть раненым, но несломленным, а лучше вообще не умирать. Аннабель Ли такой план не понравится — полагаю, что в первые секунды Игр она бросится под первый оголенный кинжал. Не смогу я без неё. Надо уговорить. И-так, мой ближайший план таков: 1) поговорить с Аннабель Ли, 2) стремительно набрать вес, 3) показать себя на Параде с лучшей стороны. Интересно будет, если я стану самым юным Победителем Голодных Игр, так ещё из таких трущоб, как Дистрикт-12. Будь что будет, но при таком раскладе я скуплю Поппи все игрушки в Панеме! Шансы нулевые, знаю. Мечтать не вредно. Кладу свои цели на полку на уровне глаз, поднимаюсь на локтях к Аннабель Ли, сонно протираю глаза и встаю, — тут же падаю обратно! Плачущей у моей кровати была не Аннабель Ли. - Вы меня пугаете… - выдавливаю я, опоминаясь. - Прости, прости, прости… - он извиняется, присаживаясь на край моей кровати, - прости, что напугал. - Что-то случилось? — Я спрашиваю обеспокоенно. - Не хотел будить. Просто ты так похож на моего сына, - миротворец прячет лицо в руках. Сострадательные миротворцы — знаки снега летом, складывается у меня в голове. Невольно я бросаю взгляд на окно — июльского снега я не замечаю — оно закрыто. Лицо его корчится, а он пытается остановить нахлынувшую тоску, да не получается. Во мне борются противостоящие друг другу чувства: мстительность и ликование, которые кричат и пинают словами «так ему и надо!», изумление и замешательство, ведь не каждый день мне попадаются разбитые армейцы, подозрительность, ведь вдруг это какая-то игра «проверка сердца», и за правильное действие меня наградят горячим супом на арене, как бездомную собаку, и, наконец, то, что побеждает, - сочувствие. От отъезда сына в другой город так не плачут. Плакать так могут только от смерти. Был опыт — я видел отца три года назад. Не знаю какие слова подобрать и сказать. «Я вас понимаю» - папа слышал в свой адрес это дюжину раз, и не помогло. «Как вы себя чувствуете?» - пф-ф-ф… «Может, обнимашек?» - это всегда лучшее лекарство от печали, но он мне не отец или типа того. Всё, что сейчас я могу сделать, - протянуть платочек, входящий в комплект пижамной одежды. Он его принимает. Миротворец ещё раза пять извиняется и покидает мою комнату. В ней после случившегося остаётся тяжёлый воздух, который прорезается голосом певчей птицы. - У тебя связи, - она сказала секретом: никогда не поймешь она говорит то ли вопрос, то ли утверждение, ибо сарказм, ибо всерьёз. - Я готов ставить на то, что моими спонсорами станут миротворцы. — И я ей рассказываю случай в Доме Правосудия. Она называет меня балдой. Я и не спорю, но лучше уж так, ежели я уехал, не позаботившись о семье. - А ты чего не спишь? - На арене ночью мы будем караулить по очереди, так что я собираюсь то и делать что набираться сил, есть и строить из себя чудесного. - Да Хеймитч бушевал. Кричал «Мейсили! Ампер! Лу-Лу! Я иду-у-у!». Его дубинкой по голове, аж со звуком. - Она пародирует низкий грубый голос ментора и как его удубасили, и это до хохота на полу смешно звучит. Задаюсь вопросом. - А кто они? Друзья по запою? — я бросаю, как всегда, не задумавшись. Улыбка на лице Аннабель Ли тускнеет, но не исчезает. Мою душу греет лишь её улыбка, ведь она берёт вес на себя, что в следующие полчаса меня не бросят. - Нет, ты что. Игры надо было смотреть! Хотя кого ты, букашкой тогда был, - она удирает мне нос, - Ампер, трибут из Третьего, Лу-Лу, трибут из Двенадцатого, Мейсили его союзница, или же, подружка, кто их знает. Не пойму, как первые двое с ним связаны, но, похоже, он к ним привязался из-за того, что они дети. - Мы все тут дети, даже Профи! — я возмущаюсь, слышу в солнечной тьме закатывание глаз. — Мейсили? - Она сестра Миссис Андерси, из Торговой улицы. То есть, была. - Странно. Не думаю, что у них что-то было. Просто вынужденный союз. Она — богачка с вечной серебряной ложкой во рту, а он — жележка из угольной пыли. Ставлю на то, что Мейсили брезгала. — Она прыскает, я за ней следом. - А я не думаю, что Хеймитч бы заменил её ею. По подавленному миротворцу в идеально-выглаженной форме я могу понять, что рабочий день начался. Мы одеваемся в рубахи и платья, сшитые руками Монарды и мамы - они тоже рядом —, поднимаем римские плотные шторы. Хоть это и работа безгласых. И снега нет. Распахиваем дверь, пугая и чуть не прихлопывая Эффи, которая шла нас угостить расписанием. Просто держимся вместе. Завтрак почти готов. Аннабель Ли — в руках вилка и нож - сует нос в каждое свежее блюдечко и чашечку, интересуясь, что это такое. Стюард косится на неё, как на пещерную, но отвечает — его работа, как никак. - Это чёрный кофе, мисс. Это пита с хумусом и пастрами из индейки, мисс. Это шакшука европейская с перцем и филе анчоуса, мисс. - Так это шакшукой зовётся? Я просто яичной кашей называла. Буду знать, мистер. На будущее, так скажем. Она пьет третью чашку кофе, а с виду, будто спирт с бензином. Звонко смеется, болтает без умолку, шутит. Эффи, привыкшая к кофе как к воде, пьёт, и ни один мускул на лице с сияющем макияжем не дрогнул. Как можно это пить, тем более с утра, когда вкусовые сосочки только что проснулись? Честно, у меня лицо скукурузилось от горечи, и на языке осталась неприятная коричневая субстанция. Ест она как вчера — всё подряд. «Заткнись. Когда я ещё раз съем боул с лисичками, авокадо и семенами льна?»; «Ты если захочешь, то тебе таких же сотню выкопают, Аннабель Ли!». Ладно, зато калорий больше. Я съедаю лишь манную кашу, пару фруктов, и под лепет эскорта, поедаю ягодки-виноградинки. Мы въезжаем в темный туннель. - Пора! Жуйте быстрее, детишки! Нас приковывают наручниками к цепи, выводят из поезда, и мне хочется зайти обратно. Одни растяжки с лозунгами «НЕТ МИРА — НЕТ ПРОЦВЕТАНИЯ! НЕТ ГОЛОДНЫХ ИГР — НЕТ МИРА!» веют недоброжелательностью к таким как я. Я замечаю и другие вагоны. Из них выходят девушка, чуть старше Аннабель Ли, со светлыми волосами и оранжевой ленточкой, и болезненный парень-азиат с белой кожей, белыми волосами и белыми глазами. Следующий вагончик серенького цвета: мальчик и девочка, возможно, мои ровесники — чудный вариант для союза! -, загорелые, но глаза светлые. Больше информации дать не могу, нас уводят за цепь в фургон. Запихивают как мешки, двери закрываются: ни света, ни воздуха, ни аромата ветра! И мне так хочется обратно на вокзал. На машине я редко ездил, можно сказать, что никогда. Однажды, возить с папой самогон до вокзала, за рулем, опять же, миротворец. И до вокзала вчера. Не хочу никуда ехать, даже в небоскрёб. Зато Аннабель Ли рядом. Я кладу голову ей на плечо, она отвечает объятием за спину. Просто держимся вместе. - Аккуратнее! Иначе мы и до арены не доживём! — Пассажиры ударяются об потолок макушками при сильном подскоке, и Аннабель Ли восклицает. Всё же, с горем пополам нас высаживают. После безграничной тьмы и скупости солнце и многоэтажка ввысь ослепляют величием. Не успеваю я распахнуть рот, как её уводят в другую сторону. Оборачиваюсь, дабы пошутить, а она будто под землю провалилась. И под стражей двух миротворцев меня ведут в здание; первый этаж; блеск идеально контрастирует с матовыми белыми стенами и коврами. Такие красивые помещения предназначены для красивых людей. Красивых не только внешне, но и душой. И какого чёрта оно принадлежит Капитолию? Ну, бред-же. За то время, пока я раздумываю, они проводят меня через несколько коридоров и тысяч комнат. Меня останавливают у комнаты с запотевшим матовым окном и открывают двери. В глаза отдаёт резкий влажный воздух. Это что-то по типу парника, в который меня закинули. Тени миротворцев закрывают дверь, и пролетает мысль, что меня тут собираются заживо сварить. Поры открываются так, как никогда раньше. Через полминуты они закупориваются стекавшейся грязью и потом, блокируя какой-либо кислород, и голова начинает медленно кипеть из ушей. Накрывает паника, и дышать становится намного труднее. Уже растёгиваю верхние пуговицы рубашки, но из густого томного пара тянется рука, останавливая. - Всё хорошо, успокойся. От его рта доносится едкий, аж глаза ест, запах алкоголя. Руки снимают рубашку, направляются к брюкам, а я чувствую как в животе оказывается несколько фунтов. Холодными пальцами отталкиваюсь от тела напротив, волочу ноги назад и поскальзываюсь. Приземляюсь задом, прямиком на копчик. Плюю на боль, и ползу на четвереньках по мокрым плитам. Мои глаза по монетку доллара в целях увидеть место безопаснее. Что будет если я его не найду? Я замечаю свет в этом тумане, а пьяное похотливое почти тянет за ноги. - Помогите! На помощь! — Я зову хоть-кого в белое пятно в надежде, что там моются люди, которым я напомню сына или брата, или вообще маму, без разницы! - Ну же, лежи смирно! - И вот меня словили за щиколотки и с меня стянули штаны. Мамочки! - Отпусти, видишь, он сейчас обоссытся, - вот и спасение. Хватка ослабляется, а я рвусь вперёд. Не замечаю в белёсом паре кафель и с хрустом стукаюсь об него. В дёснах проявляется яркая боль и вкус крови. - Ай-ай-ай, - жалуюсь я, когда парень, от которого не пасёт за три моря, приподнимает меня. - Фух, целый, вроде, главное мозги не отшиб, - уверяет он и сильно хлопает меня по щекам. Но мозги его зашевелились, он хмурится и надеется, что его догадка ошибочна, - ну-ка, открой рот. Я слушаюсь, а лицо его застывает в горьком ужасе, - ёшкин-дрын! Ик, ты что, мать твою, наделал? - А я чё? Шкет сам стукнулся, я его не толкал! Трясущийся в белом халате отпускает меня и берётся за голову. Уже не в силах сдерживать скопившуюся кровь во рту, я выплевываю горечь вместе с передним зубом. - Ну пи**ец! Мышкин хобот, бл*ть.***
Всё же, меня раздели. Распарили кожу теплой ванной, намылили кислотным мылом. Примерно таким же, только послабее, дядя Эдгар Пепел мыл чёрную кошку, откоторой еженедельно сыпались вошки. Все волосы на теле, исключая уже подстриженную, но не лишившуюся объёма, гриву и брови, сбрили. Даже от пушка на лице избавились электрической бритвой, хоть и расти не начало. Меня отмыли до скрипа мылом помягче с ароматом лимона и гвоздики, зубы отмыли до белого цвета, а выпавшая коронка станет моим талисманом на шее — над этим позаботится сам Президент! Как же хорошо, что лапша Икария не липнет надолго к ушам. Не будет Президент так внимательно обращаться к мельчайшим деталям моего отбывания на смерть. Затем намазали успокаивающий крем с нотами дерева и игристого вина, который не дурманит голову, чтобы кожа после насильного вмешательства не покраснела. И теперь я замечаю свой настоящий цвет кожи: на пару оттенков светлее, чем мой обычный в Дистрикте-12. - Чудно, - хвалит Публий себя и свою команду подготовки. Чувствую себя секс-манекеном, когда все глаза направлены на моё голое тело. Особенно когда меня намыливали Дементия сказала: ого, в этом году у нас здоровенький! А Пру кивнула и вздохнула со словами «вот бы всегда таких! Только бы с целыми зубами, но это исправимо». - Тебе не засчитают задание, - вспоминает Ик, грохая себя ладонью по лбу и разувая свой рот, - мы же его не отфотали! Вот как ты мог за..ик!..быть... — Так меня нагим должны были ещё и сфотать? А дальше какие-то люди получили бы эти фотографии? Им не хватает того, что облапали меня с пяток до макушки! - Хватит пить, ты на ногах не держишься. Напоминаю, я выпустился три года назад и получил профессию. Не дури, брат, не при мальчишке. Голос Публия серьёзный, жесткий как прутья. Его упрек трогает и меня, хоть пиво я не пью и не позорюсь. Они молча смотрят на друг друга: Публий его на лет восемь младше, на восемь сантиметров выше и на восемь килограмм меньше, златоволосый и, не как все капитолийцы, с бронзовым загаром; а Икарий на два IQ глупее благодаря двум литрам алкоголя в день, но его голос на два тона ниже, златоволосый и кожа цвета бумаги для документов. Затем звучит с эхом отрыжка и «ик!». Жуть. Я точно в благом Капитолии? С завершением работы все, кроме Публия, удаляются: одной надо подготовить свои наряды для праздника, второй надо срочно бежать домой, чтобы поиграть с тигром и полакомить кабана сушеными стрекозами, иначе, по её словам, они разнесут всю её квартиру, далее сожрут её домашнюю ехидну и аквариум с муравьями, а другому надо просто восполнить баланс алкоголя до восьмидесяти пяти процентов от всей жидкости в организме. Я отдыхаю на довольно высоком стульчике, сидя на котором я не достаю ногами до пола. Стилист жамкает мои волосы гелем без запаха, постепенно делая их натурально кудрявыми и мягкими, как мамины волосы. Языком трогаю и массирую место, где отсутствует зуб, а оставшиеся корни чешутся. - Не повезло вам с братом, - говорю я, чуть невнятно, лишь бы рассеять тишину. - Повезло, просто сегодня не везёт, - он отвечает, выдавливая ещё порцию геля на ладонь, - а тебе? - Да, - я киваю на кулон, который конфисковала Пру и положила на полочку, - вот это его. Сестра отдала как талисман. Его застрелили. - Ясно, но я спрашивал про твоё везение, - он продолжает: в голосе стилиста чистая безразличность, ну и ладно. - Смотря в чём. Если говорить о семье и друзьях, то я самый везучий в этом мире, а если про Игры, то сами понимаете. — Он заставляет видеть себя самым глупым. Аннабель Ли тоже так делает, и заразила таким Мэриголд. Мэриголд с ней узнала, что фламинго способны пить кипяток, совсем не обжигая горло, и у гиен главную роль в стае играет самка. Аннабель Ли знает, что птицы могут спать, пока летят, что в семечках яблок есть смертельный яд, что теплый сок из тыквы поможет легко и здорово уснуть — она делится своими знаниями направо-налево с надеждой, что мозги людей наконец заработают активнее. Ещё она знает всю-всю свою родню, знает в честь какой песни они были названы, знает их судьбы. Говорит она о них практически никогда и со скрежетом зубовным: Эдгар Пепел долго умалчивал от дочери, но всё же она из него вытащила тайны. Пожалела. И теперь,когда кто-то затрагивает тему народа Кови, она сердится и молчит. Аннабель Ли волей-неволей знает все произведения, ведь её имя родилось от стихотворения. Это было давно, это было давно, В королевстве приморской земли: Там жила и цвела та, что звалась всегда, Называлася Аннабель-Ли, Я любил, был любим, мы любили вдвоем, Только этим мы жить и могли. - Не важно, какой путь ты прошёл, главное это твой результат. — Он подмечает, протягивая мне зеркало. Вижу своё отражение: такого ухоженного и чистого Арбора с симпатичными кудряшками я не видел. Я должен был охнуть от восторга, но в мыслях до меня доходит, что я неудачлив во всей красе. Сгину я на арене с подругой детства на потеху диванных зрителей-капитолийцев для минутной утехи. Спонсоры инвестируют в ничего, потеряв деньги, мама и папа потеряют ещё одного сына, а сестры брата. Вот и вся моя удача. И, любовью дыша, были оба детьми В королевстве приморской земли. Но любили мы больше, чем любят в любви,— Я и нежная Аннабель-Ли, И, взирая на нас, серафимы небес Той любви нам простить не могли. Мне отдают одежду. Я натягиваю - уже сам! - чёрный комбинезон с приятно-красной липковатой кофтой из тонкой блестящей ткани и чёрные бутсы. Поверх волос мне цепляют венок из красных роз и морозников чёрных, по секрету вешают кулон обратно. - Потом сдашь на проверку. Угольными тенями мне делают две полоски по обеим щекам, как завершающий штрих. - Писаный красавец! Тебе бы ещё подрасти, - он готов прыгать от счастья из-за сделанной удачной работы, а я соглашаюсь с ним. Мне бы ещё подрасти, хотя б ещё чуточку! — Пойдём к девочке? Оттого и случилось когда-то давно, В королевстве приморской земли,— С неба ветер повеял холодный из туч, Он повеял на Аннабель-Ли; И родные толпой многознатной сошлись И ее от меня унесли, Чтоб навеки ее положить в саркофаг, В королевстве приморской земли. Несмотря на то, что Аннабель-Ли отвели в совсем другую сторону, наши комнаты довольно рядом. Как только дверь с табличкой «Сауна №7» оказывается в моём поле зрения, оттуда выходит девушка с кудрявыми тёмными волосами, с золотистой кожей и чудесным платьем. Оно чёрное на тонких лямках, но довольно короткая юбка красная и пышная, на плечах красные розы. Она идёт ко мне вприпрыжку, кружится и улыбается. Аннабель Ли любит красивые вещи. Но в 12-ом их мало, а даже если наденешь платице, то можно даже сидя дома чувствовать непонимающие пылкие взгляды людей, для которых платья лишь на свадьбу. Замечаю цветок розы, заправленный за её ухо. Роза не из атласной - или как там? Может быть, шёлковой, - ленты, цветок свежий и совсем недавно вырванный из материнской почвы. В этом году трибуты Дистрикта-12 не такие скучные. Обычно красный достаётся Второму, а Двенадцатому чёрный. Я рад, ведь с красным мы выглядим более устрашающе и солиднее, будто охота и кровь остались с нами на всю жизнь. И нам обоим идёт красный, тёмная внешность дружит с этим цветом. - Мы им покажем кто тут зажигает! — Обмениваемся хлопками, а из-за спины Аннабель Ли выглядывает мальчик, мой ровесник. Даже представить не могу откуда он взялся. - Это сын Эллады, моей стилистки. Они здесь первый год работают, но смотри какую красоту на мне навели! — Поясняет Аннабель Ли, темнокожий подходит ближе и протягивает руку - Привет, меня зовут Цинна, - он представляется с улыбкой, - как дела, Арбор? Ана рассказала о тебе, - я отвечаю рукопожатием, а он всё продолжает меня трясти за руку. Грубо будет отдернуть. - Правда? И что же про меня рассказали? — Его ладонь тёплая, а меня отпарили при температуре 50 градусов Цельсия, потоотделение отыграло своё дело, и он соскальзывает. Я нервно улыбаюсь губами (за спиной потряхиваю ладонью, и, кажется, что уборщице здесь понадобится лишь мыльное средство и швабра), зубами больше не буду выражать радость. Не, ну я же не хочу позориться. - Что восьмилетний ты выкрал велосипед от скуки, через пятнадцать минут упал с него в огро-о-о-мную лужу и вернул обратно, хоть и владельцы не заметили пропажи. А ещё забрёл в библиотеку для старших классов и нашёл книгу, где… - Достаточно! — Прерываю я, подняв руки в защите, на моих щеках что-то наподобие томата — нет, на всём лице! И вот, нас опять ведут через коридоры. За каждым углом пахнет по-разному. Примерно метров двадцать назад пахло едой, угол назад был запах жжёных утюжком волос, здесь уже воняет токсичным средством. Разнообразие вонючек вызывают рвотный рефлекс и поступление чистого кислорода в мозг. Нет, похоже, это чувствую только я. Ладно на лице миротворцев камень, они, как никак, привыкли, но что насчёт Аннабель Ли? Максимум могу сказать, что от неё пахнет морской солью и цветками азалии. Растительность я знаю благодаря своему роду. Монарда названа в честь целебного цветка в глубинах леса Дистрикта-12: в последний понедельник ноября отец забрёл в лес — ведь проскакали зайчики вдалеке, ну и, собственно, кто ж не хочет крольчатину? - и вместе с мясом нашёл редкие для него цветы. В последний понедельник ноября родилась Монарда. Иссоп - сильно пахучие травы с целебными маслами, Поппи — маки, а я — дерево. И как же мне не знать азалию? Тётка моя, всё же. К нам присоединяется Хеймитч, как привидение, и я его заметил лишь сейчас. От него пасёт заметно недешёвым парфюмом с ароматом дерева, не понятно, ведь самогон стал его новым слоем эпидермиса, что вперемешку отдаёт от него запахом пепла. К каждым шагом вперёд шум сильнее бьёт в барабанные перепонки, и мы выходим свет прожекторов. Разлепив глаза, я вижу дюжины трибутов, одетые в определенный цвет и одетые в тему ремесла, где они жили, сотни стилистов и менторов, бывших победителей, тысячи камер и десятки тысяч капитолийцев. Мы отсюда не убежим, никому вред не нанесём, миротворцы уходят. Цинна просит «Ану» покружиться, чтобы проверить правильно ли сверкает её платье под лучами света. Вероятно, Цинна пойдёт по стопам матери: я могу услышать в этом хаусе празднования его тихие ругательства для полиэстера, он жалуется на дешёвый отблеск юбки, но хвалит аккуратные стежки матери и розы из ленты. Да, у нас потрясающие костюмы и цвет, но они не могут покрыть недостатки качества самой бюджетной ткани. Вот всё исчезнет, но не урезанный бюджет у Дистрикта-12. Мне Публий накрашивает ещё дополнительный слой теней на щеках и протягивает леденец. Этот жест говорит «молодец», а звание удвоенного молодца я получаю с хлопком по плечу с улыбкой. Он удаляется. - А я одевался в лохмотья, - предъявляет Хеймитч, заглядывая на нас, пока в серых стёклышках отображается удивление, - Публий старается. Вы можете уже и с Дистриктом-10 с форой конкурировать. Я бросаю взгляд, куда обернулся Хеймитч. А вот и Десятые. Облученные в золото, в недетских костюмах с вырезом у девушки и голым торсом у парня, золотые ковбойские шляпы, дополняющие рыжину волос. Они будто не поедут на колесницах, а оседлают коричневых коней. - Хоть с Пятым! — Уверяет Цинна, нанося красную помаду на губы Аннабель Ли, - аккуратно, она немного плешивит. — Ищу глазами Пятый: натыкаюсь на оранжевое платье в пол и элегантный костюм того же цвета, и оба наряда украшаются серебряными бусами и вышивкой, что напоминает электрический ток. - Мне надо идти, Ана, маме поплохело. — Цинна проговаривает. - Всё в порядке? — Спрашивает Аннабель Ли, хмуря брови, - она чем-то болеет? - Ага, да, упал или поднялся сахар, скорее всего, - он отвечает, кладя помаду в карман голубых брюк. — Удачи с конями! - Удачи! — мы поддерживаем его одновременно, и он с улыбкой уходит в ту же дверь, откуда зашёл. - И-так, нам надо разобрать противников и найти союзников. — Влепляю я так шустро и бесцеремонно в Аннабель Ли и Хеймитча, которого нет на месте. Хватаю её за локоть и передвигаю ногами, заставляя её прогуляться по залу со мной. - Аннабель Ли, смотри на всех и вся. - Союзников? — Она вопросительно пялится на меня, - ты что-то задумал? - Я задумал выжить, понимаешь? — пытаюсь не дрожать в голосе и разыскивать настоящих прикрывателей спины. Вот Дистрикт-6 в костюмах цвета канарейки, ой, а вот и языками плетётся Хеймитч, Дистрикт-3 — девочка в фиолетовом платье, мальчик в ярко-синем костюме. - Смешно, - она усмехается и тоже бродит глазами по трибутам. - Я придумала кое-что смешнее. — Уф, мне это не нравится! Она тыкает пальцем в сторону Дистрикта-2 и смеётся, пока в её голове зарождается мысль. - Это не выжить, это называется здесь же и умереть. А если не здесь, то в любом случае ты посеешь семена на благодатной почве для твоей быстрой смерти и… - Просто смотри и наслаждайся, - она отвязывается от меня и шагает в их сторону. На таком этапе плохой идеи её поздно отговаривать. - Эй! Привет, Вторые! — Она выкрикивает, привлекая к себе внимание, а я встаю в сторонке, мысленно скрестив пальцы ради Аннабель Ли. - Чего, Двенадцать? — Отзывается крупный парень, у которого на лбу написано «не подходить, кусаюсь», а у второй со стрижкой короче чем у меня глаза сами говорят «подходите, не кусаюсь, а сразу глотаю». Их опасность смягчают розовые костюмы. Иронично. Очень смешной будет язвительный разговор: худая девчушка, которая не знает как правильно стукнуть кувалдой по виску, чтобы хотя бы вырубить, в цветах опасности и два накаченных амбала, с детства учившиеся драться и сворачивать шеи, в девчачьем оттенке. - Извините за беспокойство, просто хотела узнать, - она мнётся. — Подскажите, пожалуйста, кто из вас сеньор, а кто сеньорита? Амбалята переглядываются и хмурятся. - Прости? — переспрашивает хриплый голос. Будь я слепым, я бы поставил на то, что это говорит парень. Лакированная ярко-розовая юбка смотрится нелепо с её мускулистыми ногами, а короткий топ хочет порваться из-за размеров рук-базук, мать вашу. Видно по её недовольному лицу, которое было таким и до появления букашки, что в этом наряде она чувствует себя как рыба на суше. - Ну, просто у вас такая причёска. Оригинальная причёска, — Аннабель Ли тычет пальцы в их полулысые головы — и цвет такой…Феминный. — Она подходит ближе к огню и не боится сгореть. «А что мне терять?» - уверен в том, что эта мысль питает её. Их гримасы в момент меняются с раздражённых в супер-мега-раздражённые. А Аннабедь Ли пытается не лопнуть от смеха, держа свой хохот в кулаке. - Нарвалась, Двенадцать, я тебя убью. — Злобно зашипел парень и как с цепи сорвался, рванул на неё, а недожертва пятится назад. Я как в воду глядел! За ним и пошла вторая. Я на мгновение теряюсь, оцениваю всё целое дерьмо, что она наготовила. Но не успеваю я сделать метр вперёд, как они оба накинулись терзать тушку. Вот и отчётливый удар, и я подрываюсь с места. И не только я, миротворцы на рык и рёв проснулись и принялись разнимать нападающих. Точно, от нас миротворцы ушли, потому что мы (физического) вреда не нанесли бы, а вот эти… Не нанесли бы, если бы не нарисовалась на горизонте Аннабель Ли. Убедившись, что Вторые крепко схвачены - я же не хочу второй талисман из зуба -, я подбегаю к Аннабель Ли, пока она высмаркивает кровь из носа. - Ты в порядке? — Я спрашиваю, осматривая голову. За объёмными локонами ничего чётко не подтвердишь, но виски и лоб целы. - Нормально, а в душе восхитительно, - она улыбается, хотя в пепельных глазах блестят слезинки от боли. Я улыбаюсь губами ей в ответ, а она целует меня в лоб. - Моб вашу ять, на пять минут отвлёкся, - Хеймитч ругается, топая к нам. Он видит кровь из носа и сцену пиления менторами трибутов. — Господа Деревья, чё начудили? — А из-за его спины выглядывает Эффи в жемчугах. - Не может быть! Колесницы через минуты, мы вас ищем! — Эффи пребывает в беспокойном гневе, Она хватает нас под руки и ведёт сквозь зал, - быстрее, быстрее! Нас ставят в колесницы: наша не менялась с самого появления Парада, и, наверное, не будет меняться ещё лет сто. У Одиннадцатых не лучше. Эффи поправляет наши костюмы и просит Аннабель Ли не вытирать кровь, ведь она засохнет неприятным слоем. Пока меня поправляют в десятый раз за вечер, я рассматриваю детей впереди. Ситуация как у нас: примерно мой ровесник, или даже младше, мальчишка и девушка чуть старше Аннабель Ли. Одиннадцатые излучают уважение и воспитанность. Она вытирает его пот со лба, говорит держаться крепче, ведь колесница неуверенная. Он говорит, чтобы она не переживала понапрасну, он тянется на носочках, чтобы поправить её венок. Меня это трогает, а впереди ещё двадцать детей. И все мы должны будем умереть от рук друг друга через две недели, кроме одного! Видел я тут светловолосую девочку, совсем малышку, за которой по пятам ходит парень семнадцати-восемнадцати лет. Блестят и Профи: знакомые питают к ним отвращение, но с моей точки зрения какие бы не были Профи, факт того, что они дети, не отменяется. - Не кислитесь, глисты в корсетах. Улыбку во все тридцать два зуба, впитали? — Хеймитч глядит на нас со стороны, вальяжно скрестив руки на груди, и демонстрирует улыбку «как надо». - Утухни, судорога, - закатывает глаза Аннабель Ли и, скорее, разувает рот в ширину. - Ну, чё стоим, тебе зуб выбили или что? Улыбайся, - командует Хеймитч, и я пытаюсь улыбнуться одной целой стороной. — Я тебе не пятно, чтоб меня выводить, Арбор. - Прекратите тут своим словарным запасом делиться, - психует Эффи, подходя ко мне и натягивая мои уголки губ вверх пальцами в перламутровых перчатках, - ой, ну ни хряк себе, лучше закрой. — Эффи прикрывает рот от ужаса за увиденное и за высказанное. Этим двоим работать вместе запрещено натурой. - Что там? — Аннабель Ли незамедлительно включается в разговор и сама обратно открывает мне челюсть. Она смотрит пару секунд на пустое пространство меж зубов, моргает пару раз и начинает гоготать. - Две калеки, - фыркает Хеймитч, и звучит грохот пронизывающего тембра труб. - Мы побежали! — Предупреждает Эффи, и оба «опекуна» убегают в разные стороны. Аннабель Ли держит меня за руку и не перестаёт улыбаться от смеха. Кони шагают вперёд, и мы трогаемся с места с резким непредвиденным движением. Колесницы выезжают друг дружком, а мы шатаемся. В частности из-за Аннабель Ли, которая не может остановиться смеяться.***
- И мы в прямом эфире! Здравствуйте, Капитолий, великий вечер настал, - оператор снимает как Мерцуры оборачивается на стуле, а его длинные для мужчины в возрасте волосы, окрашенные в сиреневый, спускаются каскадом. - Добрый вечер, и вы, коллега, правы! — кадр меняется на второго ведущего — более неопытный, Аякс. — Сегодня мы с вами встретим трибутов для Пятьдесят Восьмых Голодных Игр на Параде Трибутов! — итак, общий кадр. Включается экран позади ведущих и перед ними. И вот гудят трубы! - Уф, Дискрикт-1 как всегда показывает своё достоинство — украшения! Аякс, просто посмотри, - комментирует Мистер Мерцуры первую выехавшую колесницу. - Вижу, Мистер Мерцуры, они буквально сияют. Заметьте, дорогие зрители, как идеально сочетаются изумруды с белым сапфиром. Может, это станет новой модой? — Аякс подмечает, и появляется улыбка на лице коллеги. - Могло бы, но у меня столько денег нет! — Он смеется над жгучей для него правдой, но пусть не жалуется, что никогда не чувствовал настоящего голода. Аякс посмеивается в ответ и хихикает в ладонь, когда весь взор ушёл на Дистрикт-2. - А где-же фирменный красный? — Недоумевает Мистер Мерцуры, выгибая бровь, - вот это смешные головные уборы! Будто розовую птицу общипали, и перья стали ободком! - Они немного недовольны, вам не кажется, хм? — Подшучивает Аякс, кивая на кислые мины трибутов Дистрикта-2. — Они выпускают горячий пар из ноздрей! - А тебе не кажется что эти идеи наряды просто безупречны? Я про Дистрикт-3, — охает Мерцуры, меняя тему разговора. Похоже, Мерцуры собирался стать спонсором Вторых, но они уже облажались. - Они собираются поджарить всех своим умом, не так ли? — Кивает ведущий помоложе, приподнимая очки с кончика носа на переносицу, разглядывая фиолетовое платье и синий замысловатый костюм. Затем Четвертые с украшениями из аквамарина — их наряды пахнут морем даже за экранами телевизоров, а волны из фатина создают текстуру, Пятые в насыщенно-оранжевых нарядах с электрической вышивкой, Шестой — цвета птички канарейки. - Седьмые — ну огонь! — Восклицает Мерцуры, высказываясь о голубом атласном платье и рубашке с блестящим галстуком и брюках, на коже трибутов Седьмого тонкой кисточкой нарисованы ветки деревьев. - Эй, с ними опасно играть огнём! Всё как вспыхнет, и нет леса, - предупреждае Аякс в шуточной форме. Коллега усмехаются. Лавандовые Восьмёрки в ткани, выглядящая как бумага: у девочки диадема, у парня венок. Девятые в цвете пшеницы, который чудесно подходит под их коричнево-золотистый оттенок кожи. - Ух ты, мои! — Улыбается Аякс, приглаживая свои рыжие кудри, когда появляются такие же рыжие Десятые. - Я думал, это краска на твоих волосах! — Вставляет Мерцуры, - они сногшибательны. Что за прекрасный наряд с лимонным цветом, а какая шляпа! — Самая обычная шляпа ковбойцев, но нельзя же сидеть не «комплиментировать» трибутов. Дистрикт-11 — мятно-зеленые комбинезоны и серебряные венки у каждого. Начинается самое интересное. - Подожди, кто это там? - Так вот кто забрал красный! Два трибута в чёрно-красных одеяниях, украшенные кровавыми розами, с кровью из носа у девочки, а у мальчика кровь на лбу. - Теперь я знаю кого я буду спонсировать, Аякс…***
- Что с вами? — Я разбираю слова сквозь оглушающие фанфары. - Наши колесницы сломаны! Мы ударились только что! — Кричит Аннабель Ли в толпу, дополнительно жестикулируя на нашу колесницу. Она ведёт себя послушно, не скрыв причину раны. Она играет жертву. Мне тоже пора. Я же на Играх. - Мне вас так жаль! — Кричат из толпы. И толпа потихоньку закипает от недовольства. Почему же драгоценные трибуты ранены раньше времени? Нам ведь будет неинтересно, если они скончаются, даже когда арена не началась! - Ме-нять ко-лес-ни-цу! Ме-нять ко-лес-ни-цу! Ме-нять ко-лес-ни-цу! — И вот итог. Слоган распространяется по трибунам медленно, но уверенно. Дело было так: Аннабель Ли нарочно замарала меня кровью и сказала, что у неё назрел план. Не нравятся мне её планы, я попытался оттереть кровь, но она размазалась сильнее. Что же она наделала? Мы машем руками, с улыбкой приветствуя, пока масса делает за нас всю работу. И на руку нам сыграло то, что колесница пошатнулась снова. Не так сильно, никто бы и не принял значения, но сейчас… Мы едем, не переставая махать и улыбаться (в моём случае, губами), и останавливаемся в кругу главной площади. Фанфары выключаются, и протест слышится отчётливее, пока не включают гимн Панема. Каждый житель Капитолия сейчас стоит. Патриоты, как никак. ...Пусть тьма падёт – Сквозь мглу сияет свет; И верим мы, Что мрака больше нет. Восходу Солнца наш привет!… Сразу после гимна пошла речь Президента Сноу. Рухлядь, которая только что прокашлялася в платочек. Я поднимаю на него глаза. Я ненавижу его. - Приветствую Вас на Параде Трибутов Пятьдесят Восьмых Голодных Игр! — он хрипит в микрофон, а из-за этого голоса у меня идут мурашки. Из-за этого человека мы живём в страхе, - счастливых Вам Голодных Игр! И пусть удача всегда будет с вами! О каком счастье он может говорить? Правильно то, что Аннабель Ли разжигает пламя.
