Рукописи не горят

Утро четверга выдалось пасмурным, словно сам Петербург сочувствовал меланхоличному настроению Анны. Вестибюль дома был заставлен сундуками и дорожными кофрами. Слуги бесшумно сновали туда-сюда, закрепляя ремни и накрывая багаж чехлами, но общая атмосфера была непривычно тихой. Марья Алексеевна то и дело прикладывала кружевной платок к глазам, проверяя, всё ли уложено: теплые шали, наборы для письма, любимые книги дочерей. Пётр Михайлович стоял у окна, заложив руки за спину. Его суровый профиль казался еще более резким в сером утреннем свете. Он понимал, что с этого дня его девочки перестают принадлежать только ему. — Всё готово, маменька, — тихо произнесла Анна, спускаясь по лестнице. Она была в дорожном костюме строгого кроя, волосы аккуратно убраны под шляпку. Лиза шла следом, непривычно молчаливая. Она то и дело поправляла перчатки, оглядывая родной холл так, словно хотела навсегда запечатлеть в памяти каждую трещину на лепнине. — Дочки мои… — Марья Алексеевна прижала их к себе. — Служите верно, не забывайте о чести. И пишите… пишите каждый день! Дворец кажется близким, но письма — это единственное, что свяжет нас теперь. Пётр Михайлович подошел к дочерям и положил руки им на плечи. — Помните, что я сказал вам за ужином. Дисциплина — ваша броня. Но дом ваш здесь, и двери его всегда открыты, что бы ни случилось в тех золотых залах. Тяжелый стук дверного молотка заставил всех вздрогнуть. Дворецкий распахнул створки, впуская внутрь поток сырого воздуха и звон копыт. На пороге возник барон Корф. Он был при полном параде, в шинели, наброшенной на плечи. Владимир коротко кивнул хозяевам дома, и его взгляд мгновенно нашел Анну. В его лице не было вчерашней мягкости с террасы — снова холодный блеск металла и безупречная выправка. — Князь Пётр Михайлович, княгиня, — голос Владимира был ровным. — Экипажи поданы. Пора в путь. Время, отведенное Государыней, истекло. — Почему две кареты? — Лиза первой заметила, что за основным экипажем прислуга крепит сундуки ко второй, менее приметной карете. — Разве мы не едем вместе? Владимир обернулся. В его голосе послышалось сухое сожаление. — Таков приказ обер-гофмаршала, княжна. Вы распределены по разным ведомствам. Анна Петровна должна прибыть через Салтыковский подъезд, вы же — к принцессе Марии через Комендантский. Встречаться в общем экипаже перед въездом во дворец не полагается по этикету. Пальцы сестер сжались до белизны костяшек. Это было первое реальное проявление дворцового порядка. — Аня… — прошептала Лиза, и в её глазах впервые за утро блеснули слезы. — Прямо сейчас? Даже эти полчаса пути нам не оставили? Анна притянула сестру к себе. — Тише, Лизи. Мы будем под одной крышей, помнишь? Три пролета лестницы — это не расстояние для нас. Она отстранилась и перевела взгляд на Владимира. Барон стоял у дверцы кареты, ожидая её. — Я готова, барон, — произнесла Анна. Владимир подал ей руку. Когда она коснулась его перчатки, ей показалось, что холод металла его пуговиц проникает сквозь ткань платья. Дверцы захлопнулись почти одновременно. Стук колес прозвучал для Анны как похоронный звон по прежней жизни. Она оказалась в карете наедине с бароном Корфом, и от осознания этого факта сердце её испуганно пропустило удар. Подобная поездка была вопиющим, немыслимым нарушением светского этикета — незамужняя княжна в закрытом экипаже наедине с молодым мужчиной, без дуэньи или горничной. Любой случайный свидетель этой сцены мог навсегда погубить её репутацию еще до того, как она переступит порог дворца. Анна понимала это, но по жесткому, хищному профилю Владимира было ясно: он пошел на эту дерзость намеренно, пользуясь своим положением адъютанта, и чужие пересуды его не волновали. Пространство экипажа казалось слишком тесным, воздух — удушливо плотным. Анна упорно смотрела в окно на размытые серые улицы, избегая его тяжелого взора, но кожей чувствовала каждое его движение. Владимир демонстративно медленно стянул кожаную перчатку, его пальцы нервно сжали эфес шпаги. Ни одного слова не было произнесено за весь путь, но это безмолвие давило сильнее любого крика, превращаясь в невидимую черту, которую оба боялись переступить. Лиза в другом экипаже прижалась лбом к стеклу. «Ну уж нет, — она резко выпрямилась. — Если они думают, что разные государыни заставят меня опустить руки, они плохо знают Елизавету Долгорукую». В памяти всплыло лицо Михаила Репнина и его обещание. «Мы под одной крышей». Эти слова придавали сил. Когда лакей распахнул дверцу у Комендантского подъезда, Лиза вышла из экипажа с высоко поднятой головой. Она была одна, но в её походке была лишь решимость отвоевать своё право на счастье. Карета Анны остановилась у Салтыковского подъезда. Владимир первым вышел и подал ей руку. Когда она спрыгнула на землю, он не сразу отпустил её ладонь. — Мы на месте, Анна Петровна, — произнес он. — С этого момента ваши действия принадлежат Её Величеству. Помните, что я сказал вам на террасе. И… ничего не бойтесь. В сопровождении барона она миновала анфилады, пока они не остановились перед покоями императрицы. В приемной их ждала Наташа Репнина. — Анна! — Наташа порывисто обняла подругу. Владимир сухо кашлянул. — Наталия Александровна, передаю вам княжну Долгорукую. Моё поручение исполнено. Он бросил на Анну последний тяжелый взгляд и ушел, чеканя шаг. Наташа повела Анну в её покои — светлую гостиную с окнами на Неву. — Вот твой новый дом, Аня. Здесь золото часто скрывает холод, но я рядом. Через час выход к государыне на дневное чтение. Ты готова? — Готова, Наташа. Больше я не позволю себе слабости. На другом конце дворца Лиза оказалась в зале, наполненном смехом. Из группы девушек вышла фрейлина Ольга Казанцева. — А вот и наша новая звезда, — произнесла Ольга, окинув Лизу медленным, оценивающим взглядом. — Посмотрим, насколько хватит вашей «искренности» в наших коридорах. Стоявшие позади фрейлины мгновенно зашептались, пряча язвительные улыбки за раскрытыми веерами. По залу прошел едва уловимый, но ледяной холодок придворного пренебрежения. Лиза вздернула подбородок, встречая этот коллективный отпор прямой, негнущейся спиной. В комнату вошла принцесса Мария Гессен-Дармштадтская. — Елизавета! — принцесса направилась прямо к ней. — Как я рада. Идемте, я хочу показать вам свои книги. Лиза поймала на себе полный злости взгляд Ольги Казанцевой. Стало ясно: первый день принес Лизе серьезного врага. Вечером, когда Лиза возвращалась в свои покои, в одном из переходов её окликнул Михаил Репнин. — Михаил Александрович! Как вы здесь оказались? — Я же обещал, — Михаил взял её за руки. — Как ваш первый день? Я слышал, принцесса Мария от вас в восторге. Лиза горько усмехнулась: — Принцесса — ангел. Но её фрейлины… Боюсь, я уже успела нажить врагов. Ольга Казанцева смотрит на меня как на воровку. Михаил сочувственно сжал её пальцы и вытащил из-за обшлага записку. — Это от Анны Петровны. Наташа просила передать. У неё всё хорошо. Лиза бережно приняла листок и прижала его к груди. В этом огромном, бездушном каменном лабиринте эти торопливые чернильные строки казались ей единственным живым свидетельством их прежнего мира. Словно хрупкая рукопись, которую не способен уничтожить никакой дворцовый холод. — Лиза, — Михаил впервые назвал её по имени. — Нам нельзя здесь долго оставаться. Но знайте: каждый вечер я буду ждать здесь. Мы не одни в этом камне. Он быстро поцеловал её руку и исчез. Лиза постояла минуту, приходя в себя. Сердце её билось часто, но на этот раз от осознания того, что в этом огромном холодном дворце у неё теперь есть надежный союзник.

***

Первая неделя службы Анны при императрице проходила в строгом, почти монастырском ритме. Александра Фёдоровна ценила тишину и изящную словесность, поэтому послеполуденные часы в её малом кабинете всегда принадлежали чтению. В этот день Анна, облачённая в официальное фрейлинское платье глубокого синего цвета, сидела на низком табурете у ног государыни. В руках она держала томик французской поэзии. Её голос, мягкий и мелодичный, заполнял комнату, сплетаясь с солнечными лучами, пробивавшимися сквозь тяжёлые портьеры. Императрица полулежала на кушетке, прикрыв глаза, и, казалось, полностью погрузилась в ритм стихов. Анна как раз заканчивала строфу, когда тяжёлые двери кабинета бесшумно приоткрылись. Обер-камергер сделал знак, и в комнату вошёл Владимир. Он прибыл с докладом от Государя, но, переступив порог, замер. Увидев Анну в этой обстановке — покорную, тихую, принадлежащую теперь не дому Долгоруких и даже не самой себе, а императорскому двору, — Корф ощутил, как внутри него с новой силой закипает тот самый тёмный яд. Старое, мучительное чувство, которое он безуспешно пытался усмирить долгими прогулками и напускным безразличием, вспыхнуло ярким пламенем. Ему претило видеть, как она читает для другого человека, как она растрачивает свою нежность и голос на тех, кто купил её присутствие своим положением. Он не сводил с неё взгляда. В его глазах не было вчерашнего понимания — в них снова плескалось холодное пламя собственничества. Он смотрел на изгиб её шеи, на то, как её пальцы переворачивают страницу, и чувствовал дикое, почти неодолимое желание прервать эту идиллию, забрать её отсюда, спрятать от всех глаз мира. Императрица открыла глаза и слегка улыбнулась, заметив адъютанта. — Барон Корф, вы вовремя. Но боюсь, вы прервали нас на самом интересном месте. Княжна Анна обладает удивительным даром — её чтение заставляет забыть о суете мира. Владимир склонился в безупречном поклоне, но его лицо оставалось жестким, словно высеченным из гранита. — Прошу прощения у Вашего Величества, — произнес он, и его голос прозвучал как удар хлыста в тишине комнаты. — Мой долг не терпит отлагательств. Однако я согласен с Вашим Величеством: дар княжны Анны поистине... исключителен. Жаль только, что он требует столь почтенной аудитории, чтобы быть оцененным по достоинству. Анна вздрогнула. Она не видела его входа, но этот голос узнала бы из тысячи. Она медленно подняла на него глаза, и в её взгляде Владимир прочел не страх, а то самое горькое разочарование, которое заставило его сердце сжаться еще сильнее. Его напускное безразличие снова сменилось неприкрытой агрессией, и на этот раз стены дворца не могли скрыть этого напряжения. Александра Фёдоровна тонко чувствовала перемены в настроении окружающих. Она перевела взгляд с побледневшей Анны на застывшего в дверях адъютанта своего супруга. В её глазах промелькнул живой интерес. — Барон, вы выглядите так, будто принесли известие о начале новой войны, а не просто бумаги от Государя, — мягко, но с некоторой иронией заметила Императрица. — Неужели служба Его Величества настолько сурова, что лишает вас способности радоваться прекрасному слогу? Владимир еще раз склонил голову, стараясь вернуть себе самообладание. Каждое слово Государыни, превозносящее Анну, жгло его, словно раскаленное клеймо. Он ненавидел то, что теперь она была частью этого механизма, что её могли обсуждать, хвалить или критиковать как любую другую придворную ценность. — Служба Государю — это прежде всего ответственность, Ваше Величество, — ответил он, чеканя слова. — А ответственность редко оставляет место для праздных восторгов. Он подошел к столу, чтобы оставить документы. Когда он проходил мимо Анны, край его шинели задел её колено. Это мимолетное касание заставило его пальцы непроизвольно сжаться. Он видел, как она опустила глаза, и это смирение, которое так шло её новому статусу фрейлины, вызывало у него дикое, почти болезненное желание увидеть в ней вчерашнюю гордую Анну из Летнего сада. Ту, что смела ему перечить. — Княжна Анна Петровна, — произнес он, обращаясь к ней прямо в присутствии Императрицы. — Надеюсь, вы не забываете, что завтра утром Его Высочество Наследник устраивает смотр, на котором должны присутствовать дамы обоих дворов? Вам стоит подготовиться. Утренняя роса бывает коварна для... хрупких голосов. В этом совете не было заботы. Это был приказ, напоминание о его власти и о том, что даже здесь, под защитой Государыни, он найдет способ контролировать её жизнь. — Благодарю за предостережение, барон, — ответила Анна, подняв на него взгляд. В нем была та самая тихая сталь. — Я привыкла к утреннему воздуху ещё в Двугорском. И мой голос, уверяю вас, гораздо крепче, чем вам хотелось бы думать. Императрица едва заметно улыбнулась. Поединок этих двоих, развернувшийся прямо перед её глазами, обещал стать самой интересной интригой сезона. —Можете идти, барон, — отпустила его Александра Фёдоровна. —И передайте Государю, что его адъютант слишком серьезен для такого солнечного дня. Аннета, продолжайте. Мы остановились на сонете о вечной разлуке. Владимир вышел, но аромат лаванды, исходивший от Анны, преследовал его до самого кабинета Николая I. Он чувствовал, как его одержимость переходит черту. Он не просто хотел её видеть — он хотел, чтобы она видела только его. Как только Владимир покинул кабинет, в комнате на мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем каминных часов. Императрица внимательно посмотрела на Анну, но та уже вновь склонилась над книгой, хотя пальцы ее, сжимавшие переплет, заметно побелели. — Аннета, Вы кажетесь бледнее обычного, — негромко произнесла Александра Фёдоровна. —Барон Корф бывает излишне суров в своих суждениях, но не принимайте это близко к сердцу. Государь ценит его за прямоту, хотя порой она граничит с дерзостью. — Я привыкла к его тону, Ваше Величество, — ответила Анна, стараясь придать голосу ровность. — Мы выросли рядом, и барон всегда считал своим долгом указывать мне на мои несовершенства. Когда чтение было окончено, Анна вышла в приемную, где ее уже ждала Наташа. Заметив состояние подруги, Наталия Александровна сразу увела ее в их общие покои. — Я видела, как отсюда вылетел Владимир, — Наташа начала расшнуровывать Анне манжеты, помогая подготовиться к отдыху перед завтрашним днем. — Он выглядел так, будто готов вызвать на дуэль всё министерство двора. Опять он донимал тебя? — Он напомнил о завтрашнем смотре, — Анна устало опустилась в кресло. — Наташа, скажи мне, почему он не может просто оставить меня в покое? Здесь, во дворце, у него тысячи обязанностей, а он тратит время на то, чтобы следить за каждым моим вздохом. Наташа присела на край стола, серьезно глядя на подругу. — Потому что он Корф, Аня. Владимир не умеет отпускать. И завтрашний смотр... Наследник Александр Николаевич будет там, и он уже спрашивал Репнина о «прекрасной Долгорукой». Владимир это знает. Его изнурительное упрямство подогревается тем, что теперь ты — не просто девочка из поместья, а центр внимания высшего света. —Смотр... — Анна закрыла глаза. — Значит, мы снова будем все вместе. Лиза, Михаил, Андрей... и он. — И ты должна быть безупречна, — твердо добавила Наташа. — Наследник симпатизирует тебе, и это — твоя лучшая защита от придирок Владимира. Он не посмеет открыто преследовать ту, к кому благоволит будущий император. Анна лишь тяжело вздохнула. Она знала, что внимание Александра Николаевича для Корфа — как масло в огонь. Завтрашнее утро на плацу обещало стать не просто смотром войск, а новым витком их изнурительного противостояния. Смотр войск на Марсовом поле был величественным и пугающим зрелищем. Под холодным петербургским небом застыли тысячи гвардейцев; сталь штыков и золото эполет сливались в бесконечную блестящую реку. Ветер доносил запах ружейного масла и свежего сена, а мерный топот копыт заставлял землю под ногами дам дрожать. Анна стояла в свите Императрицы, стараясь не выказывать усталости. Тонкая вуаль ее шляпки слегка трепетала на ветру, а ладони, спрятанные в муфту, были ледяными. Неподалеку, среди адъютантов Наследника, она видела Михаила и Андрея, а чуть поодаль, рядом с самим Государем, замер Владимир. Он сидел на вороном коне, неподвижный, как памятник, но Анна кожей чувствовала, что его внимание не принадлежит парадным расчетам. Когда смотр подошел к концу, Наследник Александр Николаевич направил своего коня к павильону Государыни. Он выглядел воодушевленным — военные маневры всегда будоражили его кровь. — Матушка, — Наследник склонил голову в изящном приветствии, а затем его взгляд, полный живого интереса, остановился на Анне. — Княжна Анна Петровна! Надеюсь, утренний холод не слишком утомил вас? Петербургский плац — не самое уютное место для прекрасных дам, но ваше присутствие здесь делает его куда более терпимым. Анна присела в глубоком реверансе. — Благодарю за заботу, Ваше Высочество. Блеск ваших полков заставляет забыть о холоде. — У вас удивительный дар говорить правду так, будто это изысканный комплимент, — улыбнулся Александр Николаевич, спешиваясь. Он подошел ближе, откровенно любуясь ее спокойствием. — Я всё еще нахожусь под впечатлением от вашего пения во дворце. Михаил рассказывал мне, что вы также прекрасно знаете историю. Надеюсь, вы не откажете мне в прогулке по галерее на следующей неделе? Мне бы хотелось услышать ваше мнение о последних приобретениях для Эрмитажа. Владимир, находившийся в нескольких шагах позади Наследника, слышал каждое слово. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается от глухого, яростного протеста. Видеть, как Александр Николаевич — его будущий Государь — склоняется к Анне с той самой мягкой улыбкой, Владимира невыносимо злило. Это была непозволительная, легкая роскошь, которую сам барон никогда не мог себе разрешить. Он вцепился в поводья так, что конь под ним беспокойно переступил с ноги на ногу. Собственнический инстинкт Корфа шептал ему, что эта близость опасна. Не потому, что Наследник мог причинить ей вред, а потому, что он мог дать ей то, чего Владимир дать не смел или не умел — уважение и легкое, светлое восхищение. — Ваше Высочество, — раздался голос Владимира, сухой и резкий, как выстрел. Он сделал шаг вперед, нарушая неписаные правила этикета. — Государь просил напомнить, что через десять минут начинается совет. Время не ждет. Александр Николаевич обернулся, в его взгляде промелькнуло мимолетное недовольство. — Благодарю, барон. Я помню о своих обязанностях. Но не стоит быть столь суровым — пять минут беседы с княжной стоят целого часа на совете. Владимир ничего не ответил, лишь челюсти его сжались так, что на лице проступили желваки. Анна подняла на него глаза. В этом обмене взглядами было всё: его немая угроза и ее молчаливый вызов. Она видела, что Владимир на грани — и эта власть над его чувствами пугала ее не меньше, чем самообладание Наследника. Александр Николаевич улыбнулся Анне той теплой, открытой улыбкой, которую он берег для немногих. Его сердце уже принадлежало Марии, чье присутствие в свите он чувствовал за спиной, и эта защищенность позволяла ему быть с Анной подчеркнуто галантным, почти по-братски заботливым. — Княжна Анна Петровна, — произнес Наследник, понизив голос, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Принцесса Мария только сегодня утром призналась мне, что ваше общество и дружба с вашей сестрой стали для неё спасением в эти первые дни. Мы оба бесконечно признательны вам за это. Анна присела в реверансе, чувствуя искреннюю теплоту в словах будущего Государя. — Ваше Высочество, для нас с сестрой честь быть полезными принцессе. Она удивительный человек. — Согласен с вами, — глаза Александра на мгновение смягчились, когда он мельком взглянул в сторону Марии. — Именно поэтому мне бы хотелось, чтобы вы почаще бывали в нашем кругу. Надеюсь, Государыня отпустит вас завтра на вечер в Эрмитаже? Мы с Марией очень ждем вашего мнения о новой коллекции. Владимир, наблюдавший за этой сценой, чувствовал, как ярость, подпитанная бессилием, сдавливает ему горло. Он видел, что Александр смотрит на Анну без вожделения, с чистым уважением, и именно это приводило барона в бешенство. Он понимал: Наследник видит в Анне то, что сам Владимир годами пытался задавить — ее достоинство, ее свет, ее право быть равной. То, что Александр делил с Анной свои мысли о принцессе, делало их доверенными лицами, приближенными к самому сердцу власти. И Владимир, стоя в стороне, ощущал себя исключенным из этого круга. Его глухой эгоизм требовал, чтобы Анна была никем для всех, кроме него. — Ваше Высочество, — голос Корфа прозвучал подчеркнуто официально, разрезая их доверительный тон. — Государь уже направился к штабу. Протокол требует вашего присутствия. Александр Николаевич вздохнул, его лицо на мгновение приняло серьезное выражение. — Благодарю, барон. Мой долг — прежде всего. Он еще раз кивнул Анне и направился к своему коню. Владимир же задержался на долю секунды. Когда Наследник отошел на достаточное расстояние, Корф обернулся к Анне. Его глаза были холодными, но в самой глубине зрачков пульсировало что-то пугающее. — Поздравляю, Анна Петровна, — прошипел он так тихо, что слышала только она. — Стать доверенным лицом Наследника и его невесты — блестящий ход. Надеюсь, вы понимаете, что за такую близость к трону приходится платить отсутствием личной жизни. И я буду тем, кто напомнит вам об этом при каждой вашей встрече. После того как свита Наследника последовала за Государским кортежем, на плацу воцарилась суета разъезжающихся экипажей. Андрей, воспользовавшись моментом, отвел Владимира в сторону, к коновязям, где шум толпы не мог помешать их разговору. Лицо Долгорукого было непривычно жестким. Он сорвал перчатку и нервно ударил ею по ладони, глядя на друга, который всё еще буравил взглядом удаляющуюся карету Анны. — Владимир, — начал Андрей, стараясь говорить тихо, но в его голосе звенела сталь. — Я долго молчал. Я списывал твою резкость на кавказскую усталость, на твой характер, на старые детские обиды. Но то, что я увидел сейчас… Это было за гранью приличий. Ты едва не перебил Наследника, чтобы бросить колкость моей сестре. Корф медленно перевел взгляд на друга. Его лицо было бледным, а глаза — совершенно пустыми. — Я лишь напоминал Его Высочеству о регламенте, Андрей. Если ты видишь в этом что-то иное — это твои домыслы. — Не лги мне! — Андрей сделал шаг вперед. — Мы с тобой не первый год знакомы. Ты ведешь себя не как адъютант, а как ревнивый безумец. Анна — фрейлина Императрицы, она под защитой трона. Какое право ты имеешь запугивать её? Какое право имеешь диктовать ей, с кем говорить и как дышать? Владимир криво усмехнулся, и в этой улыбке было столько горечи, что Андрей невольно осекся. — Ты называешь это защитой, Андрей? А я называю это пропастью. Вы все радуетесь её успеху, но никто не видит, как этот успех её перемалывает. Голицын, Наследник, Императрица… завтра её заметит кто-то еще, и она окончательно станет собственностью этого проклятого двора! — А ты хочешь, чтобы она была твоей собственностью? — в лоб спросил Долгорукий. — Чтобы она принадлежала только твоему гневу и твоим капризам? Посмотри на себя, Владимир. Ты уничтожаешь её покой просто потому, что не можешь смириться с тем, что она больше тебе не подчиняется. Если ты не прекратишь это преследование, наша дружба закончится прямо здесь, на этом плацу. Я вызову тебя, Корф, клянусь честью, если еще раз увижу слезы в её глазах после разговора с тобой. Владимир долго молчал, вглядываясь в лицо человека, которого считал братом. Внутри него всё кричало от желания высказать ту темную, удушающую правду, которую он и сам боялся признать, но он лишь поправил эфес шпаги и холодно кивнул. — Я услышал тебя, Андрей. Но не надейся, что я отступлю. Я лучше буду её врагом, чем позволю ей стать очередной сломанной игрушкой в руках этого города. Он развернулся и ушел, оставив Андрея одного. Долгорукий смотрел ему вслед, понимая, что его слова не только не остудили пыл Владимира, а лишь подтвердили худшие опасения: Корф больше не владел собой, когда дело касалось Анны. После окончания смотра сестрам удалось выкроить несколько драгоценных минут в укромном уголке фрейлинского сада, прежде чем разный распорядок дворов снова разведет их. Лиза, всё еще разгоряченная свежим воздухом и суетой плаца, крепко обняла Анну. — Аня! Ты видела? Весь полк замер, когда Наследник подошел к тебе! — Лиза сияла, и в её глазах не было ни тени усталости. — Принцесса Мария потом только о тебе и спрашивала. Она сказала, что Александр Николаевич находит твой голос «целительным». Представляешь? Мы теперь не просто фрейлины, мы — доверенные лица! Анна слабо улыбнулась, поправляя сбившийся локон сестры, но её глаза оставались серьезными. — Лизи, ты всегда видишь только блеск. Но за этим блеском скрываются тени, которые становятся всё длиннее. Наследник добр, и его внимание к нам — большая честь, но ты видела Владимира? Лиза мгновенно посерьезнела, и её каноничная проницательность взяла верх над азартом. — Видела. Он выглядел так, будто готов взорваться прямо на глазах у Государя. Михаил сказал мне, что барон сегодня превзошел сам себя в угрюмости. Аня... что он наговорил тебе в этот раз? Я видела, как он шептал тебе что-то, когда Наследник отошел. — Он сказал, что я плачу за близость к трону отсутствием личной жизни, — тихо ответила Анна, глядя на свои руки. — И пообещал напоминать мне об этом при каждой встрече. Лиза, он не просто злится. Он… он словно поставил перед собой цель превратить мою службу в череду испытаний. Он ревнует меня к самой жизни, которую я пытаюсь здесь построить. Лиза возмущенно вскинула голову. — Как он смеет! Андрей должен знать об этом. Если Володя думает, что мундир адъютанта дает ему право на террор, он ошибается. Мы — Долгорукие, Аня! И если он хочет войны, он её получит. — Не надо, Лиза, — Анна остановила её жестом. — Андрей и так на пределе. Я видела, как они говорили у коновязей. Боюсь, их дружба висит на волоске. Я не хочу быть причиной их ссоры. Лиза обняла сестру, на этот раз тише и нежнее. — Ты слишком добра к нему, Аня. Даже сейчас ты думаешь о его дружбе с Андреем, а он думает только о том, как бы посильнее затянуть корсет на твоей воле. Но помни: ты не одна. Михаил на нашей стороне, Андрей тоже. И принцесса Мария… Я чувствую, что она станет нам настоящим другом. Мы выстоим, слышишь? Анна кивнула, прижимаясь к сестре. В этом огромном каменном дворце только тепло Лизы давало ей силы верить, что она сможет сохранить себя.