The back of the fangs

Дождь в Грим-Сити был той ещё сволочью. Он не заканчивался никогда. Он просто иногда делал вид, что перестал, чтобы ты вышел из метро без зонта, а потом обрушивался на тебя с новой силой, холодный и липкий, как поцелуй утопленника. Гермиона Грейнджер знала этот дождь в лицо. Окна морга выходили аккурат на кирпичную стену соседнего склада, и по ней постоянно текли грязные потёки. У неё в кабинете пахло не розами, конечно — пахло формалином, старой кофтой Бена, которую тот не стирал, кажется, со времён постройки этого здания, и едва уловимым, сладковатым духом разложения, к которому она привыкла так же, как другие привыкают к запаху выпечки из булочной напротив. — Грейнджер, ты сегодня вообще домой собираешься? — Бен заглянул в прозекторскую, держа в руке кружку с надписью «World's Best Dad», хотя детьми у него были только два жирных кота и коллекция пыльных кактусов. — У тебя вид, как у нашей клиентки из пятого бокса. И пахнет от тебя примерно так же. — Лучше, чем от твоей кружки, — буркнула Гермиона, не отрываясь от стола. На столе лежал Джонатан Бриггс. Ещё вчера он, судя по соцсетям, пил дешёвое пиво и орал на футбольный матч в пабе «Грязный Гарри». Сегодня он лежал на холодной нержавейке, а Гермиона аккуратно зашивала его грудную клетку обратно. Шов ложился ровный, почти изящный, хоть и сделанный толстой, похожей на леску, нитью. У неё был свой почерк в этом деле. Бен называл его «Стежок Грейнджер». Пафосно, но правда. Её беспокоило не то, как он умер. Умер он от того, что кто-то высосал из него кровь, как молочный коктейль через трубочку. Это было очевидно по состоянию внутренних органов. Её беспокоило то, что на теле не было ни единой, даже самой микроскопической, ранки. Ни укуса, ни пореза, ни следа от иглы. Ничего. Как будто кровь испарилась прямо сквозь стенки сосудов. Это было неправильно. Это было, говоря языком её сухих отчётов, «аномально». Она стянула перчатки, с хрустом вывернув их наизнанку, и бросила в ведро с жёлтым пакетом биологических отходов. К чёрту. В Грим-Сити вообще много чего было неправильного. Здесь бомжи пропадали чаще, чем автобусы опаздывали, а копы предпочитали списывать всё на наркотики и несчастные случаи. Город пожирал людей медленно и методично, словно старый удав. — Закрывай тут, — бросила она Бену, накидывая старую, но тёплую серую парку. — Завтра к обеду пришлют ещё одного «сердечника» из Ист-Энда. Готовь скальпели, будем снова играть в угадайку «от чего же он на самом деле сдох». Она толкнула тяжёлую дверь чёрного выхода и шагнула в мокрую пасть переулка. На улице пахло мокрой псиной и жареным луком из круглосуточной забегаловки за углом. Гермиона глубоко вдохнула этот смрад. Для неё это был запах свободы. Запах конца рабочего дня. Она и представить не могла, что идёт домой в последний раз. Что её привычный мир, построенный на логике, биологии и судебно-медицинской экспертизе, рухнет раньше, чем стрелки часов доберутся до полуночи.Что смерть, которую она так хорошо изучила изнутри, вдруг подмигнёт ей из темноты переулка и скажет: «Привет, подруга. Я пришла по твою душу». Но это будет позже. А пока она просто шла, натянув капюшон, и дождь барабанил по нему с тупым, монотонным упрямством города, который никогда не спит и никогда не прощает. *** Гермиона жила в районе, который риелторы называли «перспективным», а нормальные люди — «дырой». Окраина Грим-Сити, где кирпичные фабричные корпуса девятнадцатого века соседствовали с уродливыми бетонными коробками семидесятых. Фонари здесь горели через один, а те, что горели, делали это с явной неохотой, заливая мокрый асфальт болезненно-жёлтым светом. Она шла быстро, сунув руки в карманы и сжимая в правом связку ключей — старая привычка всех одиноких женщин в больших городах. Ключ между пальцев, остриём наружу. Жалкое оружие, но хоть что-то. Мысли её всё ещё крутились вокруг Джонатана Бриггса и его сморщенного, пустого сердца. Как такое возможно? Кровь не может просто уйти. Это противоречит законам физики, химии и всего, чему её учили в мединституте. Но труп не врал. Трупы вообще никогда не врут, этим они ей и нравились. Звук она услышала, когда свернула к своему дому. Вернее, не звук. Отсутствие звука. Городской шум — гул машин, шипение шин по воде, далёкий лай собак — вдруг сжался в одну точку, словно кто-то накрыл переулок звуконепроницаемым колпаком. Её шаги по лужам стали слишком громкими. Хлюп. Хлюп. Хлюп. Как часы. А потом раздался крик. Не женский. Мужской. Короткий, булькающий, оборванный на середине, словно человека заткнули мокрой тряпкой. Он донёсся из проёма между двумя заброшенными складами — чёрной щели, куда даже дневной свет не заглядывал. Инстинкты патологоанатома и жительницы дыры вступили в мгновенный клинч. Инстинкт жительницы дыры орал: «Беги, дура! Это не твоё дело!». Инстинкт патологоанатома, привыкший к виду вспоротых животов и проломленных черепов, холодно заметил: «Если побежишь, утром привезут ещё один труп. А ты могла бы услышать что-то важное». Гермиона выругалась сквозь зубы, вытащила телефон, включила фонарик и, прижимаясь спиной к мокрой кирпичной кладке, двинулась к щели. Свет телефона выхватывал из темноты куски граффити, груды битого кирпича и раздувшиеся от влаги мусорные пакеты. В нос ударил запах. Свежий, медный, ни с чем не сравнимый запах крови. Много крови. Она увидела их. Четыре или пять фигур. Они стояли кружком, низко пригнувшись, и издавали звуки, от которых у неё волосы на затылке встали дыбом. Это было не рычание, не хрип. Это было довольное, сытое урчание, какое издаёт большая кошка, дорвавшаяся до миски с парным мясом. Свет фонарика скользнул по их спинам — они были в рваной, грязной одежде, но двигались с неестественной, текучей грацией. У одного из них рука была погружена по локоть в грудную клетку человека, лежащего на земле. По асфальту растекалась чёрная в свете фонарика лужа. Гермиона подавила рвотный позыв. Она видела вскрытые тела. Но она не видела, как их вскрывают заживо. Один из них повернул голову. Лицо было человеческим, но каким-то смазанным, будто плоть пыталась сползти с костей. Глаза горели в отражённом свете телефона, как два уголька. И эти глаза смотрели прямо на неё. — Вот чёрт, — прошептала Гермиона. В следующую секунду переулок взорвался движением. Одна из фигур, та, что была меньше ростом и стояла чуть поодаль, вдруг метнулась к ней не пулей — быстрее. Гермиона не успела даже отшатнуться. Она почувствовала удар в плечо, от которого её развернуло и швырнуло спиной на гору мусора. Телефон вылетел из руки и погас, погрузив переулок в абсолютную, кромешную тьму. А потом тьма заговорила. Хриплым, надтреснутым голосом, полным животного голода и чего-то похожего на далёкий смех. — Смотрите-ка, ужин сам пришёл. И пахнет... химией. Ненавижу, когда еда пахнет химией. Гермиона попыталась встать, но ноги скользили по мокрой слизи мусора. Рука нащупала что-то твёрдое — обломок трубы. Она сжала его, готовая дорого продать свою жизнь, хотя умом понимала, что жить ей осталось от силы секунд десять. А потом всё кончилось. Быстрее, чем началось. Раздался звук, похожий на треск разрываемой влажной ткани, потом сдавленный визг, и вдруг — тишина. Тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая только стуком дождя по карнизам. И ещё чьим-то дыханием. Ровным, спокойным, но совершенно не человеческим. — Не шевелись, — раздался женский голос прямо у неё над ухом. Он был тихим, но звучал так, словно сталь провели по шёлку. — Если дёрнешься, они вернутся. Они чуют страх, как акулы чуют кровь. А у тебя его полные карманы. Гермиона замерла. В темноте она не видела лица говорившей, но чувствовала, как холодные, твёрдые, словно мрамор, пальцы сжимают её запястье. Не больно, но стальной хваткой. — Кто... — начала было Гермиона. — Тсс, — оборвал голос. В нём не было угрозы. Скорее, раздражённая усталость человека, который в сотый раз объясняет ребёнку, что нельзя совать пальцы в розетку. — Твои лёгкие работают, как кузнечные меха. Дыши тише, смертная. Иначе я оставлю тебя здесь. А здесь, поверь, через пять минут будет очень грязно. Гермиона замолчала. Она поняла три вещи. Первое: эти твари, убившие мужчину, были не людьми. Второе: та, что держала её сейчас за руку, тоже не была человеком, но она была другой. И третье, самое паршивое: она, Гермиона Грейнджер, судмедэксперт с двенадцатилетним стажем, вляпалась в такое дерьмо, рядом с которым её ежедневные вскрытия трупов казались детской игрой в песочнице. — Хорошо, — едва слышно выдохнула она. — Я дышу тихо. Хватка на запястье чуть ослабла. Гермионе показалось, что в темноте мелькнул силуэт — очень бледное лицо в обрамлении тёмных, тяжёлых волос. — Вот и умница, — произнёс голос, и в нём на миг проскользнула нотка почти человеческого одобрения. — А теперь держись крепче. Сейчас будет быстро и неприятно. Прежде чем Гермиона успела спросить, что будет, мир вокруг неё смазался в серую полосу. Желудок подпрыгнул к горлу, в ушах засвистел ветер, а мокрый асфальт переулка исчез, сменившись запахом вековой пыли, старого дерева и увядших роз. Она потеряла сознание раньше, чем почувствовала, как её тело опускают на что-то мягкое, похожее на бархат. Сознание возвращалось неохотно, кусками, словно рваная киноплёнка. Сначала вернулся запах. Пыль, воск, лаванда, что-то металлическое — как от старых доспехов в музее. И холод. В доме было промозгло, как в склепе, что для Гермионы, полжизни проведшей в морге, было почти родным ощущением. Она открыла глаза и увидела потолок. Высокий, лепной, с огромной хрустальной люстрой, которая не горела, а тускло мерцала в свете нескольких канделябров, расставленных по углам комнаты. Комната была огромной. Гермиона лежала на диване, обитом тёмно-зелёным бархатом, протёртым до блеска в тех местах, где его касались поколения чужих тел. Стены были завешаны старыми портретами в тяжёлых рамах. Люди на портретах — бледные, черноволосые, с надменными лицами — смотрели на неё так, словно она была тараканом, заползшим на их званый ужин. — Очнулась, — раздался всё тот же голос, что спас её в переулке. Гермиона повернула голову. В кресле у камина, который не горел, хотя в комнате было чертовски холодно, сидела женщина. Нет, не так. Женщина — слишком простое слово. Это было существо. На вид ей можно было дать и тридцать, и триста лет. Узкое, аристократическое лицо с острыми скулами, тёмные глаза, смотревшие на мир с выражением вечной, вселенской скуки, и волосы — чёрные, тяжёлые, волнами падающие на плечи. Одета она была в простую, но явно очень дорогую шёлковую блузу и узкие брюки. На пальцах поблескивали старинные кольца с чёрными камнями. Гермиона знала этот тип женщин. В морг таких привозили редко. Они умирали в своих постелях, в окружении слуг и дорогих безделушек, тихо и незаметно, как задувают свечу. Но эта явно умирать не собиралась. От неё исходило ощущение опасности, густое, как запах озона перед грозой. — Где я? — голос Гермионы прозвучал хрипло. — И кто вы? — Ты в доме Блэков, — ответила женщина, не меняя позы. — В его самой унылой и промозглой части. А я — Беллатрикс. Можешь не благодарить за спасение, я сделала это не ради твоих прекрасных глаз, а потому что ненавижу «диких». Они жрут посреди улицы, как бродячие псы, и плюют на Кодекс. Это вульгарно. — Беллатрикс? — Гермиона села, потирая виски. В голове гудело, будто она перебрала дешёвого виски. — Дикие? Кодекс? Вы о чём? И что это за твари были в переулке? Они разорвали человека голыми руками. Беллатрикс повела плечом. Это движение было полно такого пренебрежения, словно речь шла о сломанном ногте. — Эти твари, как ты изволила выразиться, — наши дальние родственники. Вампиры. Только в отличие от нас, благородных домов, они утратили не только человеческий облик, но и остатки мозгов. Обращённые из грязи, живущие в канализации. Мусор. Мы воюем с ними за территорию. И сегодня ты имела глупость влезть в эпицентр их кормёжки. Гермиона смотрела на неё, не мигая. Вампиры. Она, судмедэксперт, разрезавшая тысячи тел, вдруг поняла, что её профессиональный скептицизм дал трещину. Пустое сердце Джонатана Бриггса. Отсутствие ран. Кровь, исчезнувшая, словно её высосали невидимой соломинкой. Пазл складывался. Только картинка получалась безумная. — Вы хотите сказать, что вы — вампир? — медленно произнесла она. — И вы спасли меня... от других вампиров? — Сообразительная девочка, — в голосе Беллатрикс мелькнуло что-то похожее на удивление. — Жаль только, что сообразительность эта появилась после того, как ты сунула свой любопытный нос в чужие дела. Теперь у меня проблема. Ты видела их. И ты видела меня. А это уже нарушение Первого Пункта нашего драгоценного Кодекса. — И что теперь? — спросила Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Страх был, он скручивал желудок в узел, но профессиональная привычка держать лицо при виде самых жутких вещей сработала. — Вы меня убьёте? Беллатрикс улыбнулась. Это была нехорошая улыбка. В ней не было ни тепла, ни юмора. Только холодный блеск острых, слишком белых зубов. — Я думаю над этим, — сказала она честно. — Честно говоря, убить тебя — самый простой и чистый вариант. Или обратить. Сделать такой же, как мы. Будешь служить Дому Блэк, пушечным мясом на границе с дикими. Война, знаешь ли, требует ресурсов. У Гермионы внутри всё оборвалось. Не от угрозы смерти. К смерти она привыкла. А от перспективы стать такой же. Холодной. Бессмертной. Пьющей кровь. — Я не дам вам этого сделать, — тихо сказала она, сжимая кулаки. — Дашь, — отрезала Беллатрикс. — Ты смертная. Ты сделаешь всё, что я скажу. Вопрос только в форме. Церемониальной или... хм... более практичной. В этот момент дверь гостиной распахнулась, и в комнату вошла вторая женщина. Если Беллатрикс была зимней ночью — резкой, опасной, с морозным узором на стекле, то эта была поздней осенью. Мягкой, тихой, с серебристыми нитями в светлых волосах и взглядом, полным затаённой, усталой печали. На ней было длинное платье из тёмно-синего бархата, которое делало её кожу ещё более бледной и фарфоровой. Она была красива той красотой, которая не кричит, а шепчет о былом величии и нынешней скорби. — Белла, — её голос звучал как приглушённый звон колокольчика. — Прекрати. Она напугана. Ей холодно. И от неё пахнет... формальдегидом. Кто она? — Нарцисса, — Беллатрикс даже не обернулась. — Не лезь. Это моя добыча. Нарцисса подошла ближе, и Гермиона заметила, как она смотрит. Не с голодом, как Беллатрикс, и не с презрением, как портреты на стенах. Она смотрела на неё... с узнаванием. Словно видела не грязную, растрёпанную девушку в рваной парке, а кого-то другого. — Я пришла, потому что услышала шум и запах крови, — спокойно сказала Нарцисса, останавливаясь между сестрой и диваном. — И вижу, что ты опять решаешь судьбу человека, не спросив его имени. Это... варварство. — Это практичность, Цисси, — огрызнулась Беллатрикс. — Она видела диких. Она видела нас. Она — ходячее нарушение Маскарада. Либо она умрёт, либо станет одной из нас. Третьего не дано. Нарцисса перевела взгляд на Гермиону. И в этом взгляде промелькнуло что-то такое, от чего у Гермионы защипало в глазах. Давно забытое чувство. Материнская тревога. Забота. Нарцисса смотрела на неё так, как её собственная мать смотрела, когда Гермиона в детстве падала с велосипеда. — Сколько тебе лет, дитя? — спросила Нарцисса, и этот вопрос, такой простой, прозвучал в холодной, пыльной гостиной дома Блэк почти святотатством. — Двадцать девять, — ответила Гермиона. Нарцисса едва заметно вздохнула. Что-то дрогнуло в её лице. — Ровесница Драко, — прошептала она. Беллатрикс фыркнула. — О, только не начинай! — она резко встала с кресла, и воздух вокруг неё словно сгустился. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. «Она чья-то дочь», «она молода», «давай просто сотрём ей память». Цисси, память этим тварям не стирается! Они всё равно будут чувствовать, что что-то не так. Они возвращаются на место преступления. Это закон смертной натуры. — Тогда мы не будем стирать, — Нарцисса говорила тихо, но в её голосе появилась сталь, которой Гермиона не ожидала. — И убивать не будем. И обращать против воли — тоже. Мы спрячем её здесь. В комнате повисла тишина. Такая густая, что казалось, её можно резать ножом. Сёстры смотрели друг на друга, и между ними происходил безмолвный спор, полный вековой истории обид, любви и соперничества. — Ты хочешь оставить человека в особняке Блэк? — медленно, с расстановкой произнесла Беллатрикс. — Во время войны? Кормить её, поить, убирать за ней? Ты в своём уме, Цисси? — Я видела сегодня Драко, — вдруг сказала Нарцисса совсем другим, глухим голосом. — Он уезжал на восточный фронт. Попрощаться зашёл. Стоял в дверях, такой же молодой и глупый, как она. Я смотрела на него и думала: «Если он не вернётся, что останется от меня?». А потом я вошла сюда и увидела её. Такую же. Потерянную. Грязную. Напуганную. И я поняла, что если ты убьёшь её здесь и сейчас, я не смогу смотреть на тебя больше. Беллатрикс замерла. Её лицо на мгновение стало почти человеческим, растерянным. Она резко развернулась на каблуках и отошла к окну, за которым не было ничего, кроме чёрного прямоугольника ночи и струй дождя. — Чёрт бы тебя побрал, Цисси, — тихо сказала она, упираясь лбом в холодное стекло. — Вечно ты со своей сентиментальностью. Ладно. Пока — пусть живёт. Но я предупреждаю, — она повернула голову и уставилась на Гермиону своими чёрными, бездонными глазами. — Один неверный шаг, один звонок, одна попытка побега, и я лично выпью тебя досуха. Медленно. Со вкусом. Ты поняла? Гермиона сглотнула комок в горле и кивнула. Слова были не нужны. Всё и так было ясно. Она была пленницей в доме вампиров, и единственной её защитой была милость одной древней женщины, которая видела в ней не еду и не рекрута, а призрак своего ушедшего на войну сына. Нарцисса подошла к дивану и протянула Гермионе плед. Старый, шерстяной, пахнущий лавандой и пылью. — Согрейся, — сказала она мягко. — Я прикажу разжечь камин в твоей комнате. А завтра мы поговорим о том, кто ты такая и как вышло, что ты оказалась в том переулке. Идёт? Гермиона взяла плед. Пальцы у неё дрожали, но она заставила себя улыбнуться. Вышло криво, но искренне. — Идёт, — сказала она. Так Гермиона Грейнджер, судмедэксперт Грим-Сити, привыкшая к обществу мёртвых, стала гостьей в доме живых, которые были мертвы уже несколько столетий. И дождь за окном всё стучал и стучал, словно отсчитывая секунды до того момента, когда хрупкое перемирие рухнет.