The back of the fangs

Утро в особняке Блэк наступило, но никто об этом не догадался. Шторы здесь были задёрнуты так плотно, словно за ними скрывался не серый рассвет Грим-Сити, а врата в преисподнюю. Гермиона проснулась от холода, который пробирался под плед, кусал за пальцы ног и оседал инеем где-то в районе души. Она лежала, глядя в потолок с лепниной, и пыталась собрать мысли в кучу. Мысли собирались плохо. Голова была ватная, словно она вчера перебрала не самого качественного виски, а во рту стоял привкус железа и пыли. Она списала это на стресс. Ещё бы — вчера её едва не сожрали дикие вампиры в переулке, а потом объявили пленницей в доме двух древних аристократок с клыками. Кому угодно поплохеет. Она села на кровати — настоящей, огромной, с балдахином, который когда-то, наверное, был бордовым, а теперь выцвел до цвета запёкшейся крови. Комната, куда её вчера проводила Нарцисса, была обставлена с мрачной роскошью обедневшего рода. Тяжёлый комод красного дерева, потускневшее зеркало в серебряной раме, ковёр с прорехами, сквозь которые проглядывали холодные половицы. И запах. Повсюду этот запах — лаванда, воск, старая бумага и что-то ещё, едва уловимое, напоминающее о склепе. Гермиона встала, пошатываясь. В висках стучало. Она подошла к зеркалу и едва себя узнала. Лицо бледное, под глазами залегли тени, губы потрескались. Волосы — её вечная головная боль — свалялись в колтун, в котором застряли мелкие кусочки мусора из того проклятого переулка. Она попыталась расчесать их пальцами, но наткнулась на что-то твёрдое у основания затылка. — Чёрт, — пробормотала она, ощупывая корку запёкшейся крови. — Когда это я... Она потянула корку, но тут же зашипела от боли. Решила не трогать. Мало ли что. В морге она навидалась таких ран — люди часто не замечают их в шоке. Заживёт. Главное, чтобы заражения не было. Она машинально понюхала пальцы. Пахло кровью и чем-то ещё. Чем-то сладковатым, почти приторным. Она поморщилась и вытерла руку о подол рубашки, которую ей вчера дала Нарцисса — старая, мужская, пахнущая нафталином и прошлым веком. В дверь постучали. Даже не постучали — костяшки пальцев едва коснулись дерева, издав звук, похожий на шёпот. — Войдите, — сказала Гермиона, и голос её прозвучал хрипло, словно она всю ночь кричала. Дверь открылась, и вошла Нарцисса. Сегодня она была в длинном сером кардигане, который делал её похожей на призрак из викторианского романа. В руках она держала поднос с чашкой и маленьким чайником. — Доброе утро, — произнесла она своим тихим, мелодичным голосом. — Я подумала, тебе нужно выпить что-то тёплое. Здесь, увы, нет нормальной еды для людей. Только травы. Я заварила ромашку и мяту. Это поможет от стресса. Гермиона взяла чашку. Руки дрожали, и она едва не расплескала содержимое. Чай пах приятно — летом, полем, чем-то живым и настоящим посреди этого мавзолея. Она сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается по пищеводу. На мгновение стало легче. — Спасибо, — сказала она искренне. Нарцисса села на край кровати и внимательно посмотрела на неё. В её светлых, почти прозрачных глазах мелькнула тревога. — Ты плохо выглядишь, — заметила она. — Бледная. И... от тебя странно пахнет. — В морге всегда странно пахнет, — попыталась отшутиться Гермиона. — Я, наверное, провоняла формальдегидом насквозь. Это профессиональное. Нарцисса покачала головой. — Нет. Это другое. Сладкий запах. Как... как гниющие лепестки роз. Я чувствовала такое однажды, очень давно. Но, должно быть, мне кажется. Ты просто устала. Отдыхай. Она встала и направилась к двери, но на пороге обернулась. — Беллатрикс просила передать, что сегодня ты не должна выходить из комнаты. У нас... гости. Из Совета. Они не должны тебя видеть. Это опасно для всех. — Как скажете, — кивнула Гермиона. Когда дверь закрылась, она снова откинулась на подушки. Гости из Совета. Совет вампиров. Звучало как название дешёвого фильма ужасов, который крутят по ночному кабельному. Но здесь это было реальностью. Она закрыла глаза и сама не заметила, как провалилась в тяжёлый, липкий сон без сновидений. День прошёл, как в тумане. Гермиона то просыпалась, то снова засыпала, теряя счёт времени. В комнате царил вечный полумрак, и только тонкая полоска света из-под двери указывала на то, что где-то там, снаружи, ещё существует мир. Пару раз заходила Нарцисса, меняла остывший чай на горячий, трогала её лоб прохладной ладонью и хмурилась. — У тебя жар, — сказала она ближе к вечеру. — Но это нормально. Организм борется со стрессом. Ты сильная. Гермиона не чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя так, словно её внутренности медленно заворачивали в мокрую вату. Каждое движение отдавалось болью в мышцах, а затылок горел огнём. Она снова потрогала корку на голове. Та стала больше и, кажется, горячее. Под пальцами чувствовалась пульсация. Ближе к полуночи всё стало совсем плохо. Она проснулась от того, что её трясло. Не просто озноб — крупная, судорожная дрожь, от которой стучали зубы и хрустели суставы. Одеяло промокло от пота насквозь, хотя в комнате было всё так же холодно. Гермиона попыталась сесть, но мир перед глазами поплыл, стены комнаты изогнулись, словно отражение в кривом зеркале, и она рухнула обратно на подушки, ударившись затылком о спинку кровати. Боль прострелила от шеи до поясницы. Белая, ослепительная, как вспышка магния. Она закричала, но из горла вырвался только сдавленный хрип. А потом её вырвало. Прямо на пол, на старый ковёр с прорехами. Желчью и тем травяным чаем, который она пила днём. — Чёрт... — прошептала она, вытирая рот дрожащей рукой. — Чёрт, чёрт, чёрт... В глазах темнело. Она попыталась встать, чтобы дойти до двери, позвать на помощь, но ноги не слушались. Они были как чужие — ватные, непослушные, налитые свинцом. Гермиона сползла с кровати на пол и поползла к двери, цепляясь пальцами за ворс ковра. Каждый дюйм давался с трудом. В голове стучала одна мысль, профессиональная, холодная, словно кто-то другой диктовал ей диагноз: «Сепсис. Заражение крови. Если не оказать помощь в ближайшие часы — полиорганная недостаточность и смерть». Она не дошла. Руки подкосились, и она уткнулась лбом в пыльные половицы, чувствуя, как сознание ускользает, словно песок сквозь пальцы. Последнее, что она услышала, был звук открывающейся двери и сдавленный вскрик Нарциссы. А потом наступила тьма. Не та спокойная тьма сна, а горячечная, алая, пульсирующая в такт сердцу, которое билось всё медленнее и медленнее.

***

— Белла! Белла, проснись, чёрт тебя подери! Нарцисса кричала. Это было настолько нехарактерно для неё, что Беллатрикс, дремавшая в кресле в библиотеке с томиком Бодлера на коленях, вскочила раньше, чем осознала, что происходит. Она возникла в коридоре быстрее, чем человеческий глаз мог бы уловить — размытая тень, сотканная из тьмы и ярости. — Что? — рявкнула она, врываясь в комнату Гермионы. — Что случилось? Совет ушёл час назад, я только-только... Она осеклась. Увидела Гермиону, лежащую на полу в луже собственной рвоты. Увидела её лицо — белое, как мел, с заострившимися чертами и синевой вокруг губ. Увидела, как Нарцисса, стоя на коленях, пытается нащупать пульс на её шее. — Она умирает, — голос Нарциссы дрожал. — Я думала, это просто стресс. Думала, пройдёт. А она... посмотри на неё! Беллатрикс присела на корточки рядом с телом. Её ноздри раздулись, втягивая воздух. Запах ударил в нос — резкий, сладковатый, тошнотворный. Запах гниющей плоти, смешанный с чем-то ещё. С чем-то знакомым и отвратительным до дрожи. — Дикие, — прошипела она, отшатываясь. — От неё пахнет дикими. — Что? — Нарцисса подняла на неё испуганные глаза. Беллатрикс, преодолевая брезгливость, схватила Гермиону за плечи и перевернула на живот. Запустила пальцы в её спутанные волосы, раздвигая пряди, и замерла. Рана была небольшая. Всего пара дюймов в длину, чуть выше линии роста волос. Но выглядела она чудовищно. Края разошлись, обнажая воспалённую, багрово-чёрную плоть. Из раны сочился гной с прожилками крови, густой и липкий, как смола. А вокруг раны кожа приобрела неестественный серовато-зелёный оттенок, который расходился вниз по шее тонкими, едва заметными нитями, словно корни ядовитого растения. — Вот же дрянь, — выдохнула Беллатрикс. — Это не просто заражение. Это их слюна. Когда её швырнули на ту кучу мусора, там был обломок, который до этого касался их пасти. Яд диких. Медленный, но верный. Убивает смертного за двое-трое суток. Нарцисса прижала ладонь ко рту. В её глазах стояли слёзы — густые, тёмные, как старая кровь. Вампиры не плачут водой. Они плачут тем, что у них внутри. — Мы должны что-то сделать, — прошептала она. — Белла, мы должны. — Должны? — Беллатрикс резко выпрямилась. Её лицо исказилось гримасой злости. — Мы ничего ей не должны! Она — смертная. Ошибка. Твоя ошибка, Цисси. Ты настояла, чтобы она жила. Теперь пожинай плоды. Пусть умирает. Так даже проще. Совет ничего не узнает. Мы сбросим тело в реку, и дело с концом. — Нет, — Нарцисса встала. Теперь они стояли друг напротив друга — две сестры, две вечности, два полюса одного проклятого рода. — Я не позволю. — Не позволишь? — Беллатрикс рассмеялась. Смех был резким, лающим, похожим на карканье вороны. — Ты забываешься, сестрица. Кто здесь старшая? Кто глава клана Блэк? Я! И я говорю: она умрёт. Это милосердно. Быстрее, чем от яда. — Милосердно? — Нарцисса шагнула вперёд. Её обычно мягкий голос зазвенел сталью. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Ты смотрела на неё? Ей двадцать девять, Белла. Двадцать девять. Она даже не начала жить. А ты хочешь выбросить её, как мусор. Как ты выбросила Андромеду? Имя упало в тишину комнаты, как камень в стоячую воду. Беллатрикс замерла. Её лицо превратилось в маску. Ни гнева, ни боли — ничего. Только ледяная, мёртвая пустота. — Не смей, — произнесла она едва слышно. — Не смей произносить это имя. — А что, больно? — Нарцисса не отступала. — Больно вспоминать, как ты отреклась от неё? Как вышвырнула её из дома только потому, что она полюбила смертного? А теперь ты хочешь сделать то же самое. Снова. Только на этот раз не просто выгнать. Убить. Ты хоть понимаешь, что после этого от тебя останется? Ты и так уже почти не человек, Белла. А станешь совсем чудовищем. Беллатрикс молчала. В висках стучало. Где-то глубоко внутри, под слоями вековой брони, что-то шевельнулось. Воспоминание. Андромеда. Младшая сестра. Её глаза, полные слёз, когда она стояла на пороге с маленьким чемоданом. И она, Беллатрикс, захлопнувшая дверь перед её носом. С тех пор прошло больше века, но эта дверь до сих пор хлопала в её кошмарах. — Что ты предлагаешь? — спросила она глухо. — Противоядия от яда диких не существует. Мы обе это знаем. Она умрёт в любом случае. — Существует, — тихо сказала Нарцисса. — Ты знаешь, что существует. Кровь. Наша кровь. Кровь чистокровного вампира. Она сожжёт яд, очистит тело, затянет рану. Она спасёт её. Беллатрикс отшатнулась, словно получила пощёчину. — Ты спятила, — прошептала она. — Ты хочешь, чтобы я дала ей свою кровь? Создать Нерушимую Связь? Привязать себя к смертной до конца её жалкой, короткой жизни? Чувствовать всё, что чувствует она? Её боль, её страх, её... сны? Ты хоть понимаешь, о чём просишь? — Понимаю, — кивнула Нарцисса. — Лучше, чем ты думаешь. Я понимаю, что это ловушка. Но ловушка вдвоём лучше, чем могила в одиночку, Белла. Я не хочу, чтобы она умирала. И не хочу, чтобы ты окончательно потеряла себя. Может быть, чувствовать что-то человеческое — это именно то, что тебе нужно. Беллатрикс смотрела на сестру, и в её груди боролись два чувства. Ярость — дикая, обжигающая, требующая выплеснуться, разорвать, уничтожить. И что-то другое. Что-то маленькое, жалкое, почти забытое. Что-то похожее на надежду. — Я буду ненавидеть тебя за это, — сказала она наконец. — Каждый день. Каждую минуту. До скончания веков. — Я знаю, — Нарцисса улыбнулась грустной, усталой улыбкой. — Я готова. Они перенесли Гермиону на кровать. Нарцисса зажгла свечи — не для мистики, а просто потому, что электрический свет в этом крыле особняка был тусклым и мертвенным, а для того, что предстояло сделать, нужен был живой, трепещущий огонь. Беллатрикс стояла у изножья кровати, скрестив руки на груди, и смотрела на умирающую девушку с выражением холодной ненависти. Гермиона металась в горячке. Её губы что-то шептали — обрывки фраз, имена, которых сёстры не знали. «Гарри... нет... не трогайте его... Рон, беги...» Её лицо было мокрым от пота, дыхание — частым и поверхностным, словно загнанный зверёк бился в грудной клетке. — Начинай, — сказала Нарцисса, протягивая сестре нож. Это был старый ритуальный клинок. Серебряное лезвие с чернью, рукоять из потемневшей кости. Им не пользовались уже несколько десятилетий, с тех пор как умер последний патриарх рода Блэк. Беллатрикс взяла его, и металл холодил пальцы даже сквозь её вампирскую кожу. — Если она умрёт во время ритуала, — произнесла она, — я тебя предупреждаю, Цисси. Я не стану её оплакивать. — Она не умрёт, — ответила Нарцисса. — Она сильная. Я чувствую. Беллатрикс закатала рукав блузы, обнажая предплечье. Кожа была безупречной — бледный мрамор с голубоватыми прожилками вен. Она приставила лезвие к запястью, туда, где пульсировала самая крупная вена, и одним резким движением сделала надрез. Кровь вампира не похожа на человеческую. Она гуще, темнее, почти чёрная в свете свечей, и пахнет не железом, а чем-то древним — озоном, старой землёй, увядшими цветами. Она потекла медленно, лениво, словно нехотя покидая тело. Беллатрикс поднесла запястье к губам Гермионы. Нарцисса приподняла голову девушки, разжала ей челюсти. Это было трудно — мышцы свело судорогой. Но когда первая капля упала на язык Гермионы, произошло то, чего никто не ожидал. Тело девушки выгнулось дугой. Это было не движение. Это был спазм такой силы, что кровать заскрипела, а свечи мигнули, словно от порыва ветра. Гермиона закричала. Громко, пронзительно, нечеловечески. Её глаза распахнулись, но в них не было сознания — только белая, раскалённая боль. Рана на затылке вдруг начала затягиваться прямо на глазах, с влажным, чавкающим звуком, который заставил даже Беллатрикс поморщиться. Края раны сходились, стягивались, гной и отмершая плоть выталкивались наружу, сменяясь новой, розовой кожей. — Держи её! — крикнула Нарцисса. Но держать было не нужно. Судорога прошла так же внезапно, как началась. Гермиона обмякла на подушках, дыхание выровнялось, на щеках проступил слабый румянец. Она была жива. Спасена. А потом это случилось. Беллатрикс почувствовала это как удар под дых. Не физический. Ментальный. В её сознание, выстроенное веками, как неприступная крепость, вдруг ворвался чужой поток. Страх. Сначала просто страх — животный, липкий, первобытный. Так боится загнанный в угол зверь. А потом — боль. Не своя. Чужая. Воспоминание о том, как рвут на части друзей. Как умирает рыжий парень с веснушками. Как падает на асфальт черноволосый юноша в очках. Беллатрикс схватилась за голову и застонала. Это было невыносимо. Хуже, чем солнечный свет. Хуже, чем голод. Чужое сознание врезалось в её собственное, как осколок стекла, и пульсировало там в такт чужому сердцебиению. — Что ты наделала... — прохрипела она, глядя на Нарциссу. — Ты... ты привязала меня к ней. Я чувствую её. Каждую грёбаную клетку её грёбаного тела. Её сердце. Оно стучит у меня в голове! Нарцисса смотрела на неё с сочувствием, но без раскаяния. — Так должно было быть. Только так она могла выжить. — Выжить? — Беллатрикс расхохоталась истерическим, безумным смехом. — Ты хоть понимаешь, что теперь я тоже в ловушке? Если она умрёт, я почувствую это. Если ей будет больно, я почувствую это. Если она испугается, я... Господи, Цисси, она боится постоянно! Она живёт в страхе! Каждый день! Как вы, смертные, вообще существуете с таким грузом?! Она замолчала, тяжело дыша. А потом почувствовала кое-что ещё. Сквозь страх и боль пробивалось что-то другое. Что-то твёрдое. Несгибаемое. Стержень. Гермиона боялась — да. Но она не сдавалась. Даже сейчас, в бессознательном состоянии, её разум боролся. Цеплялся за жизнь зубами и когтями. И это вызывало у Беллатрикс странное, почти забытое чувство. Уважение. Она ненавидела это чувство. Ненавидела его так же сильно, как и всё остальное в этой ситуации. Но оно было. Маленькое, колючее, неистребимое. — Я убью тебя, Цисси, — прошептала она беззлобно. — Когда-нибудь. Когда всё это закончится. Я убью тебя за это. — Конечно, дорогая, — Нарцисса погладила её по плечу. — А пока — живи. И дай жить ей.

***

Гермиона открыла глаза через несколько часов. Первое, что она почувствовала, была тишина. Не обычная тишина пустой комнаты, а какая-то другая, глубокая, наполненная звуками, которых она раньше не слышала. Она слышала, как скребутся мыши где-то в подвале тремя этажами ниже. Слышала, как дождь барабанит по крыше, и каждая капля звучала как отдельный музыкальный инструмент. Слышала, как бьётся её собственное сердце — гулко, ровно, сильно. И ещё она слышала запахи. Мир вдруг обрёл запаховую карту. Пыль на шторах пахла временем. Свечи пахли воском и огнём. Её собственная кожа пахла мылом и страхом. А где-то рядом, за стеной, пульсировал ещё один запах — резкий, как озон перед грозой, и тёмный, как старая кровь. Запах Беллатрикс. Она села на кровати. Голова не кружилась. Тело не болело. Наоборот — она чувствовала себя отдохнувшей, полной сил, словно проспала неделю. Она поднесла руку к затылку и нащупала гладкую, здоровую кожу. Никакой раны. Никакой корки. Ничего. — Какого чёрта? — прошептала она. Дверь открылась. Вошла Нарцисса. Увидев, что Гермиона сидит, она улыбнулась — впервые по-настоящему, тепло, почти по-человечески. — Ты очнулась. Слава богам. — Что со мной было? — спросила Гермиона. — Я помню, как ползла к двери, а потом... пустота. И сон. Странный сон. Мне снилось, что я горю, но не сгораю. И ещё... мне снилась она. Беллатрикс. Она стояла надо мной и плакала чёрными слезами. Нарцисса промолчала. Только глаза её на мгновение блеснули. — Ты была больна. Очень больна. Мы... вылечили тебя. Не спрашивай как. Просто знай, что теперь ты в безопасности. И ещё знай, что теперь ты связана с этим домом сильнее, чем можешь себе представить. Гермиона хотела спросить, что это значит, но в этот момент за стеной что-то разбилось. Звук был резкий, злой. А потом она почувствовала это — волну гнева, такую сильную, что её затошнило. Гнев был не её. Он шёл оттуда, из-за стены. От Беллатрикс. — Она злится, — сказала Гермиона, сама не понимая, откуда это знает. — На меня. На вас. На весь мир. Ей... ей очень больно. Всегда было больно. С самого начала. Нарцисса прикрыла глаза. — Да. Так и есть. Добро пожаловать в семью, Гермиона Грейнджер. Теперь ты одна из нас. Нравится тебе это или нет. Где-то в глубине особняка Беллатрикс Блэк стояла у разбитого зеркала и смотрела на своё отражение в осколках. В её голове стучало чужое сердце. В её сознании пульсировал чужой страх. Но под этим страхом она чувствовала то, чего не ожидала. Сталь. Упрямство. Жажду жить. — Ну здравствуй, смертная, — прошептала она своему отражению. — Похоже, нам с тобой придётся научиться сосуществовать. Но я тебя предупреждаю. Я сломаю тебя. Или ты сломаешь меня. Третьего не дано. За окном занимался серый, дождливый рассвет Грим-Сити. Города, который никогда не спит и никогда не прощает. И две женщины — одна мёртвая уже два столетия, другая едва не умершая вчера — впервые дышали в унисон, связанные кровью, ненавистью и чем-то ещё, чему пока не было названия.