The back of the fangs

Гермиона стояла в холле, застёгивая старую кожаную куртку, которую нашла в одном из шкафов. Куртка пахла пылью, временем и кем-то чужим — мужчиной, судя по крою. Возможно, Люциусом. Возможно, кем-то ещё из бесчисленных Блэков, чьи вещи хранились в этом доме, как в музее смерти. Она застегнула молнию до самого горла и посмотрела на своё отражение в потускневшем зеркале. Оттуда смотрела незнакомка. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с волосами, которые она даже не пыталась расчесать. Но в глазах горел странный огонь. Решимость. Или безумие. Она сама не знала. — Ты выглядишь как покойница, — раздался голос за спиной. Гермиона обернулась. Беллатрикс стояла в дверях гостиной, скрестив руки на груди. На ней был длинный чёрный плащ, который делал её похожей на персонажа готического романа, и высокие ботинки на шнуровке. Волосы она собрала в тугой хвост, открывая острые скулы и бледную шею. В тусклом свете холла она выглядела как хищник, готовый к охоте. Что, впрочем, и было правдой. — Спасибо за комплимент, — сухо ответила Гермиона. — Ты тоже не модель с обложки. Беллатрикс хмыкнула. Это был не смех — скорее, короткий выдох, который мог означать что угодно. — По крайней мере, у меня есть оправдание. Я мертва уже два столетия. А ты... ты просто не следишь за собой. Это печально. Даже для смертной. — Я провела последние несколько дней в доме, полном вампиров, один из которых меня ненавидит, а второй смотрит на меня как на замену сыну. Прости, если у меня не было времени на спа-процедуры. Беллатрикс прищурилась. В её глазах мелькнуло что-то — не одобрение, но, возможно, интерес. — Язвишь? Это хорошо. По крайней мере, у тебя есть характер. Я боялась, что ты будешь хныкать всю дорогу. — Я не хнычу, — отрезала Гермиона. — Я судмедэксперт. Я видела вещи похуже, чем ночная охота с вампиром. — Правда? — Беллатрикс шагнула ближе. Теперь они стояли совсем рядом, и Гермиона чувствовала запах озона и старой крови. — Ты видела, как разрывают глотку оленю и пьют его кровь, пока он ещё дёргается? Ты видела, как жизнь уходит из глаз, медленно, капля за каплей? Ты чувствовала вкус тёплой крови на языке? Гермиона сглотнула, но не отступила. — Нет. Но я видела, как выглядят внутренности человека, которого переехал грузовик. Я держала в руках сердце, которое остановилось от страха. Я зашивала тела, из которых вытекло всё, что может вытечь. Я не боюсь крови, Беллатрикс. И не боюсь смерти. Я с ней на «ты». Беллатрикс смотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом уголок её губ дрогнул — не улыбка, но что-то близкое. — Посмотрим, — сказала она. — Посмотрим, что ты запоешь через час. Она развернулась и направилась к выходу. Гермиона пошла за ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а связь пульсирует тревогой и предвкушением. Беллатрикс ждала, что она сломается. Ждала, что она не выдержит. И Гермиона поклялась себе: она не доставит ей такого удовольствия. Машина была старая, чёрная, с кожаным салоном, который пах так же, как весь особняк Блэк — пылью, временем и увядшими цветами. Беллатрикс вела молча, одной рукой держа руль, другой постукивая пальцами по приборной панели. Ритм был нервный, рваный, как её эмоции через связь. Гермиона сидела на пассажирском сиденье и смотрела в окно. Грим-Сити уплывал назад — серые коробки домов, мокрые улицы, редкие прохожие, прячущиеся под зонтами. Постепенно город сменялся пригородами, пригороды — редкими лесами. Дождь не прекращался, стучал по крыше машины, создавая монотонный, гипнотический ритм. — Куда мы едем? — спросила Гермиона, когда молчание стало невыносимым. — В заповедник, — ответила Беллатрикс, не поворачивая головы. — Там водятся олени. Много оленей. И нет людей. Идеальное место для охоты. — И часто вы туда ездите? — Достаточно часто, чтобы не сдохнуть от голода. Животная кровь не насыщает так, как человеческая. Приходится охотиться чаще. Раз в несколько дней. Иногда каждый день, если голод сильный. Гермиона кивнула, хотя Беллатрикс не смотрела на неё. Она чувствовала через связь, что вампирша говорит правду. Голод был постоянным фоном, как шум холодильника в пустой квартире. К нему привыкаешь, но он никуда не уходит. — А что будет, если вы не будете охотиться? — спросила она. — Совсем перестанете пить кровь? Беллатрикс фыркнула. — Тогда я умру. По-настоящему. Не сразу, конечно. Сначала ослабею. Потом потеряю контроль. Потом начну бросаться на всё, что движется. А потом... либо меня убьют, либо я превращусь в дикую. Третьего не дано. Она сказала это буднично, как о погоде. Но Гермиона чувствовала через связь, что за этим спокойствием скрывается страх. Древний, глубокий, въевшийся в самую суть её существа. Страх потерять себя. Страх стать тем, кого она презирает. Машина свернула на грунтовую дорогу, скрытую между деревьями. Ветки царапали бока автомобиля, создавая звук, похожий на скрежет ногтей по стеклу. Темнота сгущалась. Фары выхватывали из мрака стволы деревьев, мокрые от дождя, и густой подлесок. — Приехали, — объявила Беллатрикс, глуша мотор. Она вышла из машины, и Гермиона последовала за ней. Воздух в лесу был другим — холодным, влажным, полным запахов. Прелой листвы, мха, сырой земли. И ещё чего-то. Чего-то живого. Гермиона чувствовала это через связь — Беллатрикс принюхивалась, как хищник, сканируя лес на присутствие добычи. — Там, — сказала она, указывая куда-то в темноту. — Стадо. Пасутся у ручья. Пойдём. И постарайся не шуметь. Если спугнёшь мне ужин, я буду очень, очень недовольна. Она двинулась вперёд, и Гермиона пошла за ней, стараясь ступать как можно тише. Ветки хрустели под ногами, мокрая трава хлестала по джинсам. Через несколько минут они вышли к небольшой поляне, залитой лунным светом. И там, у ручья, действительно паслись олени. Их было пятеро. Крупные, грациозные, с ветвистыми рогами, которые казались чёрными в лунном свете. Они не подозревали об опасности — щипали траву, пили воду, иногда поднимали головы и принюхивались, но ветер дул в сторону Гермионы и Беллатрикс, унося их запах. — Смотри, — прошептала Беллатрикс. — Смотри и учись. Она сбросила плащ и осталась в облегающей чёрной водолазке и узких брюках. Её движения были текучими, почти нечеловеческими. Она пригнулась, и Гермиона почувствовала через связь, как в ней просыпается хищник. Голод усилился, стал острым, требовательным. Мышцы напряглись, готовые к броску. А потом Беллатрикс исчезла. Не в прямом смысле. Она просто сорвалась с места с такой скоростью, что человеческий глаз не мог уследить. Гермиона увидела только размытую тень, метнувшуюся через поляну, и услышала короткий, оборванный крик оленя. Когда она снова смогла сфокусировать взгляд, Беллатрикс уже была там. Она стояла над телом самого крупного оленя, который бился в конвульсиях на мокрой траве. Её рука была погружена в его горло — не просто укус, а глубокий разрыв, из которого хлестала кровь. Чёрная в лунном свете, густая, дымящаяся на холодном воздухе. Беллатрикс наклонилась и припала губами к ране. Гермиона смотрела, не в силах отвести взгляд. Это было... завораживающе. И отвратительно. И прекрасно в своей первобытной жестокости. Беллатрикс пила, и её горло двигалось в такт глоткам. Кровь текла по её подбородку, капала на водолазку, на траву, смешиваясь с дождевой водой. Олень дёргался всё слабее, его глаза закатились, из груди вырывался хрип. А она всё пила и пила, словно не могла остановиться. Связь пульсировала. Гермиона чувствовала, что испытывает Беллатрикс. Не удовольствие — нечто большее. Экстаз. Облегчение. Насыщение. Как человек, умирающий от жажды, наконец-то дорвавшийся до воды. Это было... опьяняюще. Даже через связь. У Гермионы закружилась голова, она прислонилась к дереву, чтобы не упасть. Олень перестал дышать. Беллатрикс оторвалась от раны и выпрямилась. Её лицо было залито кровью, глаза горели в темноте, как два угля. Она посмотрела на Гермиону, и в этом взгляде было что-то дикое, первобытное, нечеловеческое. — Ну как? — спросила она, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Всё ещё на «ты» со смертью? Гермиона сглотнула. Её тошнило. Но она заставила себя ответить ровным голосом: — Да. Я просто раньше видела её с другой стороны. С вашей — интереснее. Беллатрикс усмехнулась. Кровь на её зубах блеснула в лунном свете. — Ты либо очень смелая, либо очень глупая. Я пока не решила, что именно. — Может, и то, и другое, — ответила Гермиона. Беллатрикс присела на корточки рядом с телом оленя и жестом подозвала Гермиону. — Иди сюда. Раз уж ты судмедэксперт, посмотрим, насколько ты хороша. Гермиона подошла, стараясь не смотреть на лужу крови, растекающуюся по траве. Беллатрикс запустила руку в рану на шее оленя и одним резким движением разорвала её дальше, обнажая трахею, пищевод и крупные сосуды. — Смотри, — сказала она тоном лектора. — Вот здесь проходит сонная артерия. Если рвать здесь, кровь идёт быстрее, но животное умирает почти мгновенно. А если здесь, — она указала на яремную вену, — кровь течёт медленнее, зато её больше. Можно пить дольше. Я предпочитаю артерию. Быстро, чисто, эффективно. Терпеть не могу, когда добыча мучается. Гермиона смотрела на анатомию, которую знала по учебникам и сотням вскрытий. Только теперь она видела её не на холодном столе в морге, а здесь, в лесу, на ещё тёплом теле, из которого только что пили кровь. — Вы хорошо знаете анатомию, — заметила она. — Пришлось выучить, — пожала плечами Беллатрикс. — Когда живёшь два столетия и питаешься кровью, волей-неволей становишься экспертом по сосудистой системе. Это как для тебя — знать, где находятся органы. Профессиональная деформация. Она вытерла руку о траву и встала. — Ладно, хватит на сегодня. Остальное оставим лесным тварям. Пусть пируют. Она направилась обратно к машине, и Гермиона пошла за ней, чувствуя, как подкашиваются ноги. Связь всё ещё пульсировала, но теперь эмоции Беллатрикс были другими. Сытость. Удовлетворение. Почти покой. Это было странно — чувствовать чужое насыщение, когда твой собственный желудок пуст. — Ты в порядке? — спросила Беллатрикс, не оборачиваясь. — Выглядишь бледной. Бледнее обычного, я имею в виду. — Нормально, — ответила Гермиона. — Просто... это было интенсивно. — Интенсивно? — Беллатрикс хмыкнула. — Это была лёгкая прогулка, смертная. Ты ещё не видела, как я охочусь, когда по-настоящему голодна. Тогда я не останавливаюсь на одном олене. Тогда я могу выпить целое стадо. — Почему же вы не пьёте больше? — спросила Гермиона. — Если это даёт такое... насыщение? Беллатрикс остановилась и повернулась к ней. Её лицо было серьёзным, почти мрачным. — Потому что чем больше пьёшь, тем больше хочешь, — сказала она. — Это закон нашей природы. Сегодня один олень. Завтра два. Через неделю — пять. А через месяц тебе уже мало животных. Ты начинаешь смотреть на людей. Сначала на бродяг и преступников. Потом на обычных прохожих. А потом... потом ты уже не можешь остановиться. И становишься диким. Я видела это сотни раз. С нашими родичами. С друзьями. С врагами. Это медленное падение в бездну. И я не собираюсь повторять их путь. Она развернулась и пошла дальше. Гермиона смотрела ей в спину и думала о том, сколько же силы воли нужно, чтобы два столетия сдерживать свой главный инстинкт. И сколько боли это причиняет. *** Позже, в своей комнате. Гермиона нашла в ящике старого комода чистую тетрадь в кожаном переплёте и ручку. Она не вела дневник с подросткового возраста, но сейчас почувствовала острую необходимость записать свои мысли. Выпустить их наружу, чтобы они не сожрали её изнутри. Она села за стол, зажгла свечу (электрический свет в её комнате был тусклым и мертвенным) и начала писать. --- День... я даже не знаю, какой. Время в этом доме течёт иначе. Сегодня я видела, как вампир убивает. Не в кино, не в кошмаре, не в отчёте о вскрытии. По-настоящему. Своими глазами. Беллатрикс разорвала глотку оленю голыми руками и пила его кровь, пока он умирал. И самое странное — я не чувствовала отвращения. То есть чувствовала, но не так, как ожидала. Это было... естественно. Как наблюдать за львом, убивающим антилопу. Жестоко, да. Но это природа. Её природа. Через связь я чувствовала то же, что и она. Голод. Острый, как нож. А потом — облегчение. Насыщение. Почти экстаз. Это было опьяняюще. Даже сейчас, спустя несколько часов, я чувствую отголоски этого насыщения. Как будто я сама поела. Хотя мой желудок пуст. Я начинаю понимать Беллатрикс. Не умом — душой. Через связь. Она не монстр. Она... хищник, который пытается быть чем-то другим. Кем-то другим. Она держит себя в узде уже два столетия. Два столетия постоянного голода, постоянного искушения, постоянной борьбы. Я не знаю, смогла бы я так. Я не знаю, смог бы кто-то так. И ещё я начинаю понимать её ненависть ко мне. Я — всё, что она потеряла. Жизнь. Тепло. Способность чувствовать без страха утонуть. Я — ходячее напоминание о том, чего она лишена. И в то же время я — единственная, кто может её понять. Потому что я чувствую её. Так же, как она чувствует меня. Это странно. Пугающе. И... завораживающе. Я не знаю, куда это приведёт. Но я знаю, что обратной дороги нет. Я уже не та Гермиона Грейнджер, которая вошла в этот дом несколько дней назад. Я меняюсь. И не знаю, кем стану в конце. --- Она закрыла тетрадь и спрятала её под подушку. За окном шёл дождь. Где-то в глубине особняка Беллатрикс ходила по коридорам — Гермиона чувствовала её шаги через связь. Эмоции вампирши были спокойными, почти умиротворёнными. Охота помогла. На время. Гермиона легла в постель и закрыла глаза. Сон пришёл быстро — глубокий, без сновидений. Но перед тем как провалиться в темноту, она почувствовала, как связь на мгновение стала теплее. Словно кто-то — или что-то — пожелал ей спокойной ночи. Следующие несколько дней прошли в странном, напряжённом ритме. Гермиона просыпалась, пила травяной отвар с Нарциссой, читала книги из библиотеки, писала в дневник. Иногда она сталкивалась с Беллатрикс в коридорах или на кухне. Они обменивались короткими, язвительными репликами, которые заменяли им нормальное общение. — Ты опять не расчесалась, — замечала Беллатрикс. — Выглядишь как ведьма из дешёвого фильма ужасов. — А ты опять ходишь с таким лицом, будто у тебя вечная изжога, — парировала Гермиона. — Может, стоит пересмотреть диету? Беллатрикс фыркала, но в её глазах мелькало что-то похожее на уважение. Она явно не ожидала, что смертная будет огрызаться. Нарцисса наблюдала за ними с тихой, задумчивой улыбкой. Она ничего не говорила, но Гермиона чувствовала, что вампирша довольна. Может быть, она надеялась, что эти двое найдут общий язык. Может быть, просто радовалась, что в доме стало меньше криков. Но связь между Гермионой и Беллатрикс оставалась напряжённой. Как натянутая струна, которая может порваться в любой момент. Гермиона постоянно чувствовала эмоции вампирши — голод, раздражение, тоску. А Беллатрикс, в свою очередь, чувствовала её. И это сводило их обеих с ума. Однажды вечером, когда Нарцисса снова уехала по делам Совета, Беллатрикс вошла в библиотеку, где Гермиона читала, и села в кресло напротив. — Ты мешаешь мне спать, — заявила она без предисловий. — Прости? — Гермиона отложила книгу. — Твои сны. Я их чувствую. Каждую ночь. Ты видишь кошмары — о друзьях, о переулке, о смерти. Это... отвлекает. Гермиона нахмурилась. — Я не могу контролировать свои сны. И уж точно не могу перестать их видеть, чтобы тебе было удобнее спать. — Знаю, — Беллатрикс откинулась в кресле и прикрыла глаза. — Просто констатирую факт. Твои кошмары — они... громкие. Эмоционально громкие. Я просыпаюсь в холодном поту, хотя не потею уже сто лет. Это раздражает. — Мне жаль, что мои травмы доставляют тебе неудобства, — съязвила Гермиона. — В следующий раз, когда меня будут убивать дикие вампиры, я постараюсь думать о твоём комфорте. Беллатрикс открыла глаза и посмотрела на неё долгим взглядом. — Твои друзья, — сказала она. — Те, что погибли в переулке. Ты часто о них думаешь? Гермиона напряглась. Это был болезненный вопрос. — Каждый день, — ответила она. — Гарри и Рон. Мы работали вместе. Гарри был патологоанатомом, Рон — лаборантом. Мы были... командой. Семьёй, которой у меня никогда не было. — И ты видела, как они умирают. — Да. Прямо у меня на глазах. В библиотеке повисла тишина. Беллатрикс смотрела в камин, где догорали угли. Её лицо было непроницаемым, но через связь Гермиона чувствовала что-то странное. Не сочувствие — Беллатрикс не умела сочувствовать. Но что-то близкое. Понимание. — Я тоже теряла близких, — сказала она наконец. — Много раз. Это не становится легче. Просто привыкаешь жить с дырой внутри. — Это должно было утешить? — спросила Гермиона. — Нет. Это констатация факта. Я не утешаю, смертная. Я не умею. Но я знаю, что ты чувствуешь. Потому что чувствую это вместе с тобой. Каждую ночь. И это... напоминает мне о моих собственных потерях. Которые я пыталась забыть. Она встала и направилась к двери. — Я не прошу тебя перестать видеть кошмары, — бросила она через плечо. — Просто... знай, что я их чувствую. И что я понимаю. На этом всё. Она вышла, оставив Гермиону одну. А Гермиона сидела и смотрела на дверь, чувствуя, как что-то внутри неё меняется. Медленно, незаметно, но необратимо. На пятый день всё изменилось. Гермиона проснулась от резкого толчка через связь. Эмоции Беллатрикс вдруг вспыхнули — тревога, настороженность, а потом... ярость. Холодная, концентрированная ярость хищника, почуявшего угрозу. Она вскочила с постели и бросилась в коридор. Беллатрикс уже была там — полностью одетая, с горящими глазами. — Что случилось? — спросила Гермиона. — Дикие, — отрывисто бросила Беллатрикс. — В городе. Близко. Я чувствую их запах. Они убили кого-то. Много крови. Свежей. Нарцисса появилась в коридоре, встревоженная. — Я тоже чувствую, — сказала она. — Это в Ист-Энде. Недалеко от твоего старого морга, Гермиона. — Мы должны что-то сделать, — сказала Гермиона. — Если они убивают людей... — Мы ничего не должны, — отрезала Беллатрикс. — Это не наша территория. Это зона Совета. Пусть они разбираются. — Но люди умирают! — Люди умирают каждый день, смертная. Это не моя забота. Гермиона сжала кулаки. — Тогда я пойду сама. Беллатрикс резко повернулась к ней. — Ты с ума сошла? Ты — человек. Без оружия. Без подготовки. Они разорвут тебя за секунду. — Мне не привыкать, — ответила Гермиона. — Я уже видела, как они убивают моих друзей. Если я могу помочь хотя бы одному человеку избежать этой участи, я пойду. С тобой или без тебя. Она направилась к выходу, но Беллатрикс преградила ей путь. — Ты никуда не пойдёшь, — процедила она. — Ты — моя ответственность, нравится тебе это или нет. Если ты умрёшь, я почувствую это. А я не собираюсь страдать из-за твоей глупости. — Тогда пойдём вместе, — сказала Гермиона, глядя ей прямо в глаза. — Ты и я. Покажи мне, как вы, Блэки, сражаетесь. Или ты боишься? Глаза Беллатрикс вспыхнули. Это был вызов. И она не могла его проигнорировать. — Ты пожалеешь об этом, — прошипела она. — Возможно. Но я пойду. Беллатрикс смотрела на неё несколько долгих секунд. Потом резко выдохнула и развернулась к Нарциссе. — Оставайся здесь, — приказала она. — Если с нами что-то случится, свяжись с Советом. И... если Драко вернётся раньше, скажи ему, что я... Она не договорила. Просто махнула рукой и направилась к двери. — Идём, смертная. И не отставай. Они ехали молча. Беллатрикс вела машину, как безумная — на полной скорости, игнорируя светофоры и пешеходов. Гермиона вцепилась в сиденье, чувствуя, как связь пульсирует яростью и предвкушением. Беллатрикс была в режиме хищника. Она чуяла кровь. И это пробуждало в ней что-то древнее, тёмное, опасное. Ист-Энд встретил их тишиной. Неестественной тишиной. Даже дождь здесь звучал приглушённо, словно боялся нарушить покой мёртвых. Беллатрикс остановила машину у заброшенного склада и вышла. Гермиона последовала за ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Запах ударил в нос сразу — кровь. Много крови. Свежей, тёплой, сладковатой. — Они здесь, — прошептала Беллатрикс. — Я чувствую их. Пять, может, шесть особей. Дикие. Голодные. Опасные. — Что будем делать? — спросила Гермиона. — Я буду убивать. А ты будешь стоять за моей спиной и молиться, чтобы тебя не задело. Она двинулась вперёд, и Гермиона пошла за ней, стараясь ступать как можно тише. Они вошли в склад через разбитую дверь и оказались в огромном, тёмном помещении, залитом лунным светом, проникающим через дыры в крыше. И там, в центре, была бойня. Тела. Человеческие тела. Разорванные, истерзанные, разбросанные по бетонному полу, как сломанные куклы. Кровь была везде — на стенах, на потолке, на ржавых контейнерах. Она блестела в лунном свете, чёрная и густая, как нефть. Гермиона замерла. Она видела много смертей в морге. Но это было другое. Это была не смерть. Это была бойня. Бессмысленная, жестокая, животная. А в центре этого кошмара стояли они. Дикие. Их было шестеро. Они были похожи на людей — отдалённо. Но их лица были искажены, тела деформированы, движения дёрганые, неестественные. Они пожирали останки, чавкали, рычали друг на друга, как стая голодных псов. Их глаза горели в темноте красным огнём. Голодным, безумным, нечеловеческим. — Господи, — прошептала Гермиона. Дикие замерли. Они почуяли их. Медленно, как один организм, они повернули головы в сторону незваных гостей. Шесть пар красных глаз уставились на Беллатрикс и Гермиону. Беллатрикс улыбнулась. Это была нехорошая улыбка. Улыбка хищника, который нашёл достойную добычу. — Ну здравствуйте, отбросы, — произнесла она. — Давно не виделись. Дикие бросились первыми. Это было как взрыв — шесть тел сорвались с места одновременно, с неестественной, пугающей скоростью. Они неслись на Беллатрикс и Гермиону, издавая звуки, которые не могли принадлежать людям — вой, рычание, визг. Беллатрикс даже не двинулась с места. Она просто стояла и смотрела на приближающихся тварей с выражением холодного, почти скучающего презрения. — Стой за мной, — бросила она Гермионе. — И не высовывайся. Первый дикий достиг её через секунду. Это была женщина — вернее, то, что когда-то было женщиной. Её лицо было покрыто шрамам