The back of the fangs

Гермиона не спала до самого рассвета. Она лежала в своей постели, глядя в потолок, и прокручивала в голове всё, что услышала в библиотеке. Исповедь Беллатрикс. Её голос, дрогнувший на имени Андромеды. Её признание в любви к Нарциссе и Драко. Её страх за них. И её ненависть к самой Гермионе — за то, что та стала угрозой для единственных существ, которые что-то значили в её вечной, пустой жизни. Через связь она чувствовала, что Беллатрикс тоже не спит. Эмоции вампирши были приглушёнными, словно она намеренно поставила ментальный блок. Но даже сквозь него пробивались отголоски — усталость, опустошение, и что-то ещё. Что-то похожее на стыд. Беллатрикс стыдилась своей откровенности. Стыдилась того, что позволила смертной заглянуть в самые тёмные уголки своей души. Гермиона встала, когда серый свет окончательно заполз в щели между шторами. Голова была тяжёлой, мысли путались. Она чувствовала себя так, словно её пропустили через мясорубку — не физически, эмоционально. Слишком много информации. Слишком много чужих чувств. Слишком много всего. Она спустилась на кухню, надеясь найти там Нарциссу и привычный травяной отвар. Но кухня была пуста. Только на столе стояла записка, написанная изящным, старомодным почерком: «Уехала по делам Совета. Вернусь к вечеру. Еда в кладовой, отвар на плите. Будь осторожна. Ц.» Гермиона вздохнула. Значит, она осталась в особняке одна с Беллатрикс. Перспектива не радовала. После вчерашнего разговора между ними повисло что-то невысказанное, тяжёлое, как грозовая туча. И Гермиона не знала, разрешится ли это грозой или просто будет висеть, отравляя воздух. Она налила себе отвара, села за стол и попыталась собраться с мыслями. Ей нужно было понять, что делать дальше. Она не могла вечно сидеть в этом особняке, как пленница. Но и уйти было некуда. Её дом, её работа, её друзья — всё осталось в прошлом, в той жизни, которая закончилась в тёмном переулке. Теперь у неё была только эта странная, пугающая связь с древним вампиром, который её ненавидел. Шаги в коридоре заставили её вздрогнуть. Тяжёлые, уверенные, полные едва сдерживаемой энергии. Беллатрикс. Она вошла на кухню и замерла на пороге, увидев Гермиону. На ней была простая чёрная водолазка и джинсы, волосы собраны в небрежный хвост. Она выглядела... обычно. Почти по-человечески. Если бы не неестественная бледность и хищный блеск в глазах. — Ты, — произнесла она, и в этом коротком слове было столько всего — раздражение, усталость, нежелание находиться в одном помещении. — Я, — ответила Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Доброе утро. — Для кого как, — бросила Беллатрикс и прошла к плите, налила себе отвара. Гермиона заметила, что руки у неё слегка дрожат. Связь запульсировала сильнее — голод. Беллатрикс была голодна. Не так, как вчера перед охотой, но достаточно, чтобы это причиняло дискомфорт. — Когда вы ели в последний раз? — спросила Гермиона, прежде чем успела подумать. Беллатрикс резко обернулась. Её глаза вспыхнули. — А тебе какое дело? Решила поиграть в заботливую сиделку? Не утруждайся. Твоя жалость мне не нужна. — Это не жалость, — Гермиона покачала головой. — Я просто... чувствую. Через связь. Ваш голод. Он как... как зубная боль. Ноющая, постоянная. Это трудно игнорировать. Беллатрикс замерла с чашкой в руке. На её лице промелькнуло что-то — удивление? Смущение? Трудно было сказать. — Ты чувствуешь мой голод? — переспросила она. — Да. И не только голод. Вашу усталость. Вашу... тоску. Всё. Это как радио, которое нельзя выключить. Оно постоянно играет на заднем плане. Беллатрикс медленно опустилась на стул напротив. Она смотрела на Гермиону так, словно видела её впервые. — Я думала, связь односторонняя, — произнесла она. — Что только я чувствую тебя. Твоё сердцебиение, твой страх, твои... сны. Я не знала, что ты тоже... — Теперь знаете, — Гермиона пожала плечами. — Мы в одной лодке. Нравится нам это или нет. Несколько секунд Беллатрикс молчала. Потом её лицо исказилось гримасой злости. — Замечательно, — прошипела она. — Просто замечательно. Мало того, что я чувствую каждую твою эмоцию, как свою собственную, так ещё и ты копаешься в моих. Это... это вторжение. Нарушение всех границ. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь со мной? — Я ничего не делаю! — Гермиона тоже начала заводиться. — Я не просила эту связь! Я не просила вашу кровь! Я вообще не просила, чтобы меня спасали! Вы думаете, мне нравится чувствовать ваш голод? Вашу боль? Вашу ненависть ко мне? Это невыносимо! Каждую секунду я чувствую, как вы меня ненавидите. И это... это ранит. По-настоящему ранит. Беллатрикс вскочила. Стул с грохотом отлетел назад. — Ранит? — её голос сорвался на крик. — Ты говоришь о ранах? Ты, смертная, которая прожила жалкие двадцать девять лет? Ты понятия не имеешь, что такое раны! Я живу с этой болью два столетия! Каждый день! Каждую ночь! Я потеряла сестру, семью, себя! А ты сидишь тут и жалуешься, что тебе неприятно чувствовать мою ненависть? — Да! — Гермиона тоже встала. Она не собиралась отступать. — Да, мне неприятно! Потому что я не заслужила эту ненависть! Я не выбирала быть здесь! Я не выбирала, чтобы дикие убили моих друзей! Я не выбирала, чтобы меня заразили их ядом! Я просто оказалась не в том месте не в то время, и теперь я заперта в этом мавзолее с женщиной, которая ненавидит меня за то, что я дышу! Они стояли друг напротив друга — две женщины, разделённые вечностью и связанные кровью. Воздух между ними искрил от напряжения. Связь пульсировала, усиливая эмоции обеих, создавая замкнутый круг ярости и боли. — Ты права, — вдруг сказала Беллатрикс, и её голос стал тихим, ледяным. — Ты не заслужила. Но это ничего не меняет. Я всё равно ненавижу тебя. Ненавижу твоё тепло. Твою жизнь. Твою способность чувствовать без страха утонуть в этих чувствах. Ты — всё, чем я не могу быть. И я буду ненавидеть тебя за это до тех пор, пока ты существуешь. Она развернулась и вышла из кухни, хлопнув дверью. Гермиона осталась стоять, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Не от страха. От бессильной злости. От несправедливости. От того, что она не могла изменить.

***

Остаток дня прошёл в тяжёлом молчании. Гермиона заперлась в своей комнате, пытаясь отгородиться от эмоций Беллатрикс, но связь не поддавалась контролю. Она была как открытая рана — постоянно ноющая, постоянно кровоточащая. Она чувствовала, как Беллатрикс мечется по особняку. То в библиотеку, то в подвал, то в свою спальню. Каждое движение сопровождалось волнами эмоций. Гнев. Тоска. Голод. И снова гнев. Бесконечный цикл, из которого не было выхода. Гермиона пыталась читать — нашла в комнате старую книгу по анатомии девятнадцатого века, с потрясающими гравюрами и устаревшими, но любопытными теориями. Но строчки расплывались перед глазами. Она не могла сосредоточиться. Слишком громко звучала чужая боль в её голове. К вечеру она не выдержала. Вышла из комнаты и отправилась искать Беллатрикс. Та нашлась в гостиной — стояла у окна, глядя на дождь, и курила. Гермиона не знала, что вампиры курят. Но Беллатрикс держала в пальцах тонкую чёрную сигарету, и дым поднимался к потолку, смешиваясь с запахом старой пыли и озона. — Опять ты, — сказала Беллатрикс, не оборачиваясь. — Что на этот раз? Пришла пожаловаться на мои эмоции? Или хочешь ещё порцию откровений? — Я пришла, потому что не могу так больше, — ответила Гермиона. — Эта связь... она сводит меня с ума. Я чувствую всё, что чувствуете вы. И это... это слишком. Я не знаю, как с этим справляться. Беллатрикс медленно повернулась. В свете умирающего дня её лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и безжизненным. — А ты думаешь, я знаю? — спросила она. — Я живу с этим два столетия, Гермиона. С эмпатией. С чужими эмоциями, которые врываются в меня без спроса. Ты хоть представляешь, каково это — идти по улице и чувствовать боль каждого встречного? Страх? Отчаяние? Я построила стены. Толстые, высокие, неприступные. А ты... ты пробила их своей кровью. Своей связью. И теперь я чувствую тебя так же ясно, как себя. И это сводит с ума меня. Она затушила сигарету о подоконник и швырнула окурок в камин. — Ты хочешь знать, как с этим справляться? Я не знаю. Я никогда не знала. Я просто... терплю. Каждый день. Каждую ночь. Потому что альтернатива — сойти с ума. Или умереть. А я слишком упряма, чтобы умереть. Гермиона подошла ближе. Остановилась в нескольких шагах, чувствуя, как связь пульсирует между ними, словно натянутая струна. — Может быть, мы можем помочь друг другу, — сказала она тихо. — Вы и я. Мы обе заперты в этой связи. Может быть, вместо того чтобы ненавидеть, мы можем попытаться... понять. Беллатрикс рассмеялась. Смех был резким, неприятным, похожим на карканье. — Понять? Ты хочешь понять меня? Смертная, которая прожила двадцать девять лет, хочет понять существо, которому больше двухсот лет? Это смешно. Ты не можешь понять меня. Так же, как я не могу понять тебя. Мы разные. Мы враги по своей природе. Ты — жизнь. Я — смерть. И это никогда не изменится. — Это не так, — Гермиона покачала головой. — Вы сами сказали вчера: вы не смерть. Вы просто... сломленная жизнь. И я тоже сломлена. Мы обе потеряли близких. Мы обе боимся. Мы обе одиноки. Может быть, в этом мы похожи. Беллатрикс замолчала. Её глаза впились в Гермиону, и в них читалась буря эмоций — гнев, отрицание, боль, и что-то ещё. Что-то, похожее на крошечную искру надежды, которую она тут же затоптала. — Ты ничего не знаешь обо мне, — произнесла она ледяным тоном. — Ты слышала одну историю и решила, что поняла меня. Это наивно. Глупо. По-человечески. Я не твой проект, Гермиона. Не твой пациент. Не твоя головоломка, которую нужно решить. Я — Беллатрикс Блэк. И я не нуждаюсь в твоём понимании. В твоей жалости. В твоей... дружбе. Она выплюнула последнее слово как ругательство. — Я не предлагаю дружбу, — ответила Гермиона, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё кипело. — Я предлагаю перемирие. Мы заперты вместе. Может быть, надолго. Может быть, навсегда. Я не могу изменить это. Вы не можете изменить это. Но мы можем изменить то, как мы к этому относимся. — Нет, — отрезала Беллатрикс. — Не можем. Я не хочу перемирия. Я не хочу мира. Я хочу, чтобы ты исчезла. Чтобы связь разорвалась. Чтобы я снова могла запереться в своей броне и не чувствовать твоё проклятое сердцебиение каждую секунду. Но этого не будет. Поэтому я буду ненавидеть тебя. Это единственное, что у меня осталось. Единственное, что держит меня на плаву. Не отнимай у меня это. Она развернулась и вышла из гостиной, оставив Гермиону одну. Дождь за окном усилился, барабаня по стёклам с такой силой, словно хотел разбить их. Гермиона стояла и смотрела в темноту, чувствуя, как внутри неё борются два чувства — гнев и отчаяние. Гнев победил. Нарцисса вернулась поздно вечером. Она вошла в особняк, стряхивая капли дождя с плаща, и сразу почувствовала напряжение. Воздух в доме был наэлектризован, словно перед грозой. Эмпатия Блэков кричала об опасности. Она нашла Гермиону в библиотеке. Та сидела в кресле, сжимая в руках книгу, которую явно не читала. Её лицо было бледным, глаза красными от слёз, но в них горел упрямый огонь. — Что случилось? — спросила Нарцисса, опускаясь в кресло напротив. — Ничего, — ответила Гермиона. — Просто ещё один день в раю. — Гермиона... — Она ненавидит меня, Нарцисса. По-настоящему ненавидит. Я пыталась... я предложила перемирие. Попыталась найти общий язык. А она... она сказала, что ненависть — это единственное, что у неё осталось. Что она держится за неё, как за спасательный круг. И я не знаю, что с этим делать. Нарцисса вздохнула. Её лицо выражало глубокую, усталую печаль. — Белла всегда была такой, — сказала она. — Ещё до всего. До Андромеды, до запрета на человеческую кровь, до войны. Она всегда строила стены. Всегда держала людей на расстоянии. Потому что боялась. Боялась привязаться. Боялась потерять. И когда она теряла, это только подтверждало её правоту. — Но это же безумие, — Гермиона покачала головой. — Она сама создаёт то, чего боится. Отталкивает всех, кто пытается приблизиться. А потом страдает от одиночества. Это замкнутый круг. — Да, — согласилась Нарцисса. — Но она не знает другого способа. Её никто не научил. Наш отец был холодным, жестоким человеком. Он учил нас силе, власти, выживанию. Но не любви. Не близости. Не доверию. Белла впитала его уроки лучше всех. И теперь расплачивается за это. Они замолчали. Где-то наверху хлопнула дверь — Беллатрикс снова металась по особняку. — Я не могу так больше, — вдруг сказала Гермиона. — Эта связь... она как открытая рана. Я чувствую её боль, её голод, её ненависть. Это разъедает меня изнутри. Я должна что-то сделать. Должна как-то... пробиться к ней. Или сойти с ума. — Будь осторожна, — предупредила Нарцисса. — Белла в хрупком состоянии. Связь с тобой потрясла её сильнее, чем она показывает. Если ты надавишь слишком сильно, она может сломаться. Или сломать тебя. — Может быть, это то, что нужно, — сказала Гермиона, и в её глазах блеснула решимость. — Может быть, чтобы построить что-то новое, нужно сначала разрушить старое. Она встала и направилась к двери. — Гермиона, подожди... Но Гермиона уже вышла. Нарцисса осталась сидеть в библиотеке, чувствуя, как надвигается катастрофа, и не зная, как её предотвратить. Гермиона нашла Беллатрикс в её спальне. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился запах озона и старой крови — запах самой Беллатрикс, усиленный эмоциями. Она вошла без стука. Беллатрикс стояла у окна, спиной к двери. Её плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Она слышала шаги Гермионы, чувствовала её приближение через связь, но не оборачивалась. — Уходи, — сказала она глухо. — Нет, — ответила Гермиона. — Я не уйду. Мы поговорим. Сейчас. Без побегов. Без захлопывания дверей. Без «я ненавижу тебя, оставь меня в покое». Мы сядем и поговорим, как два взрослых человека. Беллатрикс медленно повернулась. Её лицо было искажено яростью, глаза горели тёмным огнём. — Два взрослых человека? — повторила она с издёвкой. — Ты не человек, Гермиона. Ты — ошибка. Паразит в моей крови. Ты — всё, что я ненавижу в этом мире. И ты смеешь требовать разговора? — Да, смею, — Гермиона шагнула вперёд. — Потому что я здесь. Я существую. И я никуда не денусь. Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, но это не изменит факта: мы связаны. Навсегда. И я отказываюсь провести остаток своей жизни, чувствуя твою ненависть каждую секунду. Я хочу, чтобы это прекратилось. — Прекратилось? — Беллатрикс рассмеялась. — Ты думаешь, я могу просто взять и перестать ненавидеть? Ты думаешь, это выключатель, который можно щёлкнуть? Ты ничего не понимаешь! — Тогда объясни! — крикнула Гермиона. — Объясни мне! Не убегай, не закрывайся, не строй из себя ледяную королеву! Просто объясни, почему ты так меня ненавидишь! Что я сделала такого, кроме того, что выжила? Беллатрикс шагнула к ней. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые лишь несколькими дюймами. Воздух между ними искрил от напряжения. Связь пульсировала, как оголённый нерв, передавая эмоции обеих — ярость, боль, отчаяние. — Что ты сделала? — прошипела Беллатрикс. — Ты существуешь. Этого достаточно. Ты тёплая, живая, полная крови, которую я хочу, но не могу взять. Ты чувствуешь без страха. Ты любишь без оглядки. Ты смотришь в лицо смерти каждый день и не отводишь взгляд. Ты — всё, чем я могла бы быть, если бы не родилась Блэк. Ты — зеркало, в котором я вижу своё уродство. И я ненавижу тебя за это. Ненавижу каждой клеткой своего мёртвого тела! — Это не моя вина! — закричала Гермиона. — Я не выбирала быть такой! Я не выбирала свою жизнь! Я потеряла родителей в пятнадцать, слышишь? Я росла в приютах, я пробивалась сама, я видела столько смертей, что хватило бы на десять жизней! И я всё равно продолжаю жить! Не потому что я сильная, а потому что у меня нет выбора! Потому что если я остановлюсь, я умру! Так же, как ты! Она замолчала, тяжело дыша. Беллатрикс смотрела на неё расширенными глазами. Связь между ними вибрировала, передавая эмоции в обе стороны — боль, одиночество, отчаянную жажду быть понятой. — Ты думаешь, ты одна такая? — продолжала Гермиона, и голос её дрожал— Ты думаешь, ты единственная, кто потерял близких? Кто боится привязаться? Кто строит стены, чтобы не чувствовать боль? Посмотри на меня, Беллатрикс. Посмотри внимательно. Я — это ты. Только смертная. Мы одинаковые. И я устала притворяться, что это не так. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, густая, как кровь. Беллатрикс смотрела на Гермиону, и в её глазах происходила борьба. Ярость боролась с чем-то другим. С чем-то, что она отказывалась признавать. А потом её лицо исказилось. — Нет, — прошептала она. — Нет. Ты не я. Ты не можешь быть мной. Ты — человек. Ты — слабость. Ты — всё, что я презираю. И я не позволю тебе... не позволю... Она не договорила. Вместо слов она схватила со столика тяжёлый подсвечник и швырнула его в стену рядом с головой Гермионы. Тот врезался в обои, оставив глубокую вмятину, и упал на пол с глухим стуком. — Убирайся! — закричала Беллатрикс. — Убирайся из моей комнаты! Из моей жизни! Из моей головы! Я не хочу тебя видеть! Не хочу тебя слышать! Не хочу тебя чувствовать! Гермиона не двинулась с места. Она стояла, глядя на Беллатрикс, и в её глазах не было страха. Только боль. И что-то ещё — что-то похожее на сочувствие. — Нет, — сказала она тихо. — Я не уйду. Ты можешь кричать, швырять вещи, ненавидеть меня. Но я не уйду. Потому что я чувствую тебя, Беллатрикс. Чувствую твою боль. Твоё одиночество. Твой страх. И я знаю, что под всей этой ненавистью ты просто... устала. Так же, как я. И я не оставлю тебя одну. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это до конца вечности. Беллатрикс замерла. Её руки дрожали, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Она смотрела на Гермиону, и в её глазах что-то ломалось. Что-то, что держалось два столетия. — Зачем? — прошептала она. — Зачем тебе это? Зачем тебе я? — Потому что мы связаны, — ответила Гермиона. — И я не могу просто отвернуться. Я не такая. Я не умею строить стены. Я умею только идти вперёд. Даже когда больно. Даже когда страшно. Даже когда всё, что я получаю в ответ, — это ненависть. Беллатрикс опустилась на край кровати. Её плечи поникли, лицо закрыли руки. Она не плакала — вампиры не плачут человеческими слезами. Но Гермиона чувствовала через связь, как её захлёстывает волна эмоций — горе, стыд, отчаяние, и где-то глубоко под ними — крошечная, почти невидимая искра благодарности. — Уходи, — сказала Беллатрикс глухо. — Пожалуйста. Просто уходи. Я не могу... я не готова... Гермиона колебалась. Она хотела подойти, обнять, сказать что-то утешительное. Но связь подсказывала: сейчас не время. Беллатрикс была на грани. Ещё одно слово, одно прикосновение — и она сломается окончательно. И неизвестно, что будет потом. — Хорошо, — сказала Гермиона. — Я уйду. Но я буду рядом. В соседней комнате. В этом доме. Я никуда не денусь. И когда ты будешь готова... я буду здесь. Она вышла из комнаты и тихо закрыла за собой дверь. В коридоре её ждала Нарцисса. Её лицо было бледным, глаза полны тревоги. — Я слышала крики, — сказала она. — Что случилось? — Ничего, — ответила Гермиона, прислоняясь к стене. — И всё. Мы поговорили. Вернее, прокричали. Она швырнула в меня подсвечником. — Боже мой... — Всё в порядке. Она промахнулась. Специально, я думаю. Она могла бы попасть, если бы хотела. Нарцисса покачала головой. — Ты играешь с огнём, Гермиона. Белла в таком состоянии... она опасна. Не для тела — для души. Она может сломать тебя. — Может быть, — согласилась Гермиона. — А может быть, я сломаю её. В хорошем смысле. Может быть, чтобы исцелиться, нужно сначала вскрыть рану. Я судмедэксперт, Нарцисса. Я знаю, как это работает. Она оттолкнулась от стены и направилась в свою комнату. За спиной осталась тишина особняка Блэк, нарушаемая только стуком дождя. И где-то там, за закрытой дверью, древний вампир сидел на кровати и впервые за два столетия не знал, что чувствовать. Гермиона не спала. Она лежала в постели, глядя в потолок, и слушала. Дождь. Мыши в подвале. Ветер на чердаке. И связь — постоянную, ноющую, пульсирующую связь с Беллатрикс. Эмоции вампирши были приглушёнными, словно она намеренно поставила блок. Но даже сквозь него пробивались отголоски. Смятение. Усталость. И что-то ещё — что-то новое. Гермиона не могла точно определить, что это. Не ненависть. Не гнев. Что-то другое. Что-то... хрупкое. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шёл. Слишком много мыслей. Слишком много чувств. Слишком много всего. Где-то в глубине особняка скрипнула дверь. Гермиона замерла, прислушиваясь. Шаги. Медленные, осторожные. Они приближались к её комнате. Она села в постели, сердце забилось быстрее. Связь запульсировала — Беллатрикс была рядом. Совсем рядом. За дверью. Шаги остановились. Тишина. Долгая, тягучая, полная невысказанного. Гермиона ждала. Она не знала, чего ждать — ещё одной вспышки гнева? Извинений? Новых обвинений? Но ничего не происходило. Просто тишина за дверью. И присутствие. Тяжёлое, давящее, но почему-то не угрожающее. Так прошла минута. Две. Пять. А потом шаги удалились. Медленно, неохотно, словно Беллатрикс заставляла себя уйти. Дверь в конце коридора закрылась с тихим щелчком. Гермиона выдохнула. Она не знала, что это было. Может быть, Беллатрикс хотела что-то сказать. Может быть, хотела извиниться. А может быть, просто проверить, здесь ли она, не сбежала ли. В любом случае, это было что-то новое. Не ненависть. Не гнев. Что-то другое. И это давало надежду. Маленькую, хрупкую, но надежду. Она закрыла глаза и на этот раз уснула. И ей снился странный сон — они с Беллатрикс сидели в библиотеке у камина, и вампирша рассказывала ей о своей жизни. Не с горечью, не с болью. Просто рассказывала. А Гермиона слушала. И где-то глубоко внутри, через связь, она чувствовала, что это не просто сон. Это начало. Начало чего-то нового. Чего-то, чему ещё не было названия.

***

Утро началось с тишины. Не той напряжённой, электрической тишины, которая висела в особняке вчера. Другой. Спокойной. Почти умиротворённой. Гермиона проснулась с чувством, что что-то изменилось. Связь всё ещё пульсировала, но эмоции Беллатрикс были... другими. Приглушёнными, да, но не враждебными. Скорее, задумчивыми. Словно вампирша переваривала что-то важное. Она спустилась на кухню. Нарцисса уже была там, пила свой травяной отвар и смотрела в окно на серый дождь. — Доброе утро, — сказала Гермиона, наливая себе чашку. — Доброе, — Нарцисса повернулась к ней. — Как ты? — Странно, — призналась Гермиона. — Я не знаю, что вчера произошло. Мы кричали друг на друга, она швырнула в меня подсвечником, а потом... что-то сломалось. В ней. И во мне. Я не знаю, хорошо это или плохо. Нарцисса долго смотрела на неё, потом кивнула. — Это хорошо, — сказала она. — Белла не позволяла никому видеть её такой. Уязвимой. Сломленной. Ты пробила её броню. Это больно, но это необходимо. Может быть, теперь начнётся исцеление. Для вас обеих. В коридоре раздались шаги. Тяжёлые, но не агрессивные. Беллатрикс вошла на кухню и остановилась на пороге. Она выглядела... уставшей. Но не злой. На Гермиону она посмотрела долгим, изучающим взглядом. — Ты всё ещё здесь, — констатировала она. — Я же сказала, что не уйду, — ответила Гермиона. Беллатрикс кивнула, словно принимая это как факт. Потом прошла к плите, налила себе отвара и села за стол напротив Гермионы. Нарцисса смотрела на них с плохо скрываемым удивлением. Несколько минут они пили в тишине. Потом Беллатрикс заговорила: — Я не извиняюсь. За вчерашнее. За подсвечник. За слова. Я не умею извиняться. Но я... признаю. Ты была права. В чём-то. Мы похожи. Не во всём. Но в чём-то. И я ненавижу это. Но я не могу это игнорировать. Гермиона слушала, затаив дыхание. Это было самое близкое к извинению, что она могла ожидать от Беллатрикс. — Я не готова к... перемирию, — продолжила Беллатрикс. — К дружбе. К чему бы то ни было. Я не знаю, буду ли готова когда-нибудь. Но я перестану швырять в тебя вещи. И, возможно, перестану кричать. Это всё, что я могу обещать. — Этого достаточно, — сказала Гермиона. — Пока достаточно. Беллатрикс посмотрела на неё, и в её глазах промелькнуло что-то — не благодарность, нет. Скорее, признание. Признание того, что Гермиона существует. Что она не просто ошибка, паразит, угроза. Что она — личность. Со своими шрамами, своей болью, своей силой. — Хорошо, — сказала Беллатрикс и встала. — Тогда договорились. А теперь мне нужно на охоту. Голод становится невыносимым. Она направилась к двери, но на пороге остановилась и, не оборачиваясь, бросила: — Ты можешь пойти со мной. Если хочешь. Посмотреть, как мы охотимся. Ты говорила, что хочешь понимать. Вот шанс. И вышла, не дожидаясь ответа. Гермиона и Нарцисса переглянулись. — Это... неожиданно, — сказала Нарцисса. — Да, — согласилась Гермиона. — Очень. — Ты пойдёшь? Гермиона задумалась. Идти на охоту с вампиром. Смотреть, как она убивает. Чувствовать через связь её голод, её... удовольствие от крови. Это было страшно. Но это был шанс. Шанс понять её лучше. Шанс приблизиться. — Да, — сказала она. — Я пойду. Она встала и направилась к двери. За спиной осталась Нарцисса с выражением тревоги и надежды на лице. А впереди ждала Беллатрикс — и новая глава в их странных, мучительных, невозможных отношениях.