Путеводная звезда

Первое, что он почувствовал — холод. Не тот холод, к которому привыкаешь за жизнь, а тот ледяной шок перехода из плотного тепла в разреженный, враждебный воздух. Он хотел закричать, но вместо крика из горла вырвался тонкий, пронзительный младенческий плач. Что за черт? Он попытался открыть глаза — веки не слушались, слипшиеся, тяжелые. Руки и ноги были чужими, ватными, он дрыгал ими, но не мог скоординировать ни одного движения. Его куда-то несли, переворачивали, обтирали грубой, пахнущей сыростью тканью. Рядом звучали голоса — грубые, отрывистые, на непонятном языке. Но сознание, словно радиоприемник, цепляло смысл быстрее, чем он мог осмыслить этот процесс. — Еще один рот, — проскрипел низкий женский голос. — И от кого? Мать понесла от прохожего солдата, позор на нашу голову. Младенец — он сам — замер. Он осознал, что говорят о нём. Его уже успели проклясть просто за факт рождения? Зрение возвращалось медленно. Сначала — мутное пятно света, масляная лампа или свеча. Потом — лицо. Старая женщина с загрубевшими руками и уставшим, равнодушным взглядом. Она держала его на весу, рассматривая, как бракованный товар. Ее палец грубо прошелся по его лицу, оттянул веко. И тут она вздрогнула. — Глаз... — выдохнула она и отшатнулась так, будто он был прокаженным. — Глаз красный! Проклятое дитя! Он попытался сфокусироваться, но ничего не видел, кроме собственной беспомощности.  Какой еще красный глаз? О чем она? Женщина, видимо, повитуха, сунула его матери — бледной, обессиленной девушке, почти подростку, лежавшей на соломенном тюфяке. Та приняла его неловко, а после почти с отвращением сразу отвела взгляд. — Это несчастливый знак, — пробормотала старуха, стоявшая в углу лачуги. — Весь дом загубит. Весь род. Несите его прочь, пока беду не накликал. Он лежал в руках у матери, чье сердце билось рядом с его ухом, но в этом биении не было ни капли волнения от его рождения. Только усталость и покорность перед чужой волей. Прошлое ускользало. Он помнил свою жизнь — ту, до. Помнил бетонные стены домов, гул машин, экран телефона, с которого он в последний раз читал новеллу перед тем, как... Что было «перед тем»? Пустота. Помнил только, что его жизнь была серой, липкой, наполненной чужим равнодушием. А теперь он здесь. В теле младенца. В грязной лачуге, пропахшей гнилой соломой и безнадегой. Он пытался цепляться за обрывки прошлого «я».  Это просто сон. Или кома. Или галлюцинация. Надо просто переждать. Переждать не получилось.

***

Месяцы тянулись, как смола. Его тело росло, подчиняясь безжалостной биологии, но разум взрослого человека, запертый в этой крошечной оболочке, медленно сходил с ума от ограничений детского тела. Он не мог говорить — язык не слушался. Не мог ходить — ноги подкашивались. Он мог только наблюдать и слушать. И слушал он много. Его не убили и не выбросили, как советовала старуха. То ли мать пожалела, то ли боялась, что дух младенца вернется мстить. Но жизнь ему устроили хуже смерти. В хижине, где ютились мать и ее старшая сестра с мужем, он был изгоем с первого вздоха. Его кормили редко, пеленали в грубые, колючие тряпки. Когда он плакал — а он плакал, потому что взрослый мозг не справлялся с физической болью от голода и колик, — его не успокаивали. На него шикали, а дядя и вовсе однажды швырнул в колыбель мокрой тряпкой, чтобы заткнулся. — Мелкий уродец, — шипел дядя, глядя на его красный глаз, который становился только ярче с возрастом. — Глаз, как у демона. Точно проклят. Погубит нас всех. К двум годам он научился молчать. Это было первое осознанное решение — тишина. Он плакал беззвучно, закусывая губу до крови. Говорить он начал рано — это был единственный способ сохранить рассудок, — но говорил мало и тихо, пряча отвратный красный глаз под слипшимися черными волосами. Он все еще не понимал, куда попал. Мир вокруг был средневековым: грязь, суеверия, деревянные хибары. Он думал, что это какой-то параллельный мир или историческая эпоха. Но однажды, когда ему было около трех, мать выволокла его на улицу, чтобы сходить за водой к колодцу. Он шел, держась за подол ее грубого ханьфу, маленький, худой и растерянный. Навстречу им попались другие дети. Они играли с тряпичным мячом, громко смеялись. Один из мальчишек, постарше, заметил его и ткнул пальцем. — Глядите! Это тот самый, с глазом демона! В него полетел ком грязи. Удар пришелся прямо в лицо, забил рот и нос. Мать не остановилась. Она даже не обернулась. Просто дернула за рукав, чтобы он не отставал. Он выплюнул грязь и побежал за ней, маленький и беззащитный. И тут, споткнувшись о какой-то камушек, он растянулся на земле. Подняв голову, он увидел ее лицо. Мать смотрела на него сверху вниз, и в ее глазах было что-то страшное. Надежда. Надежда, что он ударится головой о камень и больше не поднимется. Убить самой тяжело, а вот если бы ребенок сам убился бы… Вдруг он вспомнил то, как она в редкие моменты почти ласково звала его Хунхун-эр , и теперь это показалось все было лишь его больным воображением, миражом. — Вставай, — бросила она. — Если уж попытки избавиться от тебя ещё в утробе не сработали, придется терпеть. В тот вечер, забившись в угол, он впервые задумался о том, чтобы умереть по-настоящему. Просто закрыть глаза и не просыпаться. Но внутри, где-то на дне отчаяния, тлел уголек взрослого, рационального человека. Надо выжить. Вырасти. Выбраться отсюда. Должен быть способ.

***

К четырем годам он стал тенью. Молчаливой, пугливой, но невероятно цепкой тенью. Он научился воровать объедки со стола так, чтобы никто не видел. Он научился различать опасность в доме по скрипу половиц и дыханию людей. Именно в четыре года произошло два события, которые вбили первый гвоздь в крышку его надежды избавиться от жалкого существования. Первое: он заболел. Лихорадка скрутила его так, что он не мог подняться три дня. Мать не дала ему ни капли воды, и тем более лекарств. Он лежал в углу, в жару, и бредил. В бреду он видел свой телефон, свою квартиру, слышал гул машин. А потом бред рассеялся, и он увидел себя со стороны. Худое, грязное тельце. Слипшиеся черные волосы. И один глаз — ярко-алый, горящий в полумраке, несмотря на скудное освещение. — Хуа Чэн, — прошептал он пересохшими губами и сам не понял, откуда взялось это имя. Просто вдруг всплыло из глубин памяти, как обрывок забытого сна. Второе событие случилось на базаре, куда его погнали вместе с тёткой продавать травы и какой-то одному богу известный мусор. Он сидел у стены, стараясь быть незаметным, и вдруг услышал разговор двух старух. Они судачили, лениво перебирая связки сушеных кореньев. — Слышали? Наследного принца Сяньлэ скоро отправят в храм Хуанцзи для совершенствования, — сказала одна, понизив голос до почтительного шепота. — Говорят, государь и государыня уже наставника ему подыскали. Вторая старуха всплеснула руками: — Его Высочество Се Лянь? Да разве ж можно такого красивого мальчика за монастырские стены прятать? Я слышала, он лицом словно яшма, а сердце чистое, как глядь озера Цинхай. Сколько ему сейчас? Десять? Двенадцать? — Около того, — закивала первая. — Совсем еще дитя, а народ уже молится на него, как на святого. Учителя говорят, что талант к совершенствованию у него небывалый. Будет великим заклинателем, помяните мое слово. Имя ударило, как молния. Се Лянь. Он замер. В голове взорвалась цепочка ассоциаций. Благословение небожителей. Новелла. Мальчик с красным глазом. Звезда Одинокой Судьбы. Падение со стены во время Шествия на Празднике Фонарей. Его затрясло от ужаса. Я Хуа Чэн. Я тот самый Хуа Чэн, Хунхун-эр, который должен вырасти, пройти через ад и стать самым верным последователем Се Ляня. Через побои, голод, ненависть, войну, смерть. Я должен упасть с городской стены, чтобы Он меня поймал. Он, взрослый человек, помнящий свою прошлую жизнь и читавший эту чёртову историю, сидел в пыли в теле четырехлетнего ребенка и слушал, как старухи с трепетом говорят о том, кто сейчас всего лишь мальчик десяти-двенадцати лет. Ребенок, который еще даже не вступил на путь совершенствования. Который еще не знает ни грязи падений, ни вкуса собственной крови на губах. Воспоминания о сюжете нахлынули волной — яркие, подробные, будто он только вчера читал новеллу. Се Лянь вознесётся в семнадцать. А вскоре после его вознесения на государство Сяньлэ обрушится война. Та самая война, которая сломает его, низвергнет с Небес, превратит в посмешище для всех трёх миров. И он, Хуа Чэн, будет там — будет наблюдать за падением своего Божества, будет бессильно сжимать кулаки, умрет и не отправится на перерождение ради него. Всё это начнётся с одного-единственного поступка. С его собственного прыжка со стены. С того момента, когда он, отчаявшийся и никому не нужный ребёнок, решит покончить с собой во время Шествия, а сердобольный Наследный Принц поймает его. Красивый жест. Красивая завязка трагедии. Но за ней — многие годы боли для них обоих. Нет. Он сжал кулачки так, что ногти впились в ладони. А в глазах вспыхнул огонь. Я не прыгну. Пусть всё в этом мире толкает его к краю. Пусть семья ненавидит, пусть деревня плюёт вслед, пусть Звезда Одиночества висит над головой, обещая лишь страдания. Он — взрослый человек в теле ребёнка. Он знает сюжет. Значит, у него есть оружие, которого не было у каноничного Хуа Чэна. Знание. Если он не упадёт с той стены, Се Лянь не поймает его. Если Се Лянь не поймает его, то, возможно, цепочка событий нарушится. Возможно, война не придёт вскоре после вознесения. Возможно, сам Се Лянь не падёт. Да, это наивно, по-детски глупо — надеяться, что один несовершённый прыжок изменит судьбу целого государства. Но это хоть что-то. Это соломинка, за которую можно цепляться. А для начала нужно просто выбраться отсюда. Выжить. Вырасти. Сбежать из этой проклятой семьи, из этой деревни, где каждый камень дышит ненавистью к нему. Найти место, где его красный глаз не будут считать проклятием. Найти способ существовать вне сюжета, вне роли «самого верного последователя», вне чужой трагедии. Он ещё слишком мал. Слишком слаб. Слишком зависим от тех, кто является его семьёй, но презирает только за красный глаз. Но он подождёт. Он научится терпеть ещё лучше, чем прежде. А когда придёт время — он просто не придёт к той стене. Или придёт, но не прыгнет. Или прыгнет, но в другую сторону. Вариантов много. Главное — не поддаваться течению, которое несёт его прямиком в канон. И в этот момент тётка, торговавшая травами, заметила, что он молча сидит без дела. Она подошла и отвесила ему такую оплеуху, что он кубарем покатился в грязь. — Сидишь, дармоед проклятый! — заорала она на весь рынок. — Чтоб ты сдох, демоново отродье! Надо было тебя ещё в колыбели придушить! Вся деревня из-за тебя бедствует! Люди вокруг начали оглядываться. Кто-то сплюнул в его сторону. Кто-то крикнул: «Вон отсюда, нечисть!» А тётка добавила, пиная его ногой: — Хоть бы демоны тебя забрали! Хоть бы Небеса смилостивились и прибрали тебя до того, как ты вырастешь и принесёшь нам всем погибель! Он лежал в дорожной пыли, ощущая вкус крови из разбитой губы. Но слёз не было. Ни злости, ни отчаяния — только холодная, расчётливая ясность. Да, кричите. Плюйте. Бейте. Я запомню каждое лицо, каждое слово. Но сюжету я не поддамся. Он медленно поднялся, отряхнулся и, не глядя ни на кого, побрёл прочь с базара. Маленькая фигурка в рваных обносках двигалась через толпу, как призрак — никто не хотел его замечать, и это было к лучшему. Впереди его ждал дом. Голод. Побои. Тёмный угол, в котором он научится сворачиваться клубком так, чтобы занимать как можно меньше места в этом мире. Но где-то глубоко внутри, под слоями детской беспомощности и взрослой усталости, теплилась мысль: Я не кусок мяса, который судьба швыряет под ноги богам. Я сам выберу, когда и куда упасть. И, может быть, я вообще не упаду. Хунхун-эр перешагнул порог родной хижины, где его встретили привычной тишиной, полной презрения. Он забрался в свой угол, обхватил колени руками и закрыл глаза. Я выберусь. Я сломаю канон. Я не стану причиной его падения.