Deja Vu in Reverse

Осень в Сеул приходит незаметно. Ещё вчера было тепло, можно было ходить в лёгкой куртке, а сегодня утром Тэхён вышел из общежития и понял: всё. Дышится по-другому, воздух стал прозрачным и колючим, а от фонтана перед главным корпусом тянет сыростью. Он стоял на крыльце, жмурился на бледное солнце и пил растворимый кофе из термокружки. Кофе был отвратительным — слишком горьким, с комочками, которые не размешались до конца, — но другого не было. Стипендия придёт только через неделю, а родители из Тэгу переводили деньги строго по графику: ровно столько, чтобы хватало на комнату в общежитии, минимальную еду и один раз в месяц поход в кино с Чимином. Он достал из кармана куртки пачку сигарет. Тонкие, с вишнёвым вкусом — единственная роскошь, которую он себе позволял. Не каждый день, только когда нервы на пределе. Сегодня как раз такой день. Вечером первая лекция нового преподавателя по истории костюма, и слухи о нём ходили нехорошие. Тэхён закурил, глубоко затянулся и прикрыл глаза. Вишнёвый дым наполнил лёгкие, и на секунду ему показалось, что он не в Сеуле, а где-то далеко. В Париже, например. На берегу Сены, с чашкой настоящего кофе в одной руке и сигаретой в другой. Франция была его мечтой с детства. Он учил французский по вечерам, прячась под одеяло с телефоном, чтобы родители не видели. Смотрел французские фильмы без субтитров, повторял фразы за актёрами, пока не начинало болеть горло. Иногда ему снилось, что он идёт по узкой улочке Монмартра, поднимается к Сакре-Кёр и смотрит на Париж с высоты. А потом просыпался в своей маленькой комнате в общежитии и плакал — тихо, чтобы не услышал сосед. — Тэхён! — раздалось сзади, и через секунду на плечо обрушилась тяжесть. Чимин подпрыгнул и повис на нём, как рюкзак. — Ты чего такой кислый? И куришь опять? Я же говорил, это вредно. — Кофе плохой, — сказал Тэхён, затушив сигарету о край урны. — А сигареты вишнёвые. Это почти фрукт. — Фрукты не вызывают рак лёгких, — Чимин скривился, но спорить не стал. Он знал, что Тэхён курит редко, только когда волнуется. — Держи, — Чимин достал из кармана пальто свёрнутую в трубочку купюру. — Купи нормальный кофе. Завтра отдашь. — Чимин, я не могу… — Можешь. Это не подарок, это инвестиция. Если ты сдохнешь от плохого кофе, кто будет рисовать наши эскизы к смотру? Я? — Чимин ткнул себя в грудь. — Я нарисую тебе квадрат с руками, и нас отчислят к чёртовой матери. Тэхён усмехнулся и взял купюру. Чимин был единственным, кто поддержал его, когда он перевёлся с экономического на дизайн. Родители тогда сказали: «Ты с ума сошёл, художники нищенствуют». Одногруппники на старом факультете смеялись. А Чимин просто пришёл, сел рядом в пустой столовой и сказал: «Я с тобой, чудак. Покажешь мне, как рисовать эти твои швы?» С тех пор они были не разлей вода. Чимин, правда, рисовал так себе — его талант лежал в организации: он умел добывать ткани, договариваться с моделями, находить спонсоров. Тэхён генерировал идеи, Чимин их реализовывал. Идеальная команда. — Сегодня же среда, — сказал Чимин, когда они вошли в корпус. — Вечером этот новый препод. Чон Чонгук. Ты слышал про него? — Только то, что все. — Говорят, он жёсткий. Никто «отлично» не получал. И он появляется только после заката. Странный тип. — Может, он вампир, — ляпнул Тэхён и сам не понял, почему выбрал именно это слово. Чимин засмеялся. — Тогда ты в опасности. Вы, художники, у вампиров в почёте — говорят, у вас кровь самая вкусная. — Ты слишком много смотришь дорам. День тянулся медленно. Сначала была лекция по материаловедению — профессор Кан, маленькая суетливая женщина с кучей энтузиазма и полным отсутствием чувства юмора, полтора часа рассказывала о свойствах шёлка. Тэхён старательно записывал, хотя половину терминов знал из собственного опыта: в прошлом году он перешил старую шёлковую блузку матери в мужскую рубашку, и это был кошмар. Шёлк скользил, крошился и не слушался иглы. Потом был семинар по истории моды, который вёл тот же дедушка, что и в прошлом семестре — добрый, рассеянный, с вечно съезжающими очками. Он ставил автоматы «за красивые глаза», как шутили студенты, и его пары были единственным местом, где можно было спокойно поспать, притворившись, что делаешь пометки. Тэхён не спал. Он сидел и тихо напевал себе под нос французскую песню — старую, которую выучил ещё в школе. «Sous le ciel de Paris» — «Под небом Парижа». Он мечтал, что когда-нибудь споёт её на настоящей парижской улице, глядя на Эйфелеву башню. — Ты чего такой задумчивый? — спросил Чимин, когда они вышли с семинара. — Опять про Париж? — Всегда про Париж, — вздохнул Тэхён. — Твой французский уже выучил? — Presque, — ответил Тэхён с лёгким акцентом, от которого Чимин всегда закатывал глаза. — Почти. — Ты невыносим. — Merci. Чимин засмеялся и хлопнул его по спине. — Пошли в мастерскую. Там хоть тепло. Мастерская находилась на первом этаже, в торце длинного коридора. Это была большая комната с высокими потолками и огромными окнами, выходящими во внутренний двор. Вдоль стен стояли швейные машинки — старые, но верные, с ножными приводами, которые жужжали, как рассерженные пчёлы. В углу громоздились манекены в недописанных нарядах: один в нежно-голубом корсете, другой — в клетчатой юбке, третий — просто голый и грустный, с оторванной рукой. Тэхён сел за свою машинку, достал из портфеля недоделанную рубашку — ту самую, из старой материнской блузки — и принялся за работу. Чимин устроился рядом, листая какой-то журнал мод. — Слушай, — сказал Чимин через полчаса. — Тут пишут, что в следующем месяце будет конкурс студенческих коллекций. Первое место — полмиллиона вон и стажировка в студии Ли Су Хёка. Тэхён поднял голову. Ли Су Хёк — это имя, которое знают все, кто хоть как-то связан с модой в Корее. Известный дизайнер, работал с мировыми брендами, его показы проходят в Париже и Милане. Стажировка у него — это билет в большую жизнь. — И ты только сейчас мне об этом говоришь? — спросил Тэхён. — Заявки до конца месяца. У нас есть три недели, чтобы собрать портфолио и сшить капсулу. Три образа. — Три образа за три недели? — Тэхён отложил рубашку. — Ты в своём уме? — А что, слабо? — Чимин улыбнулся своей хитрой улыбкой. — Ты же говорил, что хочешь показать ту коллекцию. Осеннюю. С чёрным и красным. Тэхён посмотрел на свой портфель. На первой странице блокнота лежал эскиз пальто — длинного, чёрного, с алыми вставками на подкладке. Он рисовал его неделю назад, сам не зная зачем. Просто сел и нарисовал. Как будто кто-то водил его рукой. — Подумаю, — сказал он. — Не подумаешь, а сделаешь. Я уже записал нас в список участников. — Чимин! — Что сделано, то сделано, — Чимин захлопнул журнал с видом человека, который только что выиграл спор, хотя спора не было. — Мы участвуем. Ты рисуешь, я шью и ищу ткани. Идёт? Тэхён вздохнул. С Чимином невозможно было спорить — он всегда всё решал за двоих, и это было одновременно бесило и спасало. — Идёт, — сдался Тэхён. В шесть часов они уже сидели в аудитории 304. Тэхён специально пришёл на десять минут раньше — не потому, что боялся опоздать, а потому что хотел занять место не у окна, ближе к проходу. Он сам не понимал, зачем это сделал. Просто захотелось. Аудитория 304 была одной из самых старых в корпусе. Высокий потолок с лепниной, которую уже никто не помнил, когда лепили. Большие окна с тяжёлыми рамами, выходящие на университетский двор. Парты — тёмное дерево, исцарапанное поколениями студентов. На стенах висели репродукции картин эпохи Возрождения — кто-то из прежних преподавателей, видимо, очень любил Боттичелли. Студенты-дизайнеры третьего курса сидели тише мышей — такого не было даже на экзаменах. Обычно шумная и весёлая группа, которая могла обсуждать новые коллекции, сплетничать о преподавателях и смеяться над мемами до самого звонка, сегодня напоминала похороны и траур. Слухи о новом преподавателе разлетелись быстро: говорили, что он жёсткий, что у него никто не получал «отлично», что он выгнал студента за жвачку и что он появляется только после заката. Тэхён не верил слухам. Но всё равно нервничал. — Что-то холодно здесь, — прошептал он, потирая руки. Батареи были горячими — настолько, что можно было обжечься, но воздух казался странно плотным и прохладным, словно в аудитории работал кондиционер на полную мощность. — Всё здание какое-то промёрзшее, — согласился Чимин, натягивая капюшон худи. — Может, отопление сломалось? — В октябре? Вряд ли. Тэхён достал блокнот и ручку. На первой странице блокнота был набросан эскиз — длинное чёрное пальто с алыми вставками на подкладке, коллекция «Осенняя симфония». Он собирался показать его на смотре в конце семестра, но всё боялся, что это банально. Чёрный и красный — слишком очевидно. И всё же его тянуло к этому сочетанию. Оно казалось ему… родным. Рядом кто-то громко чихнул. — Будь здоров, — машинально сказал Тэхён. — Спасибо, — ответила девушка с первой парты, та самая, которая всегда сидела с огромным латте. Сегодня латте не было — наверное, побоялась нового препода. — Интересно, он правда такой страшный, как говорят? — прошептал Тэхён Чимину. — Говорят, он однажды выгнал студента за то, что тот пришёл с жевачкой, — так же шёпотом ответил Чимин. — Сказал: «Здесь вам не цирк, чтобы жевать». И парень просто встал и ушёл. Не спорил даже. — Может, он был хорошим парнем? — А может, просто испугался. Дверь открылась без звука. Тэхён поднял голову не моргая. В аудиторию вошёл молодой мужчина. Очень молодой — на вид лет двадцать пять, не больше. Чёрная водолазка с высоким воротом, идеально облегающая широкие плечи, тёмные брюки, волосы убраны назад, открывая идеальный лоб и тёмные, почти чёрные глаза. Ни одного украшения. Ни часов, ни кольца, ни цепочки. Только бледная кожа, которая казалась фарфоровой при свете люминесцентных ламп. Он держал под мышкой старую книгу в кожаном переплёте с потускневшими золотыми буквами — и больше ничего. Ни папки с документами, ни флешки, ни указки. Просто книга. — Добрый вечер, — его голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой, и от него по спине Тэхёна пробежали мурашки — не от холода, а от чего-то более древнего, первобытного, что просыпается где-то внутри, когда рядом оказывается хищник. — Меня зовут Чон Чонгук. С этого семестра я веду у вас «Историю костюма и текстиля». Он не улыбнулся. Не посмотрел в список. Не спросил, кто староста. Просто обвёл аудиторию долгим, изучающим взглядом, и Тэхёну показалось, что на нём этот взгляд задержался на секунду дольше. А потом — ещё на секунду. И что-то мелькнуло в этих чёрных глазах. Что-то похожее на узнавание. Но это было невозможно. Тэхён никогда раньше не видел этого человека. — Сразу предупреждаю, — продолжил Чонгук, открывая книгу. Лёгкий запах старой кожи и пергамента разнёсся по аудитории. — Лекции по понедельникам и средам в шесть вечера. Опоздание более чем на пять минут — вход воспрещён. Смартфоны на стол не класть. Кофе и еду оставить в коридоре. Вопросы? По аудитории пробежал тихий стон. Одна девушка на первой парте подняла руку — та самая, без латте. — А почему в шесть? У всех же пары обычно заканчиваются к трём. Чонгук посмотрел на неё — и она быстро опустила руку, будто обожглась. — Потому что это моё расписание, — мягко сказал он. — Вы можете взять этот курс у другого преподавателя. Но его нет. Так что — добро пожаловать на вечерние лекции. Лекция была про испанский костюм XVI века. Чонгук рассказывал о каркасных конструкциях, о жёстких корсетах, о вердуго — каркасных юбках, которые делали женщин похожими на движущиеся башни. Он говорил спокойно, ровно, без жестов, но каждое слово падало в тишину как камень. Тэхён слушал, затаив дыхание. Ему казалось, что профессор знает об этом не из книг. Что он видел эти юбки. Трогал эти ткани. Стоял в тех залах. — Как вы думаете, почему в Испании костюм был таким жёстким? — спросил Чонгук в середине лекции. Руку подняла девушка с первой парты. — Потому что это подчёркивало статус? — неуверенно сказала она. — Не совсем, — Чонгук покачал головой. — Кто ещё? Тишина. Тэхён не планировал отвечать — он вообще не любил отвечать на лекциях, предпочитал слушать и рисовать на полях. Но Чонгук посмотрел прямо на него. И сказал: — Мистер Ким, ваше мнение? Тэхён сглотнул. Он чувствовал, как Чимин рядом замер и уставился на него с любопытством. — Потому что… — начал Тэхён, собираясь с мыслями. — Потому что Испания была очень религиозной страной. И жёсткий костюм — это не только статус. Это ещё и контроль над телом. Тело должно быть скрыто, сковано, подчинено. Потому что тело — греховно. Чонгук замер. На секунду его лицо потеряло свою обычную неподвижность — в глазах мелькнуло что-то похожее на изумление. Или боль. — Именно, — сказал он наконец очень тихо. — Именно. Костюм как клетка. Как напоминание о том, что ты не свободен. Он отвернулся к доске и продолжил писать, но Тэхён заметил, как дрогнули его пальцы, когда он взял мел. — Первое задание, — Чонгук начал писать мелом по доске. У него были длинные бледные пальцы с аккуратными ногтями — идеальной формы, словно выточенные скульптором. — Эссе на пять страниц о том, как социальный статус влиял на крой рукава в европейском костюме XIV–XVI веков. Сдать через две недели. Требования к оформлению я сейчас продиктую. Пишите. Чимин толкнул Тэхёна локтем и прошептал: — Он красивый, конечно, но страшный мудак. — Тш-ш, — Тэхён не хотел пропустить ни слова. Что-то в этом профессоре гипнотизировало. Чонгук диктовал требования быстро, чётко, без запинки: шрифт, интервал, поля, количество источников, структура. Тэхён едва успевал записывать. И между делом он замечал странные вещи. Профессор практически не моргал и не дышал. Странно. И когда он проходил между рядами, от него пахло не кофе, не табаком, не одеколоном — а чем-то древним. Старые книги, ладан, сухие листья и едва уловимый холодный металл. Запах времени, сырости. Чонгук приблизился к их ряду. Тэхён почувствовал это всем телом — холод, который исходил от мужчины, хотя тот находился в метре и его притягательный и одновременно отталкивающий, предупреждающий запах. И вдруг Чонгук остановился. Прямо напротив Тэхёна. Тэхён поднял глаза. Чонгук смотрел на него. Не на блокнот, не на эскиз пальто, который виднелся на первой странице. В его глаза. И выражение лица профессора изменилось. На одно неуловимое мгновение маска спокойствия дрогнула, и Тэхён увидел там что-то… человеческое. Боль. Изумление. Надежду. — Мистер Ким, — тихо сказал Чонгук, и Тэхён вздрогнул: он не называл свою фамилию. — Вы учитесь на дизайнера одежды, верно? — Да, — выдохнул Тэхён, чувствуя, как сердце пропустило удар. — Тогда вам особенно важно понять: костюм — это не ткань. Это границы тела и власти. Кто определяет, что носить? Кто шьёт, а кто носит? Кто украшает себя, а кого украшают другие? Об этом подумайте в эссе. Он говорил ровно, но пальцы, лежащие на книге, дрожали. Едва заметно. Только если специально смотреть. А Тэхён смотрел. — И ещё, — добавил Чонгук едва слышно, почти шёпотом, так, что услышал только Тэхён. — Чёрный и красный — хорошее сочетание. Не бросайте этот эскиз. Он развернулся и ушёл к кафедре, а Тэхён сидел, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как щёки заливает румянец, как в груди разрастается странное, тянущее тепло. От этого мужчины веяло опасностью. Смертью. Холодом тысячелетий. Но Тэхёну почему-то хотелось подойти ближе. После лекции Тэхён собирал вещи медленнее всех. Чимин ждал у двери, переписываясь с кем-то в телефоне. — Идёшь? — позвал он. — Сейчас. Чимин пожал плечами и вышел в коридор. Тэхён застегнул портфель и уже направился к выходу, когда услышал сзади: — Мистер Ким. Он обернулся. Чонгук стоял у кафедры и смотрел на него. В пустой аудитории его голос звучал громче, чем обычно. — Да? — Откуда вы знаете про испанскую религиозность? Это не входит в программу первого семестра. Тэхён пожал плечами: — Читал. В интернете. — В интернете, — повторил Чонгук, и в его голосе промелькнула странная, горькая усмешка. — Хорошо. Тогда скажите мне ещё кое-что. Вы верите, что одежда может что-то скрывать? — Конечно, — ответил Тэхён, не понимая, к чему вопрос. — Мы все что-то скрываем. Одежда помогает. — А что скрываете вы? Тэхён замялся. — Не знаю. Наверное, что я из Тэгу, что у меня нет денег на хорошие ткани, что я курю дешёвые сигареты со вкусом вишни и мечтаю уехать во Францию, хотя никогда там не был. Чонгук замер. На его лице промелькнуло что-то — удивление? нет, больше. Что-то глубокое, болезненное. — Франция, — повторил он тихо, и это слово прозвучало так, будто он пробовал его на вкус. — Pourquoi la France? (Почему Франция?) Тэхён удивлённо поднял брови. Профессор знал французский. — Parce que c'est beau, — ответил Тэхён на том же языке. — La lumière, l'art, la liberté. (Потому что это красиво. Свет, искусство, свобода.) Чонгук смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Его пальцы сжались на книге так сильно, что побелели костяшки. — Belle réponse, — сказал он наконец едва слышно. — Bonne nuit, monsieur Kim. (Красивый ответ. Спокойной ночи, мистер Ким.) Тэхён поклонился и вышел в коридор, чувствуя, как дрожат колени. Что это было? Почему профессор заговорил с ним по-французски? И почему в его глазах была такая тоска? Чимин ждал его у лестницы. — Ну что, поговорили? — Он спросил, что я скрываю. — Серьёзно? — Чимин вытаращил глаза. — Наш ледяной профессор интересуется твоими секретами? — Не знаю, — Тэхён потёр переносицу. — Он странный. И он знает французский. — Ты тоже знаешь. Может, вы совпадёте. — Прекрати. Они спустились на первый этаж и вышли на улицу. Дождь кончился, но воздух был влажным и холодным. Тэхён достал пачку сигарет, вытащил одну, закурил. Вишнёвый дым смешался с осенней сыростью. — Чимин, — сказал он, выпуская дым в серое небо. — М? — Ты заметил, что он практически не моргает? — Кто? — Профессор Чон. Чимин остановился и посмотрел на Тэхёна как на сумасшедшего. — Ты следишь, моргает твой преподаватель или нет? — спросил он. — Тэхён, это уже нездорово. — Я просто заметил. — Ты «просто заметил» у него родинку под губой, форму воротника и отсутствие моргания. Я видел как ты в конце пары схватился за карандаш и начал рисовать портрет "своего Профессора Чона". Что дальше? Будешь считать количество пуговиц на его водолазке? — Там нет пуговиц, это водолазка. Чимин прищурился: — Ты слишком много внимания уделяешь одежде своего преподавателя. — Я дизайнер. Это моя работа. — Ты втрескался в него. — Нет! — Да. Твой нос краснеет, когда ты врёшь. Тэхён схватился за нос. Он был совершенно нормальным. Чимин засмеялся и пошел вперёд. Тэхён затянулся в последний раз, затушил сигарету и пошёл следом. В голове крутилась французская фраза, которую сказал Чонгук. «Belle réponse». Красивый ответ. Почему-то ему казалось, что это был не просто комплимент.