Deja Vu in Reverse

Всю неделю Тэхён ходил сам не свой. Он делал домашние задания, ходил на пары, помогал Чимину с поиском тканей для конкурса, но мысли то и дело возвращались к Чон Чонгуку. Не к его лицу — хотя лицо было прекрасным, — нет, к чему-то другому. К тому, как он смотрел. К тому, как его голос менялся, когда он говорил о костюме как о клетке. К тому, как легко он перешёл на французский. «Костюм как клетка», — повторял про себя Тэхён, идя в пятницу вечером по главной улице района Хондэ. Он шёл в магазин тканей, который посоветовал Чимин. Небольшой бутик на втором этаже старого здания, где, по слухам, можно было найти редкие материалы: итальянский шёлк, английскую шерсть, даже кружево ручной работы из Бельгии. Тэхён сомневался, что у него хватит денег на что-то подобное, но Чимин сказал: «Просто посмотри. Вдохновиться никому не запрещается». Дождь кончился, но асфальт был мокрым, отражая огни вывесок. В воздухе пахло жареными каштанами и мокрыми листьями. Тэхён любил этот район — шумный, яркий, полный студентов, музыкантов и художников. Здесь можно было почувствовать себя частью чего-то большого. Он достал сигарету, закурил на ходу. Вишнёвый дым тянулся за ним шлейфом, и на секунду ему показалось, что он идёт не по Сеулу, а по какой-то узкой улочке в Лионе или Марселе. Он представил, как однажды соберёт чемодан, сядет в самолёт и больше никогда не вернётся. Будет жить в маленькой квартирке с окнами на крыше, шить платья для парижских модниц и по утрам пить кофе с круассаном. — Un jour, — сказал он себе тихо. — Однажды. Бутик назывался «Silk Road» — вывеска была сделана из старого, потемневшего дерева, а в витрине красовались отрезы тканей, разложенные веером: парча, бархат, шёлк. Тэхён затушил сигарету, толкнул тяжёлую стеклянную дверь и вошёл внутрь. Внутри было тепло и пахло деревом и хлопком. Полки уходили до самого потолка, заставленные рулонами тканей всех мыслимых цветов и фактур. В углу играла тихая музыка — что-то джазовое. Тэхён прошёлся между стеллажами, трогая кончиками пальцев разные материалы. Бархат был мягким, как кошачья шерсть. Лён — прохладным и шершавым. Шёлк скользил между пальцами, как вода. Он уже почти дошёл до конца зала, когда увидел его. Чёрный бархат. Тяжёлый, глубокий, такой тёмный, что казалось, он вбирает в себя свет. Тэхён остановился как вкопанный. Он протянул руку и провёл ладонью по ткани. Бархат был прохладным и гладким в одну сторону и чуть шершавым — в другую. «Идеально», — подумал Тэхён. — «Для пальто». Он уже представлял, как этот бархат будет лежать на плечах, как будет переливаться при свете софитов, как алая подкладка будет вспыхивать, когда модель повернётся. — Хороший выбор, — раздался голос у него за спиной. Тэхён обернулся и замер. Перед ним стоял Чон Чонгук. Не в университете. Не в аудитории. Здесь, в маленьком бутике тканей, при мягком жёлтом свете ламп. На нём была не водолазка, а свободный чёрный свитер с широким воротом и тёмные джинсы. Волосы падали на лоб, и без обычной строгости он выглядел почти… обычным. Но глаза были те же. Тёмные, глубокие, бездонные. — Профессор Чон? — выдохнул Тэхён. Чонгук склонил голову набок, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Первая улыбка, которую Тэхён видел на его лице. — Здесь я не профессор, — сказал он тихо. — Просто покупатель. Он стоял в двух шагах от Тэхёна, и от него пахло не старыми книгами и ладаном, как в аудитории, а чем-то другим. Дорогим одеколоном с нотками кожи и дыма. И всё равно — чем-то древним, неуловимым, что Тэхён уже начал узнавать. — Вы тоже покупаете ткань? — спросил Тэхён, чтобы хоть что-то сказать. Сердце колотилось. — Присматриваюсь, — Чонгук перевёл взгляд на чёрный бархат, который Тэхён всё ещё держал за край. — Для проекта? — Для конкурса, — ответил Тэхён, и сам удивился, как легко говорит. — Мы с другом участвуем. Нужно три образа. Я хочу сделать пальто. Чёрное, с алым внутри. Чонгук молчал несколько секунд, глядя на ткань. Потом сказал: — Вы показывали тот эскиз. На первой лекции. У вас в блокноте. Тэхён кивнул. Он не помнил, чтобы Чонгук видел тот эскиз — он лежал на первой странице, но профессор был у доски, и Тэхён думал, что никто не заметил. — Вы его запомнили? — спросил он удивлённо. — Я многое запоминаю, — ответил Чонгук, и в его голосе снова промелькнула та странная, горькая нотка. — Это хороший эскиз. Ne l'abandonnez pas. (Не бросайте его.) Тэхён вздрогнул. Снова французский. — Vous parlez français? — спросил он тихо. (Вы говорите по-французски?) — Un peu, — ответил Чонгук с акцентом, который был слишком хорош для «немного». — Я жил там. Давно. — В Париже? Чонгук покачал головой. — Не только в Париже. Но это было очень давно. В другой жизни. Тэхён не понял, шутит он или говорит серьёзно. Но голос Чонгука был слишком печальным для шутки. — Я мечтаю туда переехать, — сказал Тэхён, сам не зная, зачем это говорит. — После учёбы. Или во время. Хочу работать в Париже, шить там, дышать этим воздухом. Чонгук смотрел на него с выражением, которое Тэхён не мог прочитать. Боль? Горечь? Или что-то более глубокое, то, для чего не было слов? — Париж изменился, — сказал он наконец. — Но свет там остался прежним. Вы правы. C'est beau. (Это красиво.) Он помолчал, потом достал из кармана джинсов маленький блокнот — кожаный, потёртый, явно старый — и что-то написал на листке. Вырвал страницу и протянул Тэхёну. — Если понадобится совет по материалам или истории костюма — я не только лекции читаю. Могу помочь. И если захотите поговорить о Франции… я тоже могу. Тэхён взял листок. На нём был написан номер телефона. Почерк был старомодным, с завитушками, но очень аккуратным. — Спасибо, — сказал Тэхён, пряча листок в карман джинсов. — Я… да. Спасибо. Чонгук кивнул и уже повернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился. — Мистер Ким, — сказал он, не оборачиваясь. — Soyez prudent avec les ciseaux. Coudre peut être dangereux. (Будьте осторожны с ножницами. Шить может быть опасно.) Тэхён не понял, шутит он или нет. Но голос Чонгука был серьёзным. — Je le serai, — ответил Тэхён. (Я буду.) Чонгук вышел, и стеклянная дверь мягко закрылась за ним. Тэхён остался стоять посреди магазина, сжимая в руке край чёрного бархата и чувствуя, как в кармане лежит маленький листок бумаги. Он вышел на улицу через пять минут, купив полметра бархата — настолько дорого, что оставшуюся неделю придётся питаться одним рисом. Но оно того стоило. На улице было уже совсем темно. Фонари горели жёлтым светом, и мокрый асфальт блестел, как чёрный шёлк. Тэхён достал сигарету, закурил, глубоко затянулся вишнёвым дымом и посмотрел на листок с номером. Чон Чонгук. Его преподаватель. Который теперь дал ему свой телефон. В обычном магазине тканей. Сказал, что ему интересно. И говорил с ним по-французски. «Coudre peut être dangereux», — повторил про себя Тэхён. — «Шить может быть опасно». Он улыбнулся и спрятал листок в самое надёжное отделение портфеля. Рядом с эскизом чёрного пальто с алой подкладкой. Тэхён затянулся в последний раз, затушил сигарету о край урны и уже собрался уходить, когда краем глаза заметил движение в тени под аркой соседнего здания. Он обернулся. В полумраке, прислонившись спиной к кирпичной стене, стоял Чон Чонгук. Тэхён замер. Профессор не ушёл — или вернулся. Он стоял так, что свет фонаря почти не падал на его лицо, оставляя его в тени. Только кончик сигареты горел в темноте, и дым поднимался вверх тонкой струйкой. Чонгук курил. Тэхён никогда не думал, что преподаватели курят — ну, может, старые профессора с трубками, но не Чонгук, не этот ледяной красивый мужчина в идеальном свитере. Но сейчас он стоял там, и сигарета в его длинных бледных пальцах выглядела так естественно, будто он делал это веками. И запах… Тэхён принюхался. Это был не обычный табак. Что-то тёмное, тяжёлое, с нотками ладана и гвоздики. Дорогой табак. Не такой, как вишнёвые сигареты Тэхёна. Чонгук медленно затянулся, и в свете фонаря Тэхён увидел его лицо — спокойное, почти безмятежное, но с чем-то глубоким в глазах. Что-то похожее на усталость. На тоску. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Тэхён не знал, должен ли подойти или лучше уйти. Чонгук решил за него. — Не стойте на холоде, — сказал он тихо. Дым вылетал из его губ вместе со словами. — Простудитесь. — А вы? — спросил Тэхён, делая шаг вперёд. — Вы тоже стоите на холоде. Чонгук усмехнулся — уголок губ дёрнулся вверх, и это была не улыбка, а что-то более горькое. — Мне холод не страшен, — сказал он. — А вам — да. Он достал из кармана пачку — чёрную, без опознавательных знаков, с серебряным узором — и ловко щёлкнул крышкой, доставая новую сигарету. Не предложил Тэхёну. Тэхён и не ждал — он только что затушил свою. — Вы давно курите? — спросил Тэхён, прислоняясь к стене рядом с Чонгуком. Не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать странный запах его табака. — Давно, — ответил Чонгук. — Очень давно. Он помолчал, выпуская дым в ночное небо. — Знаете, в чём разница между нашими сигаретами? — спросил он вдруг. — Вкус? — Не только, — Чонгук посмотрел на свой дымящийся кончик. — Вы курите вишню. Сладость. Жизнь. А я курю ладан и гвоздику. Смерть и память. Тэхён не нашёл, что ответить. Это была странная фраза. Слишком странная. — Вы всегда так… поэтично говорите? — спросил он наконец. Чонгук повернул голову и посмотрел на Тэхёна в упор. В темноте его глаза казались ещё чернее, ещё глубже. И в них снова мелькнуло то самое — узнавание. Как будто он видел Тэхёна не в первый раз. Как будто он ждал этой встречи сотни лет. — Нет, — сказал он тихо. — Только с вами. Он затушил сигарету о стену — не оставляя следа, просто прижал пальцами, и огонь погас — и сунул окурок в карман. Не бросает на землю, заметил про себя Тэхён. Аккуратный. — До встречи на лекции, мистер Ким, — сказал Чонгук, отталкиваясь от стены. — И будьте осторожны. Не только с ножницами. — А с чем ещё? — спросил Тэхён. Чонгук уже уходил, но на полшага обернулся. — С теми, кто курит слишком долго, — сказал он, и в его голосе послышалась усмешка. — Мы не всегда те, кем кажемся. Он исчез в темноте так же бесшумно, как появился. Тэхён остался стоять у стены, глядя ему вслед. Вишнёвый привкус всё ещё был на губах, но теперь к нему примешивался чужой — ладан и гвоздика. Он достал новую сигарету, закурил, глубоко затянулся и выдохнул дым в холодный воздух. — Странный ты, профессор Чон, — сказал он вслух. — Очень странный. Но сердце колотилось где-то в горле, и Тэхён знал: он вернётся на следующую лекцию. И будет ждать. Чего — он и сам не понимал.