Deja Vu in Reverse

Сознание возвращалось медленно, как прилив — волнами. Сначала звуки: тихий писк приборов, приглушённые голоса за дверью, шорох шагов по линолеуму. Потом запахи: лекарства, хлорка, что-то стерильное и чужое. Потом боль — тупая, ноющая, где-то в шее и во всём теле сразу. Тэхён открыл глаза. Белый потолок. Белые стены. Белая простыня. Больничная палата. Окно было зашторено, сквозь тонкую ткань пробивался серый утренний свет. В углу тихо жужжал какой-то аппарат, капала капельница, прозрачная жидкость медленно падала в трубку, ведущую к его руке. Он попытался пошевелиться — и застонал. Всё тело болело, будто его переехали. Шею жгло. Он поднял руку, коснулся — бинт. Под бинтом саднило, и Тэхён вдруг вспомнил: зубы. Холодные зубы, впившиеся в кожу. Глаза — чёрные, бездонные, горящие голодом. Пак Хёк. Тэхён закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, напоминая, что оно ещё работает. Что он жив. Что кровь снова течёт по венам — не вся, не та, что разлилась по бетонному полу в подвале, но достаточно, чтобы дышать, думать, чувствовать. — Ты проснулся, — раздался голос сбоку. Тэхён повернул голову. Чимин сидел на стуле у кровати, сжавшись в комок, с красными глазами и растрёпанными волосами. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. — Чимин, — прошептал Тэхён. Голос сел, будто он кричал долго и громко, хотя не помнил этого. — Что случилось? — Ты не помнишь? — Чимин подался вперёд, взял его за руку, сжал. — Помню, — Тэхён сглотнул. Боль в горле была острой, будто внутри всё ещё сидел осколок. — Мужчина. Пак Хёк. Он… Чимин кивнул. Его губы дрожали. — Ты потерял много крови, — сказал он. — Очень много. Врачи сказали, ещё немного — и мы бы тебя не спасли. — Как я выжил? — Чонгук, — ответил Чимин. — Он нашёл тебя. Вытащил. Привёз в больницу. Он не отходил от дверей реанимации двое суток. Тэхён посмотрел на дверь. Она была закрыта. За ней — тишина. — Он здесь? — спросил он. — В коридоре, — сказал он. — Он не решается войти. — Почему? — Боится. — Чимин пожал плечами. — Говорит, что это его вина. Что он не защитил тебя. Что если бы он не ждал так долго, ничего бы не случилось. Тэхён закрыл глаза. В голове было пусто и шумно одновременно. Мысли путались, как нитки в старой вышивке. — Позови его, — сказал он. — Ты уверен? — Позови, Чимин. Пожалуйста. Чимин кивнул, встал и вышел. Тэхён остался один. Он смотрел в белый потолок и слушал, как капает капельница. Кап. Кап. Кап. Время тянулось медленно. Дверь открылась. Чонгук вошёл, но остановился у порога, не решаясь подойти ближе. Он выглядел ужасно — бледный, как никогда, под глазами виднелись черные круги, волосы растрёпаны, водолазка мятая. И без перчаток. Тэхён впервые видел его руки вот так близко — на белой коже тянулись тонкие белые шрамы, похожие на ветки деревьев зимой. Кольцо на правом безымянном блестело тускло. — Вы очнулись, — сказал Чонгук. Голос у него сел — как у Тэхёна. Хриплый, будто он тоже кричал. — Вы не подойдёте? — спросил Тэхён. Чонгук сделал шаг. Потом ещё один. Наконец подошёл к кровати и сел на стул, который только что освободил Чимин. Тэхён заметил, как его пальцы дрожат — мелко, едва заметно. — Вы спасли меня, — сказал Тэхён. — Опоздал, — ответил Чонгук. — Если бы я был быстрее, если бы не ждал, если бы… — Вы не могли знать, — перебил Тэхён. — Никто не мог. Чонгук опустил голову. Тэхён смотрел на него — на его шрамы на руках, на сгорбленные плечи, на то, как он сжимает край простыни, будто боится, что Тэхён исчезнет, если он разожмёт пальцы. — Расскажите мне, — сказал Тэхён. — Всё. Про перчатки. Про шрамы. Про то, кто вы. Про всё. Чонгук поднял голову. В его глазах была боль — такая глубокая, что у Тэхёна перехватило дыхание. — Вы слабы, — сказал Чонгук. — Вам нужно отдыхать. — Мне нужно знать правду, — ответил Тэхён. — Я устал от загадок. Устал от «потом» и «не сейчас». Если я должен был умереть — я имею право знать почему. Чонгук долго молчал. Тэхён ждал. Тишину нарушал только писк приборов и капанье капельницы. — Хорошо, — сказал Чонгук наконец. — Я расскажу. Но не здесь. И не сейчас. Вам нужно окрепнуть. Когда выйдете из больницы — я отведу вас в одно место. Там и поговорим. — Обещаете? Чонгук посмотрел ему в глаза. — Обещаю. Он встал. На секунду Тэхёну показалось, что он хочет прикоснуться — но сдержался. Только посмотрел долгим взглядом и вышел. Тэхён смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое — надежда. Чимин выдохнул, только когда дверь больницы закрылась за ним. Весь день он держался — улыбался Тэхёну, шутил, гладил его по руке. Но сейчас, оставшись один, почувствовал, как дрожат колени. Он не мог вернуться в пустую комнату общежития, где всё напоминало о Тэхёне. Не мог сидеть один и переживать случившееся снова и снова. Поэтому он набрал номер Юнги. — Ты где? — спросил он. Голос дрожал. — В кафе, — ответил Юнги. — Приезжай. Чимин поймал такси и через полчаса был в «Ночном саду». Кафе было почти пустым — только один посетитель сидел в углу с ноутбуком, и джаз играл тихо, приглушённо. Юнги стоял за стойкой и протирал чашки. Сегодня он был без фартука, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. Чимин заметил, что он смотрит на него с самого порога — внимательно, изучающе, будто проверяет, цел ли. — Как он? — спросил Юнги, когда Чимин сел за стойку. — Слабее, чем обычно, — ответил Чимин. — Но живой. Врачи говорят, повезло. Юнги кивнул. Поставил перед Чимином чашку с кофе — горячим, крепким, с пенкой. — Чонгук с ним? — Был. Потом ушёл. Сказал, что потом всё расскажет. — Правильно, — Юнги поставил чашку на полку. — Не здесь. Не сейчас. Чимин смотрел на его руки. Длинные пальцы, бледная кожа. Нету шрамов, как у Чонгука. Только кольцо — серебряное, с тёмно-синим камнем. Но сегодня Чимин смотрел на эти руки иначе. Он знал. Он уже знал. — Юнги, — сказал Чимин. — Кто вы? На самом деле? Юнги замер. Чашка застыла в его руке. — Что ты имеешь в виду? — Ты знаешь, — Чимин отодвинул чашку. — Я видел, я все видел. А когда ты приехал в больницу — я видел, как ты идёшь. Ты не касался пола. И у Чонгука такие же… движения. Как будто вы не совсем люди. И эти перчатки, которые он всегда носит — даже в помещении, даже в тепле. Что он прячет? Что вы оба прячете? Юнги долго молчал. Поставил чашку, вытер руки полотенцем. Потом сел напротив Чимина — впервые за всё время он сел, а не стоял за стойкой. — Ты прав, — сказал он. — Мы не совсем люди. — А кто вы? Юнги посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах что-то мерцало — то ли страх, то ли надежда. Чимин заметил, как его пальцы дрожат — едва заметно, но дрожат. Будто он боялся этого момента больше всего на свете. — Ты готов это услышать? — спросил он. — Потому что обратного пути не будет. — Я готов, — ответил Чимин, хотя внутри всё дрожало. Юнги вздохнул — глубоко, по-человечески, хотя Чимин заметил, что он не дышал до этого целую минуту. — Мы — вампиры, — сказал Юнги. Чимин замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые. — Что? — переспросил он. — Вампиры. Существа, которые живут вечно. Пьют кровь. Не выносят солнечного света. У нас есть сила, скорость, способности, которых нет у людей. Чимин смотрел на него и не верил. Он ждал, что Юнги рассмеётся, скажет «шучу», похлопает его по плечу. Но Юнги не смеялся. Он смотрел серьёзно, почти печально. В его глазах не было веселья. Только спокойная, тяжёлая правда. — Вы пьёте кровь? — спросил Чимин. — Человеческую? — Голос у него сорвался. Он ненавидел себя за этот страх, но ничего не мог с собой поделать. — Не обязательно человеческую, — ответил Юнги. — Мы можем пить кровь животных. Но она не насыщает так, как человеческая. Мы контролируем себя — большинство из нас. Но есть те, кто не хочет контролировать. Пак Хёк — из таких. — И ты? — Чимин почувствовал, как в груди разрастается холод. — Ты тоже… пьёшь? Ты убивал? Юнги промолчал. Опустил глаза. — Давно, — сказал он. — Очень давно. Я был молод. Глуп. Жесток. Потом я встретил человека, который показал мне, что можно жить иначе. Я перестал убивать. С тех пор прошло больше двухсот лет. — А Чонгук? — Чонгук не убивал никого. Он не пил человеческую кровь больше ста лет. Донорская, животная — всё, что угодно, лишь бы не причинять боль. Он боится себя. Боится, что не сможет остановиться. Чимин тряхнул головой. В голове не укладывалось. Вампиры. Существа из фильмов ужасов, из детских страшилок, из романов, которые читают девочки-подростки. Они не могли существовать. Не могли стоять перед ним в маленьком кафе с джазом и запахом корицы. — Докажи, — сказал Чимин. — Я не поверю просто так. Юнги посмотрел на него долгим взглядом. Потом протянул руку. Чимин смотрел на его пальцы — длинные, бледные, с кольцом. Юнги взял со стойки нож для резки бумаги — острый, металлический. И провёл им по своей ладони. Кровь выступила сразу — алая, яркая. Чимин отшатнулся. Но не потому, что испугался крови. А потому что рана затягивалась. Прямо на глазах. Кожа срасталась, кровь исчезала, и через несколько секунд на ладони Юнги не осталось даже шрама. Только тонкая розовая полоска, которая побледнела и исчезла. — Я не умею это объяснять по-научному, — сказал Юнги. — Но это правда. Мы не умираем от ран. Не стареем. Не болеем. Мы просто… существуем. Чимин сидел, сжимая край стойки, и пытался переварить увиденное. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как мир вокруг него рушится и собирается заново — в новой, пугающей форме. — А шрамы Чонгука? — спросил он. — На руках. Если вы не умираете от ран, почему они остались? Юнги посмотрел на свои руки. — Они от солнца, — сказал он. — Чонгук был глуп. Молод. Думал, что сможет выдержать. Не смог. Солнце для нас — как огонь. Оно прожигает кожу, оставляя шрамы, которые не заживают. Поэтому он носит перчатки. Чтобы никто не видел. Чтобы никто не спрашивал. — А ты? У тебя их нет. — Я всегда был осторожнее, — ответил Юнги. — Или трусливее. Не знаю. Чимин смотрел на него долгим взглядом. Он только что узнал, что его парень — вампир. Что он живёт вечно. Что он пьёт кровь. Что он никогда не видел солнца по-настоящему. И почему-то внутри у него не было страха. Было только любопытство. И жалость. И что-то ещё — большое, тёплое, нежное. — Почему ты мне сказал? — спросил он. — Ты мог бы соврать. Я бы поверил. — Потому что ты спросил, — ответил Юнги. — И потому что ты для меня… не чужой. Я не хочу врать тебе. Никогда. Чимин сжал его пальцы. Холодные. Но внутри стало жарко. — Я не знаю, что делать с этой правдой, — сказал Чимин. — Я не знаю, как теперь на тебя смотреть. — Смотри как раньше, — ответил Юнги. — Я всё тот же. Я не изменился за эту минуту. — Ты живёшь триста лет, Юнги. Ты видел войны, смерти, целые эпохи. А я — просто студент из Пусана, который шьёт одежду и мечтает о Франции. Что я могу дать тебе? Юнги накрыл его руку своей. Пальцы были холодными — но Чимин не отдёрнул. — Ты даёшь мне то, чего у меня не было сто лет, — сказал Юнги. — Тепло. Ты даёшь мне надежду. Ты даёшь мне будущее. Чимин сжал его пальцы сильнее. — Я боюсь, — прошептал он. — Я тоже, — ответил Юнги. — Каждый день. Но это не значит, что нужно убегать. Они сидели так долго, держась за руки, и джаз играл свою тихую, грустную музыку. А за окном темнело, и первые звёзды зажигались на небе, как маленькие огни надежды. — Юнги, — сказал Чимин. — А солнце… ты скучаешь по нему? Юнги покачал головой. — Я уже не помню, какое оно, — сказал он. — Тёплое. Яркое. Живое. Мы живём в темноте так долго, что свет начинает пугать. Но иногда, когда я смотрю на тебя — мне кажется, я его вспоминаю. Тэхёна выписали через четыре дня. Чимин забрал его из больницы утром. Тэхён был ещё слаб — кружилась голова, ноги дрожали, когда он стоял. Но он улыбался. Улыбался, потому что чувствовал: он жив. Он дышит. Он идёт. Всё остальное — потом. — Чонгук не придёт? — спросил Тэхён, садясь в такси. — Он просил передать, что будет ждать тебя в кафе, — ответил Чимин. — В «Ночном саду». Вечером. Сказал, что выполнит обещание. Тэхён кивнул. Всю дорогу он смотрел в окно на серое небо и думал о том, что сегодня узнает правду. Ту самую, которой Чонгук боялся поделиться сто лет. Ту, которая должна была всё изменить. Дома он переоделся, принял душ, закурил на крыльце. Вишнёвый дым улетал в небо, и Тэхён смотрел на него и удивлялся: он почти умер. Потерял столько крови, что врачи качали головами. Но он стоял здесь, курил и думал о мужчине с холодными глазами, который ждал его в кафе. — Ты идёшь? — спросил Чимин, выходя на крыльцо. — Иду. — Я с тобой? — Нет, — ответил Тэхён. — Я должен сделать один. Чимин посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул. — Позвони, если что. — Позвоню. Тэхён затушил сигарету и пошёл к арке, ведущей в «Ночной сад». Кафе было почти пустым. Горели свечи, играл джаз — сегодня без саксофона, только рояль. Юнги стоял за стойкой, кивнул Тэхёну и указал взглядом на столик в углу. Чонгук сидел там — без перчаток, без водолазки, в простой чёрной рубашке с расстёгнутым воротом. Тэхён впервые видел его шею — бледную, без единой отметины. Но руки — руки лежали на столе открыто, и Тэхён наконец мог их рассмотреть. Шрамы. Они покрывали пальцы, тыльные стороны ладоней, запястья. Тонкие, белые, похожие на ветки деревьев зимой, на трещины на старой керамике, на молнии, застывшие в моменте удара. Они были везде. И кольцо на правом безымянном — массивное, серебряное, с тёмно-красным камнем — выглядело на фоне этих шрамов как драгоценность, найденная в руинах. Тэхён сел напротив. Свеча между ними мерцала, отбрасывая тени на лица. — Ты обещал рассказать, — сказал Тэхён. — Я помню. — Чонгук взял чашку с кофе, сделал глоток. — Но сначала — ты. Как себя чувствуешь? — Жив, — ответил Тэхён. — Этого достаточно. Чонгук кивнул. Поставил чашку, сложил руки на столе. Тэхён смотрел на его пальцы, на шрамы, на то, как он вертит кольцо — нервно, привычно, будто это помогало ему думать. — Ты хотел знать про перчатки, — сказал Чонгук. — Да. И про шрамы. Ты всегда носишь перчатки. Даже в помещении. Даже когда не холодно. Я думал, ты что-то скрываешь. — Я и скрываю, — ответил Чонгук. — Свою боль. Свою слабость. Свою историю. Он замолчал на минуту. Собрался с мыслями. Потом начал говорить — тихо, ровно, без лишних эмоций, но каждое слово падало в тишину как камень. — Мне больше двухсот лет, — сказал он. — Я родился в конце XVIII века, в Корее. Был человеком. Обычным — насколько это возможно. Потом меня укусили. Против воли. Я не хотел становиться тем, кем стал. Но выбора не было. Он сжал кольцо на пальце. — Я скитался по миру. Не мог оставаться на одном месте — люди замечали, что я не старею. Боялся привязываться — боялся, что снова потеряю. Потом — через сто лет после того, как стал вампиром — я оказался в Париже. В конце XIX века. Тэхён слушал, затаив дыхание. — Я жил на Монмартре, — продолжал Чонгук. — Рисовал. Тогда я думал, что искусство — это единственное, что остаётся навсегда. Единственное, что не умирает. Я был циником. Не верил в любовь. Не хотел верить. Он замолчал. Свеча мерцала. — А потом я увидел его. — Кого? — спросил Тэхён, хотя знал ответ. — Тебя, — сказал Чонгук. — Твоё прошлое воплощение. Ты называл себя Séraphin. Был модельером. Шил платья для парижских модниц. У тебя была мастерская на той же улице, где я снимал комнату. Я зашёл к тебе, чтобы заказать костюм — мой старый износился. И когда ты посмотрел на меня… я понял. Я пропал. Тэхён почувствовал, как комок подкатывает к горлу. — Мы были вместе несколько лет, — голос Чонгука дрожал. — Лучшие годы моей жизни. Я думал, что это продлится вечность. Я был глуп. Я забыл, что вечность — это долго. А люди — нет. — Что случилось? — прошептал Тэхён. — На тебя напал один из нас. Старый вампир, который почувствовал твою кровь — особенную, редкую. Он выследил тебя, когда меня не было рядом. Выпил слишком много. Ты умер у меня на руках. Сжимая это кольцо — то самое, которое я ношу сейчас. Чонгук поднял руку. Кольцо блестело в свете свечи. — Ты успел прошептать: «À toi pour toujours». Твой навсегда. И умер. В глазах Чонгука блестели слёзы — он не скрывал их. Первый раз. — Я похоронил тебя, — сказал он. — И поклялся, что найду. В любой жизни. В любом теле. Я буду искать, пока не найду. И вот — нашёл. Он посмотрел на Тэхёна. В его глазах была такая тоска, такая любовь, что у Тэхёна заныло в груди. — Ты не помнишь, — сказал Чонгук. — И я не виню тебя. Это было слишком давно. Слишком больно. Но я хотел, чтобы ты знал. — А теперь про шрамы, — тихо сказал Тэхён. — Про перчатки. Почему ты их носишь? Чонгук опустил глаза на свои руки. Провёл пальцем по тонкой белой линии на тыльной стороне ладони. — После того как ты умер, — сказал он, — я сошёл с ума. Я не мог смириться. Я не мог жить с мыслью, что тебя нет, а я есть. Я искал смерти. И нашёл способ. Он провёл пальцем по шраму на запястье. — Солнце. Я вышел на солнце. Я знал, что оно убьёт меня. Но я не хотел ждать. Я подставил руки под свет — и они загорелись. Кожа плавилась, кровь кипела, боль была невыносимой. Но я не умер. Знаешь почему? Тэхён покачал головой. — Потому что я вспомнил тебя, — сказал Чонгук. — Вспомнил твои глаза. Твою улыбку. Твои руки, которые шили эти платья. И понял — я не могу умереть. Потому что если я умру — кто будет тебя искать? Он сжал кулаки. — Я ушёл с солнца. Но шрамы остались. Они не заживают — потому что они от солнца. Для нас солнечный свет — как кислота. Он прожигает кожу, оставляя следы навсегда. Он замолчал, будто собирался с силами для следующей части. — Но есть одна вещь, которую я не сказал, — продолжил Чонгук. — Эти шрамы… они не всегда видны. Тэхён поднял брови. — Когда я сыт, — Чонгук провёл рукой по воздуху, будто стирая что-то невидимое, — когда я регулярно пью кровь — донорскую, животную, любую — моё тело восстанавливается. Силы возвращаются. И шрамы… они исчезают. Кожа становится гладкой, как будто ничего не было. — Исчезают? — переспросил Тэхён. — Совсем? — Почти. Остаются едва заметные следы, но их можно не заметить, если не знать. — Чонгук посмотрел на свои руки, на белые линии, которые сегодня были отчётливыми и глубокими. — А когда я голоден — когда долго не пью кровь, когда силы на исходе — они возвращаются. Проступают на коже, как напоминание. Как предупреждение. — Как сейчас, — тихо сказал Тэхён. — Как сейчас, — кивнул Чонгук. — Я не пил несколько дней. Не мог. Я был в больнице. Я не мог думать ни о чём, кроме тебя. Кровь… она была не важна. — Поэтому ты носишь перчатки, — сказал Тэхён. Это был не вопрос. — Поэтому, — ответил Чонгук. — Чтобы никто не видел. Чтобы никто не спрашивал: «Что с твоими руками? Почему они выглядят так, будто их жгли?» Чтобы не пришлось рассказывать эту историю снова и снова. Каждый раз, когда я смотрю на свои руки, я вспоминаю тот день. Как я хотел умереть. И как не смог. Тэхён протянул руку и накрыл ладонь Чонгука. Та была ледяной — но Тэхён не отдёрнул. Он провёл пальцами по шрамам — по тонким белым линиям, которые когда-то горели. Он чувствовал их под подушечками пальцев — шершавые, плотные, как старая кожа. — Теперь ты знаешь всё, — прошептал Чонгук. — Всё, — ответил Тэхён. — И не боюсь. Ничего из этого. Он поднёс руку Чонгука к своим губам и поцеловал шрамы — один, второй, третий. Медленно, нежно, будто пытался залечить их дыханием. — Ты больше не один, — сказал Тэхён. — Ты никогда не будешь один. Я здесь. Я остаюсь. Чонгук закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась слеза — медленная, тяжёлая. — Расскажи мне ещё, — попросил Тэхён. — О нём. Обо мне. О Париже. Всё, что помнишь. — Всё, — ответил Чонгук, сжимая его пальцы. — Я расскажу тебе всё. И они сидели так, держась за руки, пока джаз играл свою тихую, грустную музыку, а свечи догорали одна за другой. За окном темнело, и первые звёзды зажигались на небе — такие же далёкие и такие же близкие, как прошлая жизнь, которая всё ещё жила в их сердцах. Той ночью Тэхёну снился Париж. Он стоял в мастерской — большой комнате с высокими окнами, залитыми утренним светом. Везде лежали ткани: шёлк, бархат, парча. На манекенах висели недописанные платья. В углу стояла старая швейная машинка — совсем не такая, как у него сейчас, а старинная, с ножным приводом. Он смотрел на свои руки — длинные пальцы, аккуратные ногти, кольцо на безымянном. Серебряное, с красным камнем. То самое. — Séraphin, — раздался голос сзади. Он обернулся. Чонгук стоял в дверях — молодой, с чёрными волосами до плеч, в длинном пальто. Он улыбался — открыто, тепло, по-человечески. И на его руках не было шрамов. Ни одного. Гладкая бледная кожа, длинные пальцы. Красивые руки. Тэхён знал — это было до того, как Чонгук вышел на солнце. До того, как он попытался умереть. — Я соскучился, — сказал Чонгук, подходя. — Ты ушёл час назад, — ответил Тэхён, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. — Это слишком долго. Чонгук обнял его — крепко, сильно, будто боялся потерять. И Тэхён прижался к нему, вдыхая запах — ладан, гвоздика, старое дерево. Тот самый запах, который он чувствовал в кафе, на лекциях, в маленьком чёрном лоскуте. — Не уходи, — прошептал Тэхён во сне. — Никуда не уйду, — ответил Чонгук из сна. Его руки были гладкими, тёплыми — не такими, как сейчас. Но Тэхён любил их такими же сильно. А потом — темнота. Крик. Боль в шее. Холодные руки, сжимающие горло. И лицо над ним — чужое, страшное, с чёрными глазами и острыми зубами. — Ты мой теперь, — прошептал тот голос. Тэхён проснулся в холодном поту, хватая ртом воздух. В комнате было темно, за окном светила луна. На шее болело — но это был старый шрам, а не новая рана. Он сел на кровати, обхватил колени руками и заплакал — тихо, чтобы никто не услышал. Плакал о том, что помнил. О том, что потерял. О том, что нашёл. — Я помню, — прошептал он в темноту. — Я начинаю помнить. Он вспомнил руки Чонгука — гладкие, без шрамов. Такими они были когда-то. До того, как он попытался умереть. До того, как солнце сожгло его кожу, но не смогло сжечь любовь. И он вспомнил слова Чонгука: «Когда я голоден — шрамы возвращаются». Значит, сейчас Чонгук был голоден. Очень голоден. Но он не ушёл. Не стал искать кровь. Он остался рядом с Тэхёном. «Он выбрал меня, — подумал Тэхён. — Даже голодный. Даже со шрамами на руках. Он выбрал меня». В той же ночи, в другом конце города, в старом особняке за городом, Пак Хёк сидел в кожаном кресле перед камином. Пламя плясало, отбрасывая тени на его лицо — красивое, хищное. — Докладывай, — сказал он, не оборачиваясь. Из тени выступила фигура — высокая, тощая, с бледным лицом. — Чонгук забрал его из больницы, — сказал он. — Они встретились в кафе. Говорили долго. — О чём? — Не знаю. Мы не смогли подобраться близко. Там его брат — Юнги. Он старый. Он чует нас. Пак Хёк усмехнулся. — Юнги, — повторил он. — Мы были знакомы. Двести лет назад. Он был таким же идеалистом, как и сейчас. Думал, что можно жить среди людей и не убивать. Глупец. — Что прикажете делать? Пак Хёк встал, подошёл к окну. За стеклом была ночь, и луна висела низко, почти касаясь крыш. — Ждать, — сказал он. — Он молод. Он слаб. Он потерял много крови. Его тело ещё не восстановилось. Его душа — тем более. А Чонгук… Чонгук сейчас голоден. Я чувствую. Шрамы на его руках вернулись. Он слаб. Он не сможет защитить. Он повернулся к своему подручному. — Я хочу, чтобы вы проследили за ним. За каждым его шагом. Узнайте, где он живёт, где учится, с кем общается. И когда Чонгук будет далеко — приведите его ко мне. — Живым? — Живым, — Пак Хёк улыбнулся, обнажая острые зубы. — Мне нужна его кровь. Свежая. Тёплая. Вишнёвая. Он сжал в руке маленький чёрный лоскут, который нашёл в подвале. Он пах вишней. Пах Тэхёном. — Ты мой теперь, — прошептал он. — Кровь не врёт. Часть тебя уже во мне. И часть меня — в тебе. Мы теперь связаны. Навсегда. Тэхён не мог спать. Он оделся, вышел на крыльцо и закурил. Было холодно, луна светила ярко, и фонарь горел жёлтым светом, отбрасывая длинную тень на мокрый асфальт. Он уже почти до курил, когда заметил тень у дерева. Тень была высокой, тонкой, в длинном чёрном пальто. Чонгук. Он стоял не под фонарём — в тени, будто боялся света. Руки голые, без перчаток. Шрамы видны — отчётливо, глубоко, как трещины на старой земле. Кольцо блестит. Тэхён затушил сигарету и пошёл к нему. — Не надо, — сказал Чонгук, когда Тэхён подошёл слишком близко. — Не подходи. — Почему? — Я не знаю, что сделаю. Я боюсь. Я голоден, Тэхён. Шрамы на руках — они возвращаются, когда я голоден. Я не пил несколько дней. Я не могу контролировать себя. — А я не боюсь, — ответил Тэхён и сделал ещё шаг. Теперь они стояли в метре друг от друга. Тэхён видел его шрамы на руках — те самые, о которых Чонгук рассказал сегодня. Видел, как дрожат пальцы. Видел родинку под губой. Видел его глаза — в них горел алый свет, голодный, страшный. Но Тэхён не отступил. — Ты рассказал мне про шрамы, — сказал Тэхён. — Про то, что они возвращаются, когда ты голоден. Я знаю. И мне всё равно. — Ты не понимаешь, — Чонгук сжал кулаки. — Если я потеряю контроль, если я… — Не потеряешь, — перебил Тэхён. — Ты сто лет не пил человеческую кровь. Ты сильнее своего голода. Я знаю. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тебя знаю, — ответил Тэхён. — Я знал тебя в прошлой жизни. Я знаю тебя сейчас. Ты не причинишь мне вреда. Никогда. Он протянул руку. Коснулся пальцами щеки Чонгука. Кожа была ледяной — но Тэхён не отдёрнул. Чонгук закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась слеза — первая за сто лет, не считая тех, что он пролил в больнице. — Я не хочу тебя потерять, — прошептал он. — А ты не теряй, — ответил Тэхён. — Держи крепко. Чонгук открыл глаза. В них всё ещё горел алый свет — но теперь в нём не было голода. Была только любовь. — Можно? — спросил он, протягивая руки. Шрамы на них светились в лунном свете — белые линии, которые когда-то горели. — Можно, — ответил Тэхён. Чонгук обнял его — осторожно, будто боялся сломать. Его пальцы с шрамами сжались на спине Тэхёна, и Тэхён почувствовал холод — но внутри стало тепло. Так тепло, как не было никогда. — Я больше не отпущу, — прошептал Чонгук в его волосы. — И не надо, — ответил Тэхён. — И знаешь что? — Что? — Ты должен поесть. Твои шрамы… они меня пугают. Не потому, что я боюсь тебя. А потому, что я знаю — они означают, что ты голодаешь. А я не хочу, чтобы ты страдал. Чонгук замер. Потом усмехнулся — первый раз за эту долгую, страшную неделю. — Ты единственный, кто говорит вампиру, чтобы он поел, — сказал он. — А что? — Тэхён улыбнулся в ответ. — Это правда. Ты нужен мне живым. И сытым. Чонгук крепче прижал его к себе. — Ты невыносим, — прошептал он. — Знаю, — ответил Тэхён. Луна светила на них, и в её свете их тени сливались в одну. Шрамы на руках Чонгука всё ещё были видны — но Тэхён знал, что скоро они исчезнут. Потому что теперь у Чонгука была причина питаться. Был кто-то, ради кого он хотел быть сильным. А где-то далеко, в старом особняке за городом, Пак Хёк сжимал чёрный лоскут и улыбался. — Скоро, — прошептал он. — Скоро. Ночь молчала. Но она знала всё.