Deja Vu in Reverse

Тэхён проснулся оттого, что в комнату пробивался серый утренний свет — не солнечный, тот почти не проходил сквозь тяжёлые портьеры, а скорее влажный, предрассветный. Он не понял сначала, где находится. Потолок был высоким, с лепниной. Стены — тёмными, обитыми старым бархатом. В углу стоял манекен с недописанным пальто, на столике у кровати лежали его блокнот и пачка вишнёвых сигарет. Дом Чонгука. Он переехал вчера. Это было странно — лежать в чужой постели, вдыхать чужой запах (ладан, гвоздика, старые книги), смотреть на незнакомый потолок. Но внутри было тепло. Не от одеяла — от чего-то другого. Он сел на кровати, потянулся и услышал шорох за дверью. — Ты проснулся? — голос Чонгука был приглушённым, будто он стоял у самой двери, но не решался войти. — Да, — ответил Тэхён. — Не стой на пороге. Дверь открылась. Чонгук стоял в длинном чёрном халате, волосы влажные, будто он только что принял душ. Без перчаток, без водолазки — просто чёрный шёлк и бледная кожа. Шрамы на руках были почти не видны — только тонкие розовые линии, как следы от старых царапин. — Ты не спишь, — заметил Тэхён. — Ты вообще спишь? — Мало, — ответил Чонгук. — Когда голоден — почти не сплю. Когда сыт — могу дремать несколько часов. — А сейчас ты голоден? Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. — Ты не должен спрашивать об этом. Это тебя пугает. — Ничего меня не пугает, — ответил Тэхён. Он встал, накинул свитер и вышел в гостиную. Чонгук уже ждал там — на столе стояли две чашки: одна с кофе, другая с чем-то тёмным, в старинном серебряном кубке. — Это кровь? — спросил Тэхён, садясь напротив. — Донорская, — ответил Чонгук. — Из больницы. Я забираю её раз в неделю. Тэхён смотрел, как Чонгук подносит кубок к губам. Пьёт медленно, без отвращения, но и без удовольствия — скорее как лекарство, как ритуал, необходимый для жизни. — Тебе противно? — спросил Чонгук, ставя кубок. — Нет, — честно ответил Тэхён. — Странно. Но не противно. Чонгук кивнул. Они пили в тишине, и Тэхён впервые чувствовал: это нормально. Новая норма. — Расскажи мне, — сказал Тэхён, отставляя чашку. — Как ты стал вампиром. Кто тебя укусил. Чонгук замер. Пальцы сжались на кубке. — Ты уверен? — спросил он. — Уверен. Я хочу знать всё. Чонгук замолчал. Потом начал говорить — тихо, ровно, будто читал старую, выцветшую книгу. — Это было в конце XVIII века. Мне было двадцать три года. Я жил в деревне, в Корее. Был художником — рисовал портреты для местных аристократов. Однажды ко мне пришла женщина. Она была старой — на вид лет шестьдесят, но глаза у неё были молодыми. Чёрными, глубокими, как у зверя. — Она заказала портрет? — спросил Тэхён. — Нет, — Чонгук усмехнулся горько. — Она сказала, что я необычный. Что мой талант не должен умереть. Что она может дать мне вечность. — И ты согласился? — Я был молод, — ответил Чонгук. — И глуп. Я боялся смерти. Боялся, что мои картины исчезнут вместе со мной. Она обещала бессмертие. Я не знал, что это проклятие. Тэхён взял его за руку. — Что было потом? — Она укусила меня. Во сне. Я проснулся от боли — и понял, что мир изменился. Звуки стали громче, запахи — резче, свет — невыносимым. Я не мог выйти на солнце — кожа горела. Не мог есть обычную еду — она была безвкусной. И я хотел крови. — Ты убил кого-то? Чонгук опустил глаза. — В первый год — да. Несколько человек. Я не мог контролировать себя. Потом я сбежал от той женщины, которая меня создала. Она хотела сделать меня своим рабом — использовать мой талант, заставлять писать портреты её знакомых монстров. Я не мог этого вынести. — Ты ненавидишь её? — Ненавидел, — ответил Чонгук. — Теперь — нет. Без неё я бы не встретил тебя. В Париже. В той жизни. Тэхён сжал его пальцы. — Ты не жалеешь? — О том, что стал вампиром? — Чонгук покачал головой. — Нет. Потому что это привело меня к тебе. В ту ночь Тэхёну снова приснился кошмар. Он стоял на пустыре. Вокруг была темнота, и только вдалеке горел одинокий фонарь, отбрасывающий жёлтый свет на мокрый асфальт. Под фонарём стоял человек — высокий, седовласый, в дорогом костюме. Пак Хёк. — Здравствуй, — сказал он, улыбаясь. — Соскучился? Тэхён хотел убежать, но ноги не слушались. Он стоял, как прикованный, и смотрел, как Пак Хёк приближается. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым ударом. — Ты думал, что спрятался, да? — Пак Хёк остановился в метре от него. — В его доме. Под его защитой. Но я всегда найду тебя. Кровь не врёт. Он протянул руку и коснулся шеи Тэхёна — там, где был укус. Пальцы были ледяными, и Тэхён почувствовал, как мир начинает меркнуть. — Я видел вас, — прошептал Пак Хёк. — Как ты сидишь с ним за столом. Как он смотрит на тебя. Как ты спишь в его постели. Это отвратительно. Ты принадлежишь мне. Твоя кровь — моя. Он щёлкнул пальцами — и картинка сменилась. Тэхён увидел Чонгука. Он лежал на земле, в луже крови, глаза его были открыты и алыми — яркими, как угли. Он не двигался. — Нет! — закричал Тэхён. — Может быть, — сказал Пак Хёк. — Может быть, нет. Всё зависит от тебя. Тэхён проснулся с криком. В комнате было темно. Луна светила в окно, и в её свете он увидел Чонгука — тот сидел на краю кровати, держал его за руку и смотрел встревоженно. — Ты кричал, — сказал Чонгук. — Я прибежал. Ты видел его? — Он показал мне тебя, — Тэхён дышал тяжело, сбивчиво. — Ты лежал в крови. Ты не двигался. — Это не правда, — Чонгук прижал его к себе, обнял. — Я здесь. Я жив. Он не тронет меня. — Он сказал, что я принадлежу ему. Чонгук сжал его крепче. — Ты не принадлежишь никому. Ты свободен. И ты со мной. Он гладил Тэхёна по голове и шептал что-то по-французски — тихо, успокаивающе. — Il ne te touchera pas. Je te le promets. (Он не тронет тебя. Я обещаю тебе.) Тэхён закрыл глаза и прижался к Чонгуку. Сердце колотилось где-то в горле, но страх постепенно отступал. Чонгук был рядом. Тёплый — насколько вампир может быть тёплым. На следующее утро Чонгук сказал: — Ты должен научиться защищать себя. Они стояли в гостиной. Тэхён в своём старом свитере, Чонгук — в чёрной рубашке с закатанными рукавами. — От вампиров? — спросил Тэхён. — Я всего лишь человек. — Но ты можешь знать врага, — ответил Чонгук. — Что его ослабляет. Что его убивает. Он подошёл к старому деревянному сундуку, достал оттуда несколько предметов и разложил на столе. — Серебро, — сказал он, показывая на небольшой кинжал с серебряным лезвием. — Оно обжигает нас. Не убивает, но причиняет боль. Достаточно сильную, чтобы мы отступили. — А что убивает? — спросил Тэхён. — Солнце, — ответил Чонгук. — Но только прямое. Отражённый свет ослабляет, но не уничтожает. Также — огонь. И… полное уничтожение тела. Мы не бессмертны в том смысле, что нас нельзя убить. Нас просто трудно убить. Тэхён взял кинжал. Он был холодным, тяжёлым. — А чеснок? Святая вода? Чонгук усмехнулся. — Мифы. Для людей, которые хотят бояться чего-то конкретного. На самом деле — нет. Тэхён положил кинжал. — Я должен носить это с собой? — Желательно, — ответил Чонгук. — Но серебро не поможет, если ты не сможешь им воспользоваться. — А если я не захочу никого убивать? Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда беги. Не оглядывайся. Зови меня. Я приду. Тэхён вздохнул. — Я должен шить одежду, — сказал он. — А не бороться с монстрами. — Теперь ты шьёшь одежду и борошься с монстрами, — ответил Чонгук. — Добро пожаловать в мою жизнь. Тэхён усмехнулся. — В твоей жизни хотя бы вкусный кофе. Чонгук улыбнулся в ответ — первый раз за этот тревожный день. Через два дня в дом Чонгука приехали Юнги и Чимин. Чимин вошёл в гостиную, оглядел высокие потолки, старинную мебель, портреты на стенах — и тихо офигел. — Ты живёшь в замке, — сказал он Чонгуку. — Как настоящий граф Дракула. Чонгук посмотрел на него без улыбки, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Я предпочитаю термин «бывший аристократ». — Аристократ? — Чимин повернулся к Тэхёну. — Ты мне не сказал, что он аристократ. — Я сам не знал, — ответил Тэхён. — Титулы были давно, — сказал Чонгук. — Они не имеют значения. — Конечно, не имеют, — пробормотал Чимин, садясь в кресло. — Просто ты живёшь в доме, который старше моей прабабушки. Юнги сел рядом с Чимином, положил руку на его плечо. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать интерьер, — сказал он. — Пак Хёк собирает союзников. Чонгук напрягся. — Кого? — Старых вампиров. Тех, кто не против нарушать правила. Тех, кто помнит вкус человеческой крови. — Юнги посмотрел на Тэхёна. — Их цель — не только Тэхён. Ты тоже им нужен. — Зачем я им? — спросил Чонгук. — Ты силён. Ты стар. Ты сто лет не пил человеческую кровь. Это делает тебя слабым в их глазах — но опасным. Если они перейдут на сторону Пак Хёка, они захотят устранить тебя. Тишина повисла в комнате. Тэхён смотрел на Чонгука, который сидел неподвижно, сжав кулаки. — Сколько их? — спросил Чонгук. — Пятеро, — ответил Юнги. — Пока пятеро. Может быть больше. — Мы справимся, — сказал Чонгук. — Мы, — повторил Юнги. — Я с тобой. — И я, — добавил Тэхён. — А я буду морально поддерживать, — сказал Чимин. — И принесу всем кофе. Тэхён улыбнулся. Чонгук положил руку на его плечо. Чтобы отвлечься от тревог, Тэхён начал рисовать эскиз для Чимина. К предстоящему балу — Юнги сказал, что вампиры иногда собираются на такие мероприятия, чтобы обмениваться новостями, и Чимин вызвался пойти вместе с ним. — Ты должен быть красивым, — сказал Тэхён, доставая карандаш. — Чтобы Юнги гордился. — Юнги гордится мной даже в пижаме, — ответил Чимин, садясь на стул. — Но рисовать ты умеешь. Тэхён начал рисовать. Из-под карандаша выходили линии — тонкие, изящные. Плечи, талия, длинный подол. Чёрный бархат, алая подкладка. Вышивка — тонкие вишнёвые ветки. — Это похоже на то, что ты шил для него, — вдруг сказал Чимин. — В той жизни. Тэхён замер. — Откуда ты знаешь? — Ты сам не заметил, — ответил Чимин. — Ты рисуешь одни и те же линии. Те же цвета. Ту же вышивку. Будто… будто ты возвращаешься туда, откуда пришёл. Тэхён посмотрел на эскиз. И понял, что Чимин прав. Он рисовал платье для Séraphin'a. Для себя. В той жизни. — Я помню, — прошептал он. — Не всё. Но помню. — Ты вспомнишь, — сказал Чимин. — Со временем. — А если я не хочу помнить? Если это слишком больно? Чимин взял его за руку. — Боль — это память. Память — это любовь. Ты не можешь любить, не боясь потерять. Тэхён кивнул и вернулся к эскизу. Через несколько дней Тэхён вернулся из университета один. Чонгук задержался на лекции — его попросили заменить заболевшего коллегу. Тэхён шёл по знакомой улице и вдруг почувствовал чужой взгляд. Холодный, тяжёлый, голодный. Он обернулся. В переулке, в тени, стояла фигура — высокая, тощая, с бледным лицом. Не Пак Хёк. Один из его подручных. Тэхён видел его в своём сне. Он ускорил шаг. Фигура двинулась следом. Тэхён почти бежал, заворачивая за углы, петляя между машинами. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как взгляд преследует его — неотступный, холодный. Он вбежал в дом, захлопнул дверь, запер на все засовы. Прислонился спиной к стене и попытался отдышаться. На пороге, на коврике, лежал маленький чёрный конверт. Раньше его там не было. Тэхён наклонился, взял конверт. Внутри — записка, написанная старомодным почерком: «Я рядом. Я всегда рядом. Не прячься. Это бесполезно. Пак Хёк» Тэхён сжал записку в кулаке. Хотел порвать, но передумал. Сунул в карман, чтобы показать Чонгуку. Но он не сказал Чонгуку. Боялся. Вечером они сидели у камина. Пламя плясало, отбрасывая тени на стены, и Тэхён смотрел на огонь, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Ты не хочешь уйти? — спросил Чонгук. — Вернуться в свою жизнь? Забыть обо мне? Тэхён повернулся к нему. — С чего ты взял? — Потому что это опасно, — ответил Чонгук. — Потому что я приношу тебе боль. Потому что ты мог бы жить спокойно, если бы не я. — Ты — моя жизнь, — сказал Тэхён. — Теперь. Я не уйду. Даже если это опасно. Чонгук закрыл глаза. — Я не заслужил тебя. — А кто сказал, что любовь надо заслужить? — Тэхён взял его за руку. — Любовь приходит не за заслуги, не за подвиги. Просто приходит. И остаётся. Чонгук прижал его руку к своей груди. Там, где под ледяной кожей билось сердце — медленно, едва заметно. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Что? — Оно бьётся. Ради тебя. Сто лет оно не билось так сильно. Тэхён прижался к нему. — Не умирай, — прошептал он. — Не умру, — ответил Чонгук. — Обещаю. Той ночью Тэхёну снова приснился Париж. На этот раз — не мастерская, не улочки Монмартра. Подвал. Холодный, сырой, с каменными стенами. Он лежал на полу, и кровь растекалась по камням — алая, тёплая, вишнёвая. — Séraphin, — раздался голос. Тэхён повернул голову. Чонгук стоял на коленях рядом, держал его на руках и плакал. Слёзы текли по его лицу, падали на рубашку Тэхёна, смешиваясь с кровью. — Не умирай, — прошептал Чонгук. — Пожалуйста. Я не вынесу. Séraphin — улыбнулся. Слабо, бледно, почти невидимо. — Ты вынесешь, — прошептал он. — Ты сильный. Ты найдёшь меня. Я верю. — Не уходи. Я не хочу быть один. — Ты не будешь один. Я вернусь. В другой жизни. В другом теле. Я найду тебя. Обещаю. Он протянул руку — ту самую, с кольцом — и сжал пальцы Чонгука. Кольцо блеснуло в темноте. — À toi pour toujours, — прошептал он. — Твой навсегда. Тэхён проснулся с криком. В комнате было темно. Луна светила в окно, и в её свете он увидел Чонгука — тот сидел рядом на кровати, обнимал его и гладил по голове. — Тш-ш, — прошептал Чонгук. — Я здесь. Я рядом. Всё хорошо. — Я помню, — сказал Тэхён, плача. — Как я умер. Как ты держал меня. Как плакал. Я помню. Чонгук прижал его крепче. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не смог защитить. — Это не твоя вина, — ответил Тэхён. — Ты не мог знать. — Я не позволю этому случиться снова, — голос Чонгука был твёрдым, как сталь. — Я не позволю ему тебя забрать. Я убью его. Ради тебя. Тэхён поднял голову. Посмотрел ему в глаза. — Мы убьём, — сказал он. — Вместе. Я не дам тебе быть одному. Они сидели у камина до самого утра. Пламя догорало, превращаясь в угли, и в их свете Чонгук сжал руку Тэхёна и произнёс — тихо, но твёрдо: — Я клянусь. Я клянусь, что защищу тебя. Что не дам ему тебя забрать. Что я буду искать тебя снова и снова, если понадобится. Вечность — это много времени. Я найду. Тэхён прижался к нему. — А я клянусь, — сказал он. — Что не уйду. Что не оставлю тебя. Что я буду помнить. В этой жизни и в следующей. Луна светила в окно, и в её свете их тени сливались в одну. А где-то в темноте, в старом особняке за городом, Пак Хёк сжимал чёрный лоскут и улыбался. — Скоро, — прошептал он. — Скоро вы будете моими. Оба.