Хочешь я уйду с тобой?

Он убил человека. Он. Убил. Человека. Все. Точка. Конец. Махно падает на бетонный пол и больше это не человек. Это тело. Тело, которое каких-то пару секунд назад было живым, дышащим человеком, со своими страхами, стремлениями и желаниями. А теперь все. Кончились желания и стремления — просочились наружу тонкими красными ручейками. Первая абсурдная мысль: «Что подумал бы Витя?». Она такая идиотская на фоне произошедшей трагедии, что Юра готов рассмеяться. И рассмеялся бы. Если бы чувствовал собственное лицо. Если бы хоть что-то чувствовал и мог что-то делать, кроме как таращиться на лежащий на голом бетоне труп. Он не чувствует Петиных рук. Он не слышит Петиных слов. Весь мир сосредотачивается на теле Махно. В голову снова лезут мысли: «Витя так же закончил? Просто выстрел, просто грохот, просто тело. Раз — и это уже не Витя?». Фантазия радостно дорисовывает на месте убитого Махно знакомый силуэт, и у Юры дергается лицо. Его кто-то хватает за это самое лицо, поворачивает к себе, и он видит знакомые глаза. — Давай подышим, — говорят знакомые глаза и не согласиться с ними было бы глупо. Особенно когда он все так же продолжает видеть лежащего на полу Витю. Воображение путается с реальностью, заставляя Юру окончательно потеряться в коридорах бреда и окончательно запутаться в волочащихся конечностях. Юра всегда любил фантазировать — всю жизнь фантазировал. Рисовал выдуманную музу с золотистыми локонами и голубыми глазами, с мягким овалом лица и россыпью веснушек. Витя по-доброму посмеивался, когда находил эти рисунки, спрашивая «Влюбился?». Когда он нашел рисунки с собой, то смеяться перестал. И все стало ясно. Да. Влюбился. Влюбился, совершенно этого не ожидая. Искренне верил, что нравятся ему исключительно такие, каких он рисовал на бумаге углем, карандашами и всем что попадалось под руку. Поразительно светлые, женственные, мягкие, излучающие свет. Петя над ним еще в школе смеялся, что у него типаж, как он сам — светлый. Тогда это прозвучало почему-то до ужасного обидно, и Юра со всей своей щуплой подростковой силой боднул брата и обиженно пошлепал в свою комнату, скомкав очередной рисунок. А потом оказалось, что все не так. Что жизнь от фантазий очень сильно отличается. В жизни отец спивается — от него пахнет потом и кислым-кислым запахом перегара. В жизни старший брат становится криминальным авторитетом и убивает людей так, словно семечки лузгает. В жизни он влюбляется в рослого сутулого милиционера, у которого самый мягкий взгляд на свете и россыпь родинок на лице. В жизни Юра убивает человека. Юра во многие вещи верил до этого момента, но со звуком выстрела, эхом прокатившемся по зданию, понял — все это чушь собачья. Хотя трещать в нем что-то начало задолго до этого. Еще когда понял, что Витя больше чем друг и уж тем более просто приятель. Когда пьяный полез целоваться и притворился, что алкоголь дал в голову сильнее, чем было на самом деле. Когда уболтал Витю на большее, хотя он и пытался его останавливать, мысля слишком рассудительно даже в этот момент. Когда искренне и наивно думал, что все это навсегда между ними, что их ничто и никогда не разлучит, а в итоге… Дурак. Каким же дураком он был. Все в нем окончательно пошло широкими трещинами в тот момент, когда на выставке сослуживец Вити сказал: «Виктор Самохин найден мертвым». Так и сказал. И даже мышца на лице не дрогнула. Хотя Юре ли говорить что-то? Он сам даже бровью не повел. Не поверил. Он держал рвущегося Петю. Он слушал рыдания Умки. А сам медленно-медленно разваливался, не понимая, как такое возможно. Вот они пьют чай, он рассказывает Вите про чудодейственные одноразовые пакетики, лишь бы не говорить о самом главном — о них самих, о растущей между ними пропасти, — а тут уже короткая пауза, как монтажная склейка, и Витя мертв. Витя мертв. Погиб от чьих-то рук. А сам Юра что сделал? Нашел этого мерзавца? Попытался добиться для Вити справедливости? Нет. Юра вцепился в первую попавшуюся возможность удрать — схватился за Сашу и уволок ее туда же, куда и Витю. На дно. Это не может быть простым совпадением — все, кто ему так или иначе дорог, в конечном итоге умирают. Если раньше Юра нес смерть за пазухой, волочащейся за спиной тенью, то теперь и самолично. Раз и нет человека. Вот так просто. Это никак не укладывалось в голове. Он долго тер руки, как будто на них каким-то образом могла оказаться кровь Махно. Он видел его в пустых коридора этого особняка со стенами из мертвецов. Он кричал на Петю, как только тот начал лезть к нему своими руками, окрашенными по самые плечи в кроваво-красный. — Только один никак не отвяжется, — говорит Петя, склонившись близко-близко к его лицу, так что Юра чувствует его горячее безумное дыхание на коже. — Кто? — спрашивает он, надеясь, что все-таки узнает. Скажи. Назови. Любое имя. Только пусть это уже прекратиться. Но Петя молчит и как-то резко отступает, практически отталкивая его в сторону. Брат смотрит в угол комнаты, прежде чем уйти прочь, и Юра очень хочет знать кого он там видит. Он таращится в это же место, пытаясь понять, но никого, конечно же, там нет. Даже если он постарается. Даже если напряжет все свое воображение. Даже если самолично нарисует там знакомый силуэт в кожаной куртке. Он хочет ему верить. Правда хочет. Но внутри что-то скребет, тихо шепча вкрадчивое «Это ложь». И в конце концов, держась трясущимися потеющими ладонями за рукоятки весел, он убедился, что внутренний голос не подвел его. Петя убил Витю. Он его убил. Петя ему врал. Рука сама дергается к телефону. Сама же потом хватает весла. Зачем? За тем же зачем он кое-как вытаскивает лодку на берег. В кроссовках тина и песок. Джинсы липнут к ногам, путаясь штанинами вокруг щиколоток похуже водорослей. Юру выбрасывает на берег, так словно сама вода отторгает его. Да кажется уже и весь мир отторгает его. А в лодке так и остается Петя. Вернее тело Пети. Это бессмысленно. Все это не имело ни малейшего смысла. «Это не твое», — сказал папа, лежа на больничной койке, сбитый машиной, но не сломленный. Все еще не сломленный. «Жалкий», — прошептала мама, ласково трепля его по щеке и волосам, и на секунду все стало таким привычным. Как будто они снова сидят на своей маленькой кухоньке, разделяя на троих бутерброды с маслом. А потом Юра схватит свои вещички, поспешит в ДК, где пересечется обязательно с Родькой, куда обязательно придет Витя и они снова выберутся на крышу, разделить пару бутылок амаретто. Но этого не произойдет. Больше никогда не произойдет. Пальцы сама сжимает рукоятку пистолета. Он ложится уже знакомой смертельной тяжестью в ладонь. Юра знает цену этому весу. Он знает, как звучит отбираемая жизнь. Он забрал жизнь у человека ради Пети, который лишил его самого дорогого, самого ценного, единственного настоящего в его жизни. Юра взвешивает пистолет в руке еще раз, прежде чем поднять его — приставленный к виску металл холодит кожу, успокаивая бешено колотящееся сердце. И стоило ли это того? Стоило ли оно вообще хоть чего-то? В голове все крутятся и крутятся эти вопросы, когда дрожащий палец ложится на курок. И сердце замирает.