Ты обещал мне Сатурн

РАСШИФРОВКА РЕЧЕВОГО ПРОГРАММАТОРА КВАНТОВОГО КОРАБЛЯ «СКАЧОК»

Бортовой самописец «Скачка» (Модель «Хронос-12») ДАТА: 21.03.1960

ВРЕМЯ НАЧАЛА ЗАПИСИ: T -00:14:33 до квантового прыжка

ЗАПИСЬ НАЧИНАЕТСЯ

ФОН: Фоновый гул двигателей, приглушённый электроникой. РИЧАРДС: (голос спокоен) Заключительная проверка систем. Квантовый контур стабилен. Коэффициент сжатия пространства в пределах нормы. Элла, подтверди состояние навигационной матрицы. Э. ШТЕРН: (голос лёгкий, бодрый) Все параметры в норме. Хотя, Рид, в секторе Альфа-7 есть небольшая флуктуация. Статистический шум или твоё любимое «интересное ничто»? Р. РИЧАРДС: Погрешность в 0,0003%. Это не «ничто», это пыль на объективе. Игнорируем. Бен, давление в жилом отсеке? Б. ГРИММ: Держится. Как и моё терпение. Сколько ещё можно трястись в этой консервной банке? Давай уже прыгнем. Д. ШТОРМ: Эй, Бен, после такого прыжка тебе закажут пиццу с... ананасами в твою честь! Космический герой! С. ШТОРМ: Джонни, хватит. И не дёргай ремни. Рид, все биометрические показатели экипажа в норме. Стресс ниже, чем у тебя на предзащите диссертации. Р. РИЧАРДС: (лёгкий смешок) Спасибо за напоминание. Всем внимание. T минус три минуты. Активирую предпоследовательность. (Пауза, звук нажатия клавиш) Это оно. Через три минуты мы сделаем то, что до нас было лишь в уравнениях. Э. ШТЕРН: (тише, для Рида) Боишься? Р. РИЧАРДС: (тихо в ответ) Боюсь только опоздать. Кольца Сатурна ждут. Э. ШТЕРН: (шёпотом) Ботан. Д. ШТОРМ: Эй, вы там, гении, хватит шептаться! Весь полёт записывается! Представляю заголовки: «Великий (и женатый!) Ричардс покоряет гиперпространство, строя глазки астрофизику!» Б. ГРИММ: (хриплый смех) С. ШТОРМ: Команда, серьёзно. T минус девяносто секунд. Сосредоточьтесь. Гул нарастает, появляется высокочастотный вибрирующий звук. Р. РИЧАРДС: Системы полностью функционируют. Гравитационные компенсаторы онлайн. Приготовиться к прыжку. Это история, которую мы напишем сами. Б. ГРИММ: Держись крепче, мелкий... Д. ШТОРМ: Поехали-и-и! С. ШТОРМ: Синхронизация двигателей — 100%. Р. РИЧАРДС: T минус десять... девять... Звук резко искажается. Появляется нехарактерный, нарастающий скрежет, будто рвётся металл. СИСТЕМА: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. АНОМАЛИЯ В КВАНТОВОМ КОНТУРЕ. ФЛУКТУАЦИЯ 12.7%. Р. РИЧАРДС: Что?.. Невозможно! Отмена прыжка! Аварийное отключ– Оглушительный, нечеловеческий визг (прим. дешифровщика: вероятно, голос принадлежит Э. Штерн), заполняющий всё пространство. Крики остальных членов команды. Грохот разрываемого металла. Б. ГРИММ: О, Боже... что с ней?! Что с ней, Рид?! Д. ШТОРМ: (пронзительно) Я ГОРЮ! Я НЕ МОГУ– Я ГОРЮ! С. ШТОРМ: Рид, что делать?! Рид, ОТВЕЧАЙ! РИД! ЗАПИСЬ СТАНОВИТСЯ НЕРАЗБОРЧИВОЙ Р. РИЧАРДС: ...Нет. Нет-нет-нет-нет... Мощный, глухой удар. Дребезжание. Затем белый шум. Через 47 секунд шум резко обрывается.

ЗАПИСЬ ПРЕКРАЩАЕТСЯ

Прим. дешифровщика: Последние 2,3 секунды записи содержат акустическую аномалию, не соответствующую ни одному известному спектру звука в атмосфере или вакууме.

***

Он нашёл её. Эллы не было в кресле. Её вырвало из ремней, и теперь она лежала, скрючившись, в тесном пространстве между развороченной приборной панелью и шпангоутом. Её тело билось в конвульсиях, выгибаясь дугой; кости хрустели под кожей с ужасающей пластичностью. Но это было не самое страшное. От неё исходил свет. Холодный, мерцающий, звёздный свет. Он струился из её глаз, из приоткрытого рта, из-под ногтей. Кожа на лице и руках стала бледной, почти прозрачной, а под ней пульсировали, переливаясь, целые микрогалактики — спирали из золотой и синей пыли. Её распущенные волосы медленно парили вокруг головы, как в невесомости, и каждая прядь была усеяна мерцающими точками, словно Млечный Путь. И она кричала. Тот самый нечеловеческий визг вырывался из её горла. Но теперь, увидев её, Рид понял: это звук материи, которая не должна существовать в такой форме. Звук вселенной, насильно втиснутой в хрупкую человеческую плоть. — Элла! — он крикнул снова, пытаясь перекрыть этот вой. — Элла, я здесь! Держись! Он рванулся к ней. Его растянувшееся тело позволило протиснуться в узкую щель. Его пальцы коснулись её плеча — и он отпрянул с криком боли. Её кожа жгла абсолютным холодом, выжигающим нервы. Как прикосновение к открытой пустоте, к голой сингулярности. На его пальцах остались белые следы, словно от обморожения. Она повернула к нему голову. Её глаза... О Боже, её глаза. В них не было зрачков, не было радужки. Лишь бесконечная глубина, усеянная вращающимися звёздными скоплениями. И в этой бесконечности плавали агония и узнавание. — Ри... — её губы, треснувшие и синие, попытались сложить его имя. Но вместо этого из них вырвался новый поток света и тот же леденящий стон. — Вы... вынь... это... из меня... Она захрипела. Её тело снова содрогнулось в спазме. Кожа на груди, под разорванной униформой, светилась изнутри, как фонарь, обнажая тени рёбер и хаотичное биение чего-то, что уже не было сердцем. — Что? Что вынуть? Элла, что с тобой? — его голос дрогнул, срываясь на истерику. Его гениальный мозг, всегда находивший решение, теперь бешено крутился вхолостую, натыкаясь на невозможность. Он видел данные, которые не могли существовать: энергетическую сигнатуру, ломающую все известные законы сохранения. Она была... наполнена. Переполнена. И это пожирало её изнутри. — Всё... горит... — прошептала она. Из уголков её глаз, вместо слёз, потекли струйки жидкого серебра, испаряясь, не долетая до щёк. — Звёзды... Риди... во мне... звёзды... Они... холодные... Он снова попытался прикоснуться — на этот раз к трясущейся руке, избегая светящихся участков. Его собственная ладонь дрожала, растягиваясь и сжимаясь в такт панике. — Я помогу. Я всё исправлю. Ты слышишь меня? Я всё исправлю. Держись. Просто дыши. — Не... могу... — её взгляд — этот ужасающий, космический взгляд — зацепился за его лицо. В нём промелькнула тень той девушки, что спорила с ним на крыше университета. — Обещание... Сатурн... — Мы увидим его! — выкрикнул он, сжимая её холодные пальцы, чувствуя, как под ними кристаллизуется её плоть. — Мы увидим! Только держись, пожалуйста, держись! — Больно... — это было детское, простое слово. И от него у Рида внутри всё оборвалось. Он, игнорируя собственную боль, обхватил её дрожащее, светящееся тело своими неуклюжими, слишком длинными руками, стараясь не причинить ещё больше боли. Прижал её голову к своей груди, закрывая глаза от мерцающего света, льющегося из неё. Качал её, как ребёнка, шепча бессвязные обрывки формул, клятв, детских воспоминаний — о картонном телескопе, о фольге, о первом увиденном кратере на Луне. А она кричала. Кричала, пока её голос не начал слабеть, переходя в хриплое, прерывистое сияние. Космическая буря, запертая в ней, утихала, истощая свою энергию — и её жизнь. Свет медленно гас, оставляя после себя лишь призрачное, фосфоресцирующее свечение кожи, пронизанной тончайшими тёмными трещинами — словно карта неизвестных созвездий на фарфоре. Рассвет, алеющий на горизонте, осветил сцену: обломки будущего и в их сердце — два искалеченных существа. Одно, чьё тело могло стать чем угодно, но не могло сдержать дрожь. Другое, чьё тело стало тюрьмой для вселенной, медленно разрывающей его на части. Рид сидел, прижимая к себе свою самую старую дружбу, свою самую большую неудачу, и смотрел, как над пустыней встаёт обычное, ни о чём не подозревающее солнце. Он понял только одно: космос не дарит чудеса. Он взимает плату. И с них он лишь некую часть. А с неё — потребовал душу. Тишина вернулась. Но теперь это была тишина после взрыва сверхновой. Тишина, в которой эхом отзывался её последний шёпот: «Вынь звёзды из меня...» И он знал, что не сможет.