Ты обещал мне Сатурн

Дум стоял в темноте, наблюдая. Мертвенный свет катодных трубок скользил по его маске — холодный, зеленоватый, как радиационное свечение. Он не смотрел на неподвижную Эллу. Он смотрел на машину рядом с ней: диагностический агрегат методично выплёвывал перфоленту — метр за метром, сантиметр за сантиметром, — усеивая пол лаборатории рядами цифр. Цифры складывались в слова:

ОБНАРУЖЕНА ИНТЕРНАЛИЗИРОВАННАЯ КОСМИЧЕСКАЯ СИНГУЛЯРНОСТЬ

Тихий смех поднялся из-под маски. Не торжествующий — задумчивый. Как гул трансформатора перед грозой. «Весь этот гений... растрачен на скорбь...» – подумал он, чувствуя за запечатанной дверью лаборатории присутствие Ричардса — человека, который строил клетки для звёзд и называл это наукой. Затем тот удалился, приняв уход Эллы окончательно и бесповоротно. – «Ты пытался покорить атом, когда мог покорять вечность». Медленно Дум извлёк из-под плаща ампулу. Внутри клубилась чёрная субстанция: живая, пульсирующая, точно сжатый в стекло конец света. Его другая рука занялась изумрудным огнём и опустилась на грудь Эллы — туда, где звёздный свет когда-то тлел под кожей, как уголь в остывающей топке. Теперь там была только тишина. «Она носила в себе саму энтропию...» — продолжал надменные раздумья Дум. — «...а ты назвал это проклятием.» Приборы взорвались разом. Раздался низкий гул, от которого завибрировали стёкла колб, задёргались стрелки счётчиков и пошли рябью осциллограммы — будто само пространство-время дало трещину под давлением неясной, опасной силы. Глаза Эллы распахнулись на вздохе— и в них было всё сразу: мучительная боль, облегчение, страх и неверие, и первая ещё бессмысленная радость от того, что она вообще жива. Она осознала себя — и тут же увидела незнакомца в плаще. И оба исчезли из лаборатории. Дум поймал её легко, когда они выскользнули в ночной воздух. Плащ развевался у него за спиной, а бездна раскинулась вокруг без конца и края. Она не чувствовала ни ветра, ни силы притяжения, ничего — только его руку, удерживавшую её в точке, где пространство ещё соглашалось быть твёрдым. — У меня нет намерений причинять тебе вред, — произнёс он в пустоту — тихо, почти ласково. Маска чуть наклонилась: с тем любопытством, которое бывает у исследователя, поймавшего редкий феномен. — Пока что, во всяком случае. Пульс Эллы грохотал так, что даже он мог его расслышать. — Что... чего ты хочешь? — выдохнула она. Тело никак не могло принять простейшего факта: боли больше нет. Совсем. — Узнаешь, — ответил он. Тень улыбки прошла под маской. Она выжила так долго после действия вещества и магического воздействия — значит, в ней было то, о чём она сама не подозревала. Хорошо. Он обошёл её неспешным кругом — как обходят экспонат на выставке достижений народного хозяйства, когда за стеклом что-то совершенно новое. Плащ колыхался в невидимом течении ветра. — Ты — аномалия, — ещё шаг. Рука в латной перчатке почти коснулась её волос. — Чудо. Нечто, чего я ждал очень долго. Пульс Эллы не замедлился. Но она хотя бы смогла выпрямиться. Почти. — Нечто, — просипела она сквозь стиснутые зубы. — Мне следует чувствовать себя польщённой или это новый повод для страха? Дум коротко засмеялся — с искренним удовольствием, которое шло ему меньше всего. — И то, и другое, — пальцы в перчатке коснулись её подбородка, чуть приподнимая. — В конце концов... разве не задрожит рука, держащая мощь вселенной, сжатой в единственный человеческий сосуд? Элла едва удержалась от того, чтобы отпрянуть. — Я просто... человек, — произнесла она. — Не бог. Не оружие. Я просто... Я совершаю ошибки. Он наклонил голову — словно взвешивал её слова на чашах невидимых весов. — Например, — сказал он, — доверять не тем. Позволять надежде застилать глаза. Она вздрогнула, точно от удара — но заставила себя смотреть прямо. — Надежда — это всё, что у нас есть порой. — Неужели? — Он рассмеялся в полный голос, и в этом смехе было что-то почти восхищённое. — Ты доверяла Риду Ричардсу, понадеялась, что он исправит тебя и увидит в тебе больше, чем лабораторный образец. — И к чему это привело? — Не смей использовать его против меня, — голос Эллы стал твёрже. Звёздный свет вспыхнул на кончиках её пальцев — неконтролируемо, отчаянно. Дум чуть наклонил голову — с видом человека, который наблюдает, как зажигается долгожданный реактор. «Вот» она, — подумал он. Его латы ответили треском зелёной злой энергии. — «Та, что могла бы распутать галактики — если бы перестала извиняться за своё существование.» Тишина — плотная, как горизонт событий. — ...Я не заставлю тебя вымаливать спасение, — добавил он наконец — тихо, почти без интонации. — Как это делал он. Он выпрямился. Пустота вокруг них пульсировала сдерживаемой силой — его или её, уже не разобрать. — Ты больше не умираешь, — сказал он просто. — И скоро ты поймёшь, что значит твоя сила на самом деле. Мерцание в воздухе. Элла едва успела моргнуть — и почувствовала, как её тянет вперёд, прочь из темноты, в нечто совсем иное. Последняя мысль перед тем, как исчезнуть:

«Рид придёт за мной»

И ответный шёпот Дума — тихий, острый, как лезвие ножа в темноте:

«Пусть попробует»

***

(Годы спустя)

Элла училась. Много. Долго. До предела, за которым человеческий организм обычно прекращает работать. Но она перешагнула этот предел так давно, что уже не помнила, как он ощущался. Сила, смешанная с магией Дума, достигла уровней, которые она не умела измерить. Да и не пыталась: единицы не имели значения, когда можешь согнуть пространство-время одной силой воли. — Превосходно, Астралия, — произнёс Дум однажды. — Настало время расплатиться за мою доброту. Астралия. Имя, которое он дал ей — отчеканил, как монету из нового металла, — в первый же месяц. Элла иногда ловила себя на том, что другое имя кажется далёким. Чьим-то чужим. — Ты поможешь мне добраться до Бога Историй. Властителя Мультивселенной. Локи. — Локи? Асгардца? Трикстера? — Элла позволила себе скептический тон. Дум помолчал — с терпением учёного, которому задали слишком простой вопрос. — Твои познания о богах впечатляют своей устарелостью, — произнёс он наконец. — Локи перерос прежнее воплощение. Теперь он правит самой природой историй. Что возвращает нас к текущей задаче: как до него добраться. Глаза Эллы сузились. — Полагаю, ты не рассчитываешь, что я просто подойду к нему и поздороваюсь. — Мы сделаем лучше, — его пальцы в латах провели медленную дугу по воздуху, и реальность вздрогнула — нейтронные звёзды отозвались резонансным гулом, пространство-время изогнулось по его воле, словно игла, бегущая по дорожке магнитной ленты. — Ты несёшь в себе остатки космических бурь. Это наш ключ. — Зелёная энергия завилась между ними — расчётливая, голодная. — Локи ткёт истории из хаоса и лжи. Но ты — аномалия, которую он не предвидит. Под этими словами висело невысказанное — тяжёлое, как реакторный стержень: Она была не просто приманкой.

Она была ловушкой.

— Но прежде... — Дум взмахнул рукой. — Проверим тебя в деле. Начнём с малого.

***

Они телепортировались. Желудок Эллы сжался, когда перед глазами возник Центральный парк. Она не была готова — не к запаху травы и бензиновой гари, не к этому знакомому шуму, не к тому, как послеполуденный свет лежит на дорожках точно так же, как лежал всегда. Они с Ридомспорили здесь после занятий — о последней космической загадке, о Сатурне, о том, что где-то там есть ответ на всё, надо только правильно задать вопрос. — Устрой переполох, — приказал Дум. Элла сосредоточилась — и Центральный парк забыл законы физики. Скамейки поднялись в воздух. Люди — тоже. Ветер закрутился по спирали, меняя направление быстрее, чем перестраивался человеческий вестибулярный аппарат. Где-то упало дерево. Где-то разбилось стекло. И они появились — мгновенно, точно всё это время ждали сигнала. Трое. Только трое. Она искала взглядом четвёртого — искала, не осознавая, что ищет, но никак не паходила. И внезапно поняла почему. Это понимание ударило под дых: тихое, необратимое, как результат на перфоленте. Сью не пришла. И возможно никогда не придет.

Джонни пронёсся над парком — живой факел, полоса пламени и ярости. Бен приземлился ближе всех к тому месту, где стояла невидимая Элла, и тротуар пошёл трещинами под его весом. — Ладно! — рявкнул он. — Кто из вас, любителей космических трюков, забыл выключить свою гравитационную машину?! Элла едва не задохнулась от смеха — болезненного, отчаянного, совершенно неуместного. Конечно. Именно так он и скажет. Она скучала по нему так физически ощутимо, что это было похоже на рану. Дум наклонился к её уху — тихо, как кинжал к рёбрам: «Заставь их вспомнить тебя», — латы чуть коснулись её позвоночника — не принуждая, просто напоминая, чья сила удерживает её целой. И что будет, если она откажется. Элла выдохнула — резко, сквозь стиснутые зубы. Потом хлестнула реальность в сторону — одной волей, одним толчком — и Бен Гримм взлетел в воздух внутри сферы из переписанных уравнений пространства-времени, слабо светящейся звёздным светом изнутри. В безопасности. Всегда в безопасности — даже сейчас, даже так. Дум снял заклинание невидимости. И всё замедлилось. Пламя Джонни дрогнуло в воздухе — как свеча на сквозняке. Бен завис в сфере, скрестив руки с видом человека, для которого это был просто очередной скверный вторник. — Рид! Тут какая-то чёрно-дырная чепуха! — успел рявкнуть он. Но Рид... Рид замер. Одна рука — вытянутая, обёрнутая вокруг фонарного столба — застыла там, где он секунду назад страховал гражданских. Его зрачки расширились, поглощая цвет — тот самый карий, который она помнила наизусть, — и рот беззвучно сложился в слово, которое она узнала не по звуку, а по форме. Потому что знала, как он произносит её имя. Как шептал его поздно ночью в лаборатории, где светили только аварийные указатели: медленно, на гласных задерживаясь чуть дольше, чем требовала фонетика. Потом — звук. — Нет. Просто слово. Но из него, как нитка из катушки, тянулось всё: ярость, и боль, и что-то страшнее неверия — потому что он узнал её. Узнал по частоте, по подписи, которую её сила оставляла в пространстве, по тому рисунку в квантовом поле, что преследовал его кошмары все эти годы. И он двинулся. Не как Мистер Фантастик, просчитывающий ходы наперёд. Слепо — через весь парк, вытягиваясь, как живая верёвка, брошенная через пропасть, — потому что здесь логика не имела к делу никакого отношения. Джонни ударил огнём. Элла почти не успела — мысли разбегались, не слушались. Она сжала пальцы, ткань пространства вокруг его плазмы скрутилась, перегрелась и погасла: трюк, вбитый в неё Думом до автоматизма. Не блокируешь. Поглощаешь. Бен прорвался через сферу — просто продавил физику насквозь, как всегда, — и его кулак задел её плечо достаточно, чтобы она закрутилась в воздухе. — Элла! Голос Рида прорезал всё. Она ожидала ярости. Ожидала обвинений. Она не ожидала, что он скажет её имя именно так — будто его вынули из него силой: сырым, растерзанным, беззащитным перед самим собой. Его рука тянулась к ней — уже не как атака. Как барьер. Или предложение. — Не заставляй меня сражаться с тобой, — голос надломился. — Пожалуйста. Она замерла. Одна секунда. Может быть, две. Достаточно для Дума. Его рука сомкнулась на её предплечье. Зелёный вихрь — и парк пропал.

***

Элла рухнула на пол зала, как только они вернулись. Мрамор был холодным. Это она ещё чувствовала. — Хм. Даже простое столкновение истощает резервы быстрее расчётного. — Дум обошёл её медленным кругом, постукивая пальцем в лате по бедру — в такт миганию контрольных ламп на ближайших приборных панелях, где дисплеи осциллографов чертили ровные зубцы её жизнедеятельности. — Отдача по-прежнему неэффективна. Сжигаешь запас слишком быстро. Нестабильно. Элла хотела засмеяться. Или закричать. Нестабильно. Словно хоть что-то из этого было задумано как вечный двигатель. — Я не... одна из твоих машин, — просипела она. Он остановился. Присел рядом — маска наклонилась так, что она видела холодный расчётливый блеск в его глазах: персонифицированное высокомерие, завёрнутое в любопытство. — Нет, — согласился он — ровно, без интонации. Два пальца нашли её пульс на запястье. Слишком сильно. Всегда слишком сильно. — Ты куда интереснее. Потом он встал, развернулся и пошёл к стене приборных панелей — не оглядываясь, — где уже светились экраны и крутились бобины магнитофонов, фиксируя данные следующей фазы. Его голос долетел через плечо: ровный, деловой, уже думающий о следующем шаге — потому что сбой не был опцией, не тогда, когда в это вложено столько усилий. — ...Мы исправим это. И разве это не было просто ужасающим — как спокойно он это произнёс?