Ты обещал мне Сатурн

В следующий раз. Слова обвили рёбра, точно колючая проволока. С ним всегда будет следующий раз — ещё одно испытание, ещё одна корректировка, очередное требование совершенства от силы, которую изначально нельзя было ни измерить, ни укротить. Элла поднялась с мраморного пола медленно, цепляясь за каждый сантиметр высоты руками, которые ещё помнили боль. Мышцы отзывались тупым протестом — человеческая слабость, насмехающаяся над космическим могуществом. Она заставила голос звучать ровно: — А если я откажусь? Дум даже не повернулся. Лишь коротко, с какой-то ленивой брезгливостью, махнул рукой в её сторону: — Тогда, полагаю, Рид Ричардс наконец-то увидит, что происходит, когда звёзды коллапсируют без предупреждения, – данные бежали по мониторам, зеленоватый отсвет скользил по бесстрастной металлической маске. — ...Или мы можем проверить эту теорию прямо сейчас. Если ты настаиваешь. — Нет, — она отвела взгляд. — Нет. Она была не больше чем марионеткой — и это знание, затвёрдевшее в ней давно, по-прежнему жгло. Потому что как бы далеко ни зашла её сила, какие бы горизонты событий ни свернулись у неё в груди — она оставалась человеком. Этого Дум не мог у неё забрать. Но умел использовать. — Так я и думал, — он ушёл, не удостоив её ещё одним взглядом. Элла осталась одна. Камера была холодной и стерильной, как операционная, которую никогда не используют по назначению. Тишина давила — плотная, как безвоздушное пространство за обшивкой экспериментального модуля. Где-то гудели консоли: размеренно, механически, равнодушно. Она закрыла глаза и сосредоточилась на этом гуле — на нём одном, только не на воспоминаниях. Каждый удар сердца отдавался эхом между рёбер. Как крик в пустой шахте.

***

Рида переполняла надежда. Острая, почти невыносимая — такая, к которой он отвык за годы. С тех пор, как он потерял Эллу, а затем и Чью, он разучился надеяться по-настоящему. Научился работать — непрерывно, методично, до полного умопомрачения, — но надежда была другим. Надежда требовала верить, что кто-то ещё жив. Теперь он знал, что жива. И на этот раз он не будет действовать в одиночку. Джонни сказал однажды: есть только один человек, к которому стоит идти, когда наука упирается в стену. Рид тогда промолчал — из гордости, вероятно. Теперь гордость казалась ему очень дорогим и очень глупым вложением. Он шёл к Доктору Стрэнджу. Святилище возвышалось над переулком, как анахронизм из другого столетия: тёмный камень фасада, узкие окна, дверь — массивная, дубовая, с кованым кольцом. Рид остановился на верхней ступени. Костяшки замерли в полудюйме от дерева. Впервые за много лет он колебался. Наука его подвела. Гордость ослепила. А теперь он стоял здесь — у порога знания, которое никогда не признавал своим, с чертежами в папке и именем на губах. Порыв ветра прошёлся по ступеням, разметав сухие листья. Дверь скрипнула сама — прежде чем он успел постучать. — Ричардс, — Голос Стрэнджа был сухим, как бумага после дезинфекции. Плащ развевался за плечами в совершенно неподвижном воздухе — с тем театральным достоинством, которое Рид находил бессмысленным и которое, откровенно говоря, немного ему завидовал. — Я бы спросил, чему обязан визитом, но учитывая твою биографию... Давай сразу к делу: что случилось на этот раз, что заставило тебя прийти ко мне? Рид поправил галстук. Нервная привычка, которую он так и не победил. — Мне нужна твоя помощь. Речь идёт об одном человеке. И о Думе. Стрэндж не моргнул. Лишь двумя пальцами — пахнущими горелым ладаном и, очевидно, сомнительными жизненными решениями — жестом пригласил его войти. Негромко, себе под нос: — Превосходно. Очередной вторник. Вонг уже разливал чай, когда они вошли в библиотеку. Будто ждал. Может быть, и в самом деле ждал — предначертанность в этом доме была делом привычным. Ромашковый запах не справлялся с напряжением, которое Рид внёс с собой вместе с папкой. Стрэндж устроился в кресле — том, которого секунду назад не было, — и изучал Рида над сложенными домиком пальцами. — Ты понимаешь, о чём просишь? — произнёс он наконец. — Вытащить живую сингулярность из-под носа у Дума — это не просто экспедиция, Ричардс. Это вторжение на территорию человека, который лично выковал собственные доспехи на перекрёстке науки и магии. — Знаю, — ответил Рид. Пальцы дрогнули вокруг чашки. Пар поднимался тонкой спиралью, как дымовой след высотной ракеты. Он вспомнил её смех в лаборатории — звонкий, из-за угла, среди аппаратуры и перфолент: «Эй, ботан, бьюсь об заклад, ты не просчитаешь нам отсюда выход» — и сглотнул. Он продвинул по столу синюю кальку. Чертежи устройства — детектор остаточной энергии космического шторма, три бессонные ночи работы, — слабо пульсировали зеленоватым отблеском под магическими лампами святилища. Рид не сказал вслух, что схему они с Сью набрасывали вместе — когда надежда ещё была ощутимой вещью. Не нужно было. — Я верну её. С тобой или без. Вонг вздохнул с тем выражением человека, который давно принял свою судьбу, и долил чай в обе чашки. Тишина растянулась — наэлектризованная, как воздух у разряженного конденсатора. Стрэндж медленно крутил чашку в руках, наблюдая, как чаинки упрямо цепляются за стенки. — Ты уверен, что она хочет, чтобы её спасли? — Его голос стал мягче. Не жалость — точнее жалости. — Или что она всё ещё тот человек, которого ты знал? Рид поставил чашку. Аккуратно — так, как ставят вещи, когда боятся, что иначе разожмут руки совсем. — Мне всё равно. — Это вырвалось неожиданно даже для него — сырым, непросчитанным, таким, каким он никогда не позволял себе говорить до Шторма. — Даже если она стала чем-то совершенно иным. Даже если мне придётся пройти через все измерения, которые только существуют. — Голос упал, почти до шёпота. Древние половицы, казалось, чуть вздрогнули в ответ. — Она всё ещё мой лучший друг. Стрэндж смотрел на него три удара сердца. Потом резко встал — стул с протестом отъехал назад. — Тогда начнём. — Он уже разворачивался туда, где Вонг стоял у портала: тот разворачивался цветами, для которых у человека не было слов. Через плечо — с улыбкой достаточно острой, чтобы порезаться: — Надеюсь, ты взял с собой не только ностальгию, Ричардс. Потому что Дум? Плащ взмыл за ним с нарочитым великолепием. — Он жульничает.

***

Доспехи лежали на подставке, как экспонат на промышленной выставке. Пурпурный металл — рассечён созвездиями и траекторными линиями, в центре — чеканный пульсар, застывший в точке максимального сжатия. Почти красиво. Элла знала язык инструментов. Вся её жизнь была построена на создании вещей, и она умела читать функцию по форме. Это были доспехи. Не украшение. Не защита — оружие носит тот, кто собирается в бой. — Стабилизирует тело. Увеличит выносливость, — произнёс Дум. Она сглотнула. Пальцы сжались по бокам. — Зачем? Один-единственный вопрос — но он горел в ней с первого дня. Инструмент она понимала. Оружие — понимала. Но зачем ей это оружие? Что именно Дум строил из её силы — и из неё самой? Она протянула руку и провела пальцем по эмблеме пульсара. Доспехи отозвались — тихим гулом, почти неслышимым, — и от этого гула у неё заныли кости: смутное, мучительное дежавю, как будто она уже держала в руках что-то похожее — или должна была держать. — Стабилизировать меня, — повторила она. Голос треснул. — Или сделать удобнее в управлении? Дум чуть наклонил голову. Свет лёг на маску так, что изгибы металла стали похожи на оскал. — Разве это важно? — Он шагнул ближе. Перчатка нависла над её плечом — не касаясь, почти касаясь: статика между ними заставила каждый волосок на её шее встать дыбом. Близость как инструмент, угроза как близость — с ним это всегда было нераздельно. — Ты горишь слишком ярко без этого. В голове мелькнул голос Рида — старый, лабораторный, из другой жизни: «Ты перегреешь ядро, если не остановишься...» Она загнала его туда, куда не добирался звёздный свет. Потому что если думать об этом — то придётся думать обо всём остальном. О том, что выбора нет. О том, что, может быть, никогда и не было. Она взяла доспехи. Руки уже не дрожали — она даже не заметила, когда перестали. И надела их прежде, чем успела передумать. Металл сомкнулся вокруг рёбер. Реальность, казалось, сделала вдох. Сила загудела по венам — упорядоченная, точная, как показания хорошо откалиброванного прибора вместо хаоса стрелок, мечущихся по всей шкале сразу. Никакой дрожи при направлении энергии. Никакого размытого края между собой и сингулярностью внутри грудной клетки, где должно быть сердце. Только чистая, безжалостная точность — пульсирующая в каждом атоме, в каждом электроне того, что от неё осталось. Дыхание перехватило. Она не осознавала, насколько громкой была боль — пока тишина не заняла её место. Слёзы закололи в глазах. Она зажмурилась — и снова открыла, потому что здесь слабость убивала, это она усвоила давно. Когда открыла, Дум уже отворачивался. Удовлетворённый — с той точностью движений, которая бывает у человека, когда эксперимент дал ожидаемый результат. Его голос скользнул через плечо — ровный, почти безразличный: — Добро пожаловать домой, Астралия.

***

Воздух в Святилище гудел скрытой силой. Рид стоял выпрямившись, пока Стрэндж заканчивал вычерчивать в воздухе печать — светящийся иероглиф на границе геометрии и алхимии. Собственные руки Рида, обычно безупречно твёрдые даже при самой тонкой калибровке, висели неподвижно по бокам. Он только что пересказал Центральный парк. Вслух. Первый раз вслух. Это оказалось хуже, чем думать. Стрэндж поднял голову от печати. — Попробуем прямой контакт, — произнёс он негромко. — Один шанс, пока Дум не закрыл канал. Если она услышит... Рид не дал ему договорить. Он уже знал, что скажет. Нашёл эти слова ночью — три часа назад, в темноте, уставившись в потолок. — Элла. — Его голос лёг на ментальный канал тихо и ровно — так, как он умел говорить только тогда, когда больше не оставалось сил притворяться, что всё под контролем. — Я видел тебя. Видел, на что ты способна. И видел его. Скажи мне, что ты этого не хочешь. Скажи, что в тебе есть хоть что-то, что помнит звёзды, которые мы обещали увидеть вместе. Пожалуйста. В тёмной камере, в плотном тепле новых доспехов, Элла услышала его. Не снаружи — изнутри. Голос лёг прямо в сознание, как игла граммофона в дорожку: без предупреждения, без права отказаться слышать. Она огляделась — никого. Поняла раньше, чем успела подумать: телепатия. Дум делал так часто, она научилась распознавать это с первой секунды. Но это был не Дум. — Рид... — выдохнула она в пустоту. И хлынуло. Двое детей у телескопа — спорят, кому смотреть первому, потому что Венера уже почти у горизонта и времени мало. Девочка-подросток, которая злится на своего лучшего друга без всякой причины — просто потому что он снова оказался прав, а это несправедливо. Двое взрослых за полночь в лаборатории, когда все приборы замолчали и осталась только тишина и разговор про Сатурн. Он всё ещё надеялся спасти её. Даже сейчас, когда она сама в это не верила. — Я... я... Договорить она не успела. Присутствие Дума вошло в её сознание бесшумно и точно — как скальпель. Ментальная нить оборвалась. — Твоим барьерам нужна работа, — произнёс он. Тишина ударила по ушам внезапно — как разгерметизация. Рид качнулся, схватился за край кафедры. Пальцы скользнули по рунам. — Мистер Ричардс. — Голос Стрэнджа, осторожный. — Связь исчезла. — Она слышала меня. — Рид произнёс это не для Стрэнджа. Для себя — чтобы закрепить, не дать рассыпаться. — Я чувствовал её. Она там. — Вдох, резкий. — Дум обрубил канал прежде, чем... Голос оборвался. Он повернулся к Стрэнджу. В глазах горело что-то между отчаянием и той конкретной разновидностью ярости, которая бывает у человека, когда он наконец перестаёт терять и начинает двигаться вперёд. — Его пси-защита завязана на доспехи. Я уверен. Нужно найти частоту рассогласования — разорвать связь на долю секунды. Этого хватит. — Он уже тянулся к схемам. — Нам понадобится точность. И усиленные защитные чары с вашей стороны. Стрэндж смотрел на него — долго, без выражения. Потом кивнул. — Его ментальные укрепления значительны, — произнёс он ровно. — Он строил их годами. Сила воли и интеллект вместо стен. Но есть ритуал — я нашёл его в оккультных источниках, которые ты, вероятно, счёл бы ненаучными. Он способен создать брешь. Ненадолго. — Тогда за работу, — Рид уже стоял у доски, мел в руке. Уравнения ложились быстро, одно за другим — наука и магия, перемешанные на одной поверхности, как не должно быть по всем правилам, которые он знал. — Времени мало. Стрэндж положил руку ему на плечо. Ненадолго. Хватка — твёрдая, без слов. — Ты не подведёшь её, — сказал он. Без лишнего. Просто констатация. Рид не ответил. Продолжал писать. Дум укреплял ей ментальные барьеры методично, как инженер, проверяющий переборки перед погружением. Элла терпела — не потому что доверяла, а потому что знание, которое он давал, и облегчение, которое его магия приносила её телу, были реальны. Это оставалось правдой независимо от всего остального. Она наблюдала, как он думает. Как работает над своим планом — многослойным, как матрёшка, в каждой оболочке которой было что-то новое. Добраться до Локи, Бога Историй. Зачем — она до сих пор не понимала до конца. — Существует бесчисленное множество версий этой вселенной, — произнёс он наконец. Тоном учёного, читающего лекцию первокурсникам, которые ещё не освоили матанализ. — В большинстве из них тебя нет. Элла медленно повернула к нему голову. — Ни в одной другой, — уточнил он. — Только здесь. Это не случайность. Это — структура. Слова опустились в тишину, как камень в воду. Концентрические круги расходились. Она слушала. Дум говорил о вселенных и реальностях, о нитях, из которых Локи плетёт истории — и о том, какую роль в этом плетении играет аномалия, которой нет ни в одной другой точке мирового дерева. Его голос был низким, ровным, почти гипнотическим — голос человека, влюблённого в масштаб собственного замысла. Мысли Эллы снова нашли Рида. Голос в темноте. Мучительный, сырой — голос человека, у которого кончились маски. Скажи, что в тебе есть хоть что-то, что помнит звёзды, которые мы обещали увидеть вместе. Знала, что именно так он и скажет. Так он всегда говорил — без риторики, без расчёта, когда ему уже не оставалось сил на что-то ещё.

Она отогнала это. Сосредоточилась на гудении силы в жилах. На голосе Дума — ровном, дальнем, уже переходящем к следующей задаче. Это был её путь. Другого не осталось. Она — Астралия. Пусть это будет достаточно.