Велесова ночь

      Бинты, бинты, повсюду бинты. Даже глаза были перевязаны. Трубки от капельниц ныли под кожей, а горький запах медикаментов раздражал слизистую носа.       Она очнулась недавно, и врачи строго-настрого запретили двигаться. Швы на груди от перенесенной операции и множественные ожоги были перевязаны, что ощущалось издевательством. Как будто она навечная рабыня этого жестокого мира, привязанная к земле грешница, которой не суждено узреть ворот рая. Как будто измученная собачка с тяжелой цепью на шее, ненавидимая и истязаемая хозяином, который лупит, но все никак не убьет.       Серьезно, лучше бы умерла.       Сейчас бы не лежала, как беспомощный инвалид.       Хотя почему «как»? Теперь слово «инвалидка» — не оскорбление глупых мальчишек, а чистая правда.       Ну и ладно. Зато она теперь будет распределена в какое-нибудь специализированное учреждение для слепых, и поэтому больше никогда не увидит тех противных девчонок. Может быть, и пенсию с пособиями будут платить.       А когда вырастет, то запрется где-нибудь в отдаленном от людей месте, где ее уже никто не достанет, где не будет издеваться. Прямо как принцесса в башне.       От сравнения с принцессой почему-то стало горько-горько и очень смешно. Где вы видели принцесс — уродин? С обгоревшим телом и лицом, слепых и абсолютно беспомощных.       Действительно, лучше было бы трагически погибнуть на операционном столе, раз уж с пожаром не получилось.       «А может быть, что я даже не доживу до «башни», погибну от осложнений после операции…» — вдруг подумалось ей.       Дверь в палату открылась, по комнате прошелся противный звук скрипа петель. Возможно, он не был таким противным, просто у Алены обострились обоняние и слух от потери зрения.       Кормежка проходила по уже отточенному и осточертевшему сценарию. Ее всегда кормили из трубочки какой-то противной жидкой жижей. Похоже, для нее еду специально перетирали, ведь даже рот широко открыть было нельзя. Лицо обожжено.       — Ну, как сегодня твои дела? Стало полегче? — украдкой спрашивала медсестра, желая нарушить гробовое молчание в помещении.       На это Алена лишь издала утвердительное мычание, ведь говорить ей тоже нельзя.       — Это хорошо. Ты ведь буквально из мертвых восстала. Все были удивлены, — ответила она, желая поддержать «разговор». — Мне интересно, что ты видела? Пустоту или, возможно, свет в конце тоннеля?       Ответом на эти вопросы был тот же мычащий звук. Медсестра, видимо, не поняв, как это интерпретировать, решила завязывать с разговорами. Тем более, что еда уже внутри пациента, а капельницы успешно заменены.       — Ну ладно, ты сейчас не в состоянии отвечать. Стоит поговорить об этом позже, — с этими словами она вышла из комнаты.       А Алена осталась в легком замешательстве, вызванном словами женщины о «воскрешении» и недавно увиденным сном.       Лес, руины, могила, шифр, странное нечто, которое, кажется, пыталось что-то донести.       Что же оно говорило в самом конце сна?       От непривычных умственных усилий закружилась голова. Алена захотела зевнуть, но ей пришлось подавить в себе этот порыв. Вместо этого она решила предаться тревожной дреме, надеясь лишь, что подобной тарабарщины больше не присниться.

***

      Огни туристического города верно гасли под гнетом тьмы подступающей ночи. Смолкли затворы фотоаппаратов, закрылись лавки с тематическими сувенирами и маленькие палатки с мороженым, разноцветными воздушными шариками и прочей дребеденью, которая так нравится детям.       Гостиницы и отели заполнились уставшими, но счастливыми туристами, которые не переставили дивиться «сказочности» городка даже находясь на пороге Морфеева царства.       Им хотелось запечатлеть в памяти как можно больше волшебных моментов отпуска, проведенного в подобном месте, тем более, что осень уже торопится принять бразды правления в свои руки, заставляя кутаться в шерстяные шарфы, а то и хуже: возвращаться то в душные офисы, то в здания учебных заведений.       А всем ли суждено вернуться?       Но атмосфера вечной сказки и веселья царила не во всех частях города. Здание Центральной Мышкинский больницы было окружено высокими деревьями, которые постепенно отдавали свои листья ветру, несущему желтеющие лоскутки невесть куда.       Очередной порыв яростного осеннего ветра ударил в одно из многочисленных окон больницы. Ручка с грохотом слетела с рамы, открыв проход в палату холоду глубокой ночи, ведущему за собой незваных гостей.       Алена проснулась от зябкого ощущения. Горло неприятно щипало, а тело дрожало от сквозняка, идущего откуда-то сбоку. Она рефлекторно повернула в ту сторону голову, но увидев — не увидев — лишь тьму, огорчённо вздохнула. Захотелось разодрать мерзкие повязки в клочья.       Из окна продолжало дуть, а мурашки продолжали табунами ходить по телу.       «Если так подумать, то как окно могло распахнуться? А вдруг… В этой комнате кто-то есть?» — опасная мысль пронеслась в голове, сердечным ритмом отбивая в ушах тревожный марш.       Слабое ощущение тепла прошлось по коже. Словно что-то маленькое и теплое пролетело мимо, согревая ее кожу.       Чужое присутствие ощущалось слишком явно, благодаря обостренным чувствам.       Кожа под бинтами начала зудить, словно покрывалась противными язвами, заполненными гноем. Это ощущалось каждой клеточкой тела, принося нестерпимые ощущения. Захотелось взять излюбленный канцелярский ножик с затупленным лезвием и разорвать повязки, а потом снять с себя ядовитую, покрытую ожогами кожу.       Язвы пульсировпли, будто двигались изнутри, будто в венах водили хороводы жирные личинки, образуя давку, превращаясь в месиво и смешиваясь с кровью.       От этих мыслей во рту стало солоновато-горько, захотелось запустить в горло два пальца и опустошить желудок.       Жар охватил все тело, и оно быстро покрылось липким потом. Содрогаясь от омерзения, Алена выдернула руки, пронизанные трубками, идущимиот капельницы, и острая боль разошлась по руке, делая состояние еще более невыносимым. Она вскочила и обхватила руками голову. Казалось, что если бы она могла, то непременно отрезала себе голову.       От боли, разрывающей естество на тысячи шматков, хотелось выть, но ее выдержки хватило лишь на тихие звуки умирающего зверя, который испускал дух, исходясь в предсмертном стоне.       Как долго это будет продолжаться?       Она резко вскочила с кровати. Жгучая злость затмила разум, а пальцы впились в узел под подбородком. Вереница белой марлевой ткани посыпалась на плечи, открывая лицо. Свежий воздух ударил в нос запахом вечерней росы, обволакивая каждый миллиметр кожи, каждую пору.       Но и этого было мало.       С волнующей яростью она принялась избавляться от противной ткани и на теле, игнорируя боль в ослабших конечностях.       Обнажив торс и руки, Алена резко остановилась. До нее только-только дошло, что она все видит. Видит больничную обстановку вокруг: тошнотворно-зеленые стены, старую кровать с выцветшим постельным бельем, кучу трубок, высокую капельницу. Видит свои бледные костлявые руки, грудь и живот. А еще вокруг летают раздражающие золотые огни.       Опять они?       Она тут же садиться обратно на койку, туго обнимает себя, опускает голову вниз, обращая взгляд на свои колени. Осознание приходит слишком быстро и больно: это все — лишь галлюцинация.       Она закрыла печальные глаза, стараясь не поддаваться эмоциям.       В очередной раз надежда умирает, а сознание, издеваясь, подкидывает еще галлюцинаторных припадков.       Алене вдруг показалось, что в ее голову кто-то влез, раздвинул мозги и упрямо твердит ей сделать какую-то глупость.       — Найти туалет, — криво усмехнулась девочка, — Ну и бред. Похоже, я совсем схожу с ума.       Она отняла руки от объятий самой себя и обхватила голову ладонями. Пытаясь остановить волны мыслей в голове, Алена не сразу осознала, что впилась пальцами не в мальчишескую, грубо обстриженную канцелярскими ножницами прическу, а в целую копну волос.       Ей вдруг страшно захотелось посмотреть на себя в зеркало, утешиться хоть чем-нибудь, даже если это больные бредни собственного разума.       А еще страшно хотелось отделаться от раздажарающе мельтешащего огня вокруг.       Прямо в чем была — в свисающих на перевязанные ноги кусках марли — она выбежала в слабо освещенный коридор, и, даже не успев осознать, стояла в дурно пахнущем санузле, тускло освещенном одной желтой лампочкой.       Прямо над раковиной висело длинное прямоугольное зеркало. Игнорируя шум в ушах и трясущиеся ладони, она подняла глаза и впилась взглядом в свое отражение.       Из грязного зеркала на нее смотрела почти незнакомка: ее ярко рыжие волосы непослушными кудрями ниспадали на грудь и спину, скрывая постыдную наготу. Из-под отросшей челки красными огнями сверкали глаза.       В животе завязался узел, от щемящего любопытства подкосились ноги, и она подбежала поближе к зеркалу.       Ощущать в руках «не свои» сверкающие волосы казалось негой, они скользили по ладоням, собираясь в причудливые спиральки, а отросшая челка летела от частого дыхания.       Снова запустив ладони в корни волос, Алена нащупала выше ушей странные уплотнения. Она с усилием оторвала кусок марли с болтающегося шмотка на бедре и перевязала объёмные волосы в хвост, который тут же перекинула на плечо.       Охваченная любопытством к «рогам», она не сразу заметила темнеющую узорами кожу на спине.       Тем временем из коридора послышался глухой стук твердой подошвы об пол, как будто по больничной плитке ленно идет очень изящная дама на высоких каблуках.       «Медсестра?» — испугалась Алена, но вспомнив, что все происходящее — плод воображения, быстро успокоилась. — «Нет, это точно черт стучит копытами», — уже шутливо подумала девчонка, осторожно выглядывая из тонкой пустотелой двери туалета.       Коридор был погружен в кромешную тьму, лишь большое окно в самом его конце пропускало внутрь густой лунный свет, в полосе которого лежала ясная тень силуэта чего-то — скорее кого-то — огромного.       Тишину разрезал громкий лязг металла, а силуэт грузно развернулся в сторону немой наблюдательницы.       «Разве галлюцинации бывают такими реалистичными?»