Наследница певчих птиц

Третий день кряду шёл дождь. Иногда он лил стеной, непроходимой и непроглядной, иногда едва заметно накрапывал. Земля не просыхала. На улицу выходили только рабочие. Да и те редко мелькали. Китнисс сидела около окна, наблюдая за тем, как вода размывает пыль на дороге, и чёрные реки текут вниз по склону к покосившемуся забору, окружающему их двор. Капли без устали барабанили по крыше. Казалось, ещё немного, и они пробьют дыру. В доме было прохладно. Она надела уже вторую кофту, носки потеплее, и всё равно ноги так и оставались холодными. Прим забилась в угол комнаты, обхватив руками колени, и задумчиво смотрела на сестру. Она ещё не до конца понимала, что значит «обвал в шахте». Она знала только, что два дня назад её отец ушёл рано утром, поцеловал её в макушку и пообещал принести ей что-нибудь вкусное. И не вернулся до сих пор. Китнисс уже понимала. Она понимала, что из-за обвала многие шахтёры не вернутся домой. В том числе её отец. Дом пропах кислым молоком и чем-то затхлым. Мать с утра начала готовить похлёбку, но так и не доварила её — просто бросила остатки картофеля, залила водой, но забыла про это. Китнисс поставила кастрюлю на огонь, сварила картофель, но есть всё равно не хотелось. Голод заменила ноющая под рёбрами пустота. Она поселилась в ней с тех пор, как к их дому подошёл бригадир отца, стянул с головы промасленную кепку и глухо произнёс: «Астрид, держись. Бёрдока больше нет». Мать сидела за столом на кухне, сложа руки перед собой, смотрела в окно. Она не плакала. Даже в первый день, когда эту новость принесли ей. Китнисс не понимала её. Ей хотелось, чтобы она плакала, кричала, сделала хоть что-нибудь, потому что это молчание ей казалось страшнее любого звука. За эти дни мать словно постарела на десять лет. Китнисс вошла на кухню безмолвно, не тревожа материнского молчания. За ней маленькой тенью прибежала Прим. — Я есть хочу, — шепнула она, тоже стараясь не тревожить мать. В буфете ещё оставалась краюха чёрствого хлеба, которую мать берегла на самый крайний случай. Этот хлеб три дня назад покупал отец. — Держи, — Китнисс отдала этот кусок сестре. — Я сейчас разогрею похлёбку. Позову, как будет готово. Во дворе послышался шум. Китнисс вздрогнула от внезапного звука и чуть не выронила из рук кастрюльку. Она вперилась взглядом в окно, куда смотрела мать. По размытой дороге, что вела к их дому, ехала машина. Не грузовик, не телега — самая настоящая машина, чёрная, блестящая, с запотевшими стёклами. Такие Китнисс видела только на картинках в старых журналах, которые иногда приносил отец с нелегального рынка. На таких ездили капитолийцы. Китнисс о подобном транспорте даже мечтать не могла. Автомобиль притормозил у их дома. Китнисс нахмурилась. Не к добру это. К ним никто не приезжал на машинах. К ним вообще мало кто приезжал. И вряд ли это тётя Хейзел Хоторн решила проведать мать — она всю жизнь ходила пешком. Дверца машины открылась. Оттуда вышел мужчина. Уже немолодой, лет шестидесяти пяти, может, даже больше, с волосами, белыми, как снег, аккуратно зачёсанными назад. Их скрывала тёмная кепка. Одет он был в простое пальто серого цвета, добротное, из плотной ткани, но без всяких украшений и блестящих пуговиц, какие бывают у жителей Капитолия на обложках тех же журналов, что она видела. Высокие кожаные сапоги, явно дорогие, хотя и уже поношенные, помогли ему обойти слякоть. Он не дольше секунды стоял под дождём, а потом, осмотревшись, направился к двери. Походка у него была уверенная, прямая. Когда он подошёл к двери, то скрылся из виду. Стук в дверь прозвучал резко. От трёх чётких ударов Китнисс испуганно дёрнулась и покосилась на мать, которая медленно, словно бы лениво, поднялась и прошаркала до двери. Китнисс переглянулась с Прим. Они высунулись из-за дверного косяка кухни, чтобы посмотреть, кто пришёл. Вблизи незнакомец оказался ещё старше — глубокие морщины прорезали его лицо, особенно вокруг глаз. Глаза у него были странные. Серые. Очень светлые. Он посмотрел с таким пристальным вниманием, словно пытался найти в этом доме что-то нехорошее. — Надо же, и десяти лет не прошло, — мать вместо вежливого приветствия нервно фыркнула. — Проходите. — Здравствуй, Астрид, — он вошёл, вытер ноги о положенную в прихожей тряпку, и проследовал за матерью на кухню. Его низкий голос, с едва заметной хрипотцой, звучал очень спокойно. Не грубый, не ласковый. У Китнисс от него мурашки прошли по всему телу. Они прошли в кухню. Мать взглянула на Китнисс со странным презрением. — Оставьте нас, Китнисс, — сказала она. Голос у неё был сухой, безжизненный, но впервые за три дня в нём появилась тень осмысленности. — Возьми Прим, и уходите в другую комнату. — Мама, кто это?.. — Китнисс перевела робкий взгляд с матери на незнакомца. — Я потом всё объясню. Китнисс колебалась. Она боялась этого незнакомого человека, но и оставлять мать в одиночестве не хотела. — Китнисс — старшая? — мужчина снял головной убор, положил его на стол и осмотрел её с головы до ног. — Да, — сухо отозвалась мать. — Она очень на него похожа… Взгляд матери смягчился. В уголках губ показалось подобие улыбки. — И поёт так же красиво, как он, — сказала она, отведя взор в сторону. — У неё его слух и хорошая память. Тексты песен запоминает с первого раза. — Маленькая сойка, — мягко произнёс незнакомец, и в его голосе послышалась неожиданная нежность. Китнисс ощутила, что щёки горят. Она ринулась в соседнюю комнату. Дверь она закрыла неплотно — оставила щёлку, чтобы слышать голоса и видеть край стола. Незнакомец сел за стол, не спрашивая разрешения. Мать потянулась зачем-то к самой высокой полке: там обычно стояли лекарства. Что-то звякнуло, потом булькнуло. — Это настойка, — сказала мать тихо, а затем послышался скрип её стула. Незнакомец взял со стола предложенную ей кружку и отпил из неё. Мать сделала глоток, потом ещё один, и ещё. Пальцы у неё дрожали, когда она ставила кружку на стол. — Я не знаю, что мне теперь делать, — голос матери сорвался, и Китнисс услышала в нём то, что сидело в ней самой, полное отчаяние. — Он был для нас всем. Вместе мы хотя бы могли прокормить детей, но сейчас моей зарплаты не хватит даже похороны устроить… Она плакала. Впервые. Перед этим неизвестным человеком. Незнакомец ещё раз отпил из кружки и посмотрел не на мать, а куда-то в угол. Там обычно висела отцовская куртка. — Возьми, — сказал он вдруг и положил на стол плотный коричневый свёрток. — должно хватить на похороны и на два года жизни. Чтобы девочки не нуждались в хлебе. А свои заработанные можешь понемногу откладывать. Мать посмотрела на конверт, но не прикоснулась к нему. — Я не могу это принять. Он бы не хотел… это… это слишком… — Он хотел бы, — перебил её незнакомец, положив свою руку поверх её, — чтобы его дочери были живы и сыты. — Голос его стал жёстче, но не злым — скорее усталым. — Ты примешь это ради них. Не надо играть в его упрямство. Это был наш с ним конфликт. Не твой. Он повернул голову, и вдруг Китнисс показалось, что он посмотрел прямо на щель двери, прямо на неё. У неё перехватило дыхание. Эти глаза как будто видели её насквозь. Затем он поднялся. Допив настойку, аккуратно поставил кружку на стол, застегнул пальто. — Если вам понадобится что-нибудь ещё… — сказал он матери. — Не понадобится, — резко ответила она и тоже встала. — Просто… просто оставь нашу семью в покое. — Жизнь продолжается, Астрид, — тихо, будто севшим голосом, проговорил человек в пальто. — Ты должна справиться с этим ради них. Он повернулся к двери. Проходя мимо комнаты, в которой сидели Китнисс и Прим, он на мгновение остановился. Китнисс спряталась, но чувствовала его внимание. Он ничего не сказал, лишь посмотрел внимательно, а затем один вышел во двор, не провожаемый никем, под дождь. Хлопнула дверца машины, зашуршали шины, рассекая лужи. Китнисс бросилась на кухню, к окну, и увидела, как автомобиль исчезает за пеленой дождя. Мать сидела за столом, закрыв лицо одной рукой. Второй она держала конверт. — Мама, — Китнисс подошла и села рядом. — Кто же это был? Он от мэра? Из администрации? Мать долго молчала. Потом покачала головой: — Никто, Китнисс. Забудь. Не забивай себе голову этой ерундой. Он просто человек, который был должен твоему отцу. Очень старый долг. Китнисс не понимала, о каком долге идёт речь. И как мог этот состоятельный незнакомец быть должным её отцу, считавшемуся нищим? Она знала, что это ложь. Но выпытывать правду у матери бесполезно. У взрослых свои тайны, и эту тайну мать ей не отдаст. Она стала разогревать похлёбку. За окном с новой силой грянул дождь, будто заглушая материнские всхлипы. В голове у Китнисс крутилась лишь одна фраза: «Маленькая сойка». Её так только бабушка звала. Мать отца. Она и научила отца песням, а он эти песни передал Китнисс. О сойках-пересмешницах Китнисс знала многое. Они жили в лесу у дистрикта, иногда прилетали и в сам дистрикт. Отец говорил, что они повторяют любой звук, который услышат. Это были особенные птицы. Они помнили. Пока Прим ела, а мать ушла спать, Китнисс села на то место, где недавно сидел незнакомец, и прижалась лбом к холодному окну. Ей казалось всё это сном. Эта машина, этот странный гость, его глаза и голос, его серое пальто. Она смотрела на льющий стеной дождь, думая, что когда-нибудь узнает, кто этот человек на самом деле. Когда-нибудь она поймёт, почему он смотрел на неё так, словно она была не дочерью шахтёра, а чем-то гораздо большим.