Наследница певчих птиц

Сноу открыл глаза и увидел белый потолок. Не во дворце. Слишком стерильно и ярко. Мягкая подсветка не слепит глаза. Пахнет антисептиком и свежим бельём. Рядом мерно пищит медицинский монитор, отсчитывая удары сердца. Голова тяжёлая. Мысли вязкие, как патока. Сноу попытался пошевелить пальцами и заметил, что в запястье левой руки воткнут шприц — капельница. Сразу накатила слабость, тяжёлая, как гиря в сотню килограммов. Боли не было. Лишь слабость. Она разлилась по всему телу. Рука слушалась, но слегка подрагивала, когда он попытался сжать пальцы в кулак. На каждое движение требовалось больше усилия. Рядом кто-то стоял. Кориолан повернул голову и увидел врача с планшетом в руках — седого, в очках с затемненными линзами. Он смотрел на монитор, сверяя показатели, но как только заметил движение пациента, подошёл ближе к постели. — Господин президент, вы пришли в себя, вы в больнице. Не пытайтесь резко двигаться. Вы перенесли микроинсульт. Мы стабилизировали состояние, но вам нужен полный покой. Хотя бы пару дней. Кориолан прикрыл глаза, чтобы вспомнить, что произошло. Кабинет. Экран. Китнисс, бегущая к Рогу Изобилия. Он успел нажать тревожную кнопку, прежде чем провалился в темноту. — Сколько я был без сознания? — голос прозвучал хрипло, но разборчиво. — Около трёх часов, господин президент. Вижу, что кризис миновал. Давление уже стабилизировалось, речь восстановилась, слабость оставит вас в течение нескольких дней. Но на ближайшее время вам придётся вести дела отсюда. Никаких заседаний. Никаких стрессов. Сноу пропустил рекомендации мимо ушей. В голове билась только одна мысль. — Китнисс Эвердин, — произнёс он. — Она жива? Врач моргнул. — Простите, кто? Сноу осёкся. Он только что совершил ошибку — спросил о трибуте из Двенадцатого дистрикта так, словно она была членом его семьи. К счастью, врач явно не следил за Играми. — Трибут из Двенадцатого дистрикта, — произнёс он уже спокойнее. — Я следил за трансляцией, когда мне стало плохо. Хочу знать, чем всё закончилось. — О, Игры. — Врач кивнул с облегчением. — Боюсь, я не в курсе, господин президент. Но здесь был мистер Хэвенсби, он приехал следом за нашей каретой. Очень волновался, но охрана его не пропустила. Он попросил передать папку с какими-то документами. Сноу нахмурился. — Хэвенсби? — переспросил он. — Что ему здесь нужно? — Он приехал, как только вас привезли. Сказал, что волновался и просил передать документы. — Он всё ещё здесь? — Да, мы не позволили ему входить. Всё-таки посторонних вам принимать нежелательно. — Позовите его. Сейчас же. Врач заколебался. — Господин президент, вам нужен покой. Посетители… — Я сказал — позовите. И оставьте нас наедине. После недолгих размышлений врач все же кивнул и подошёл к входной двери: — Кнопка вызова у вас в кармане сорочки. Если станет хуже — нажмите немедленно. Через несколько минут в палату вместо врача зашёл Плутарх Хэвенсби в белом халате, наброшенном на плечи. Его фиолетовый пиджак был слегка помят, будто он в нем спал, хотя лицо выглядело свежим, как роза. Никакой суеты. Ни следа усталости. Он подошёл к креслу у окна, сел и посмотрел на Сноу с лёгкой улыбкой. — Вы напугали нас, господин президент, — произнёс он мягко. — Рад видеть, что вы снова в здравии. Признаться, вы выглядите замечательно для человека, который только что перенес... Сноу поморщился, словно съел что-то кислое. — Избавьте меня от этих любезностей, Хэвенсби, я прекрасно знаю, сколько людей мечтают занять моё кресло. Лучше передайте мне папку, с которой вы приехали сюда. — Пожалуйста, — Плутарх взял её со стола и вручил Кориолану в правую руку, которая двигалась легче. Он пробежал глазами по строчкам. Четыре псевдонима. Четыре крупные ставки. Финансовые цепочки вели к одному и тому же человеку — бухгалтеру Плутарха. Сноу поднял глаза на Плутарха. — Вы ведь знаете, что здесь? — он постучал указательным пальцем по папке. — Объяснитесь. Четверо неизвестных ставят на Двенадцатый, и все ставки прикреплены к одному человеку. К вашему бухгалтеру. К вам. Плутарх выдержал его взгляд. Не отвёл глаз. Не засуетился. — Да, это я ставил на Двенадцатый дистрикт, — произнёс он спокойно. — Мне показалось, что вас интересует Двенадцатый, а если он интересен самому президенту… Сноу смотрел на него, не перебивая. — Ваши манипуляции выглядят, как государственная измена, — произнёс он хладнокровно. — Но вы правы. В этом году меня действительно интересует Двенадцатый. Плутарх хмыкнул. — Значит, я должен поспособствовать? — Хэвенсби, вы ведь уже обо всём догадались сами. Должны. — Вы, мистер президент, ведёте тонкую политическую игру, — задумчиво сказал Плутарх, — но её смысл от меня ускользает. Вы взялись за игры плотно в тот год, когда Крейн стал главным распорядителем. Вы поддерживаете аутсайдеров. Это не похоже на простое желание разнообразить шоу. Кориолан поерзал на кушетке, глядя в блестящие маленькие глаза Плутарха, которые теперь сузились ещё больше из-за внимания. — И я рад, что именно вы проявляете к этому интерес, — ответил Сноу. — Этот тюфяк Крейн ничерта не понимает. Плутарх чуть приподнял бровь. — Крейн? — переспросил он. — Да, Сенека Крейн, — Кориолан устроился повыше на подушке. — В этом году он очень знатно оступился. Это он допустил, чтобы трибутка из Двенадцатого стала символом. Он присудил ей высшие баллы за выстрел в ложу распорядителей, он позволил распространиться прозвищу «Огненная Китнисс». И теперь это повторяет весь Капитолий, особенно молодежь. Это непростительные ошибки. Я хотел, чтобы бедные дистрикты в этом году выделялись, но не таким образом, чтобы стать символом. — Если Китнисс убьют, то она потеряет свою символику. Кориолан закашлялся от сухости во рту. — Вы меня разочаровываете, Хэвенсби, — заметил он. — Эта девушка ещё покажет на Арене, будьте уверены. Такие бунтовщики не сдаются просто так. А если её выходки увидят другие дистрикты, они подхватят саму идею. — Простите, об этом я не подумал. Но наказывать тогда следует дистрикты, а не Сенеку. — Как вы сами сказали мне, Плутарх, его дед рассказывает всем, что Сенека станет новым президентом. Этот напыщенный старик, который сам никогда не поднимался выше советника, посмел предположить, что его отпрыск — ровня мне. Он перевёл дыхание. Говорить было трудно — микроинсульт давал о себе знать, — но он не позволял себе останавливаться. — Мне хочется, чтобы дед Крейна увидел провал внука. Своими глазами. Чтобы он наблюдал, как его драгоценный наследник теряет контроль над Играми, как аутсайдеры становятся героями, как Капитолий влюбляется в шахтерскую девчонку — и всё это под носом у главного распорядителя. А потом, когда победа Двенадцатого станет неизбежной, когда в дистриктах начнутся вспышки недовольства — потому что они неизбежно начнутся, стоит лишь дать им искру, — я толкну Крейна в этот огонь. Тишина. Монитор мерно пищал, отсчитывая пульс. — Победа Двенадцатого? — переспросил Хэвенсби. — Именно. Вот почему я говорю с вами об этом. Плутарх смотрел на президента с выражением, которое трудно было прочесть. Потом медленно кивнул. — Теперь понимаю. — Он помолчал. — Это не просто политическая игра. Это личное. — В политике всё личное, — ответил Сноу. — Просто не все это понимают. — И меня вы тоже включили в эту игру? — спросил Плутарх. Сноу посмотрел ему прямо в глаза. — Вы сделаете всё, чтобы Двенадцатый дистрикт победил. Но запомните, Плутарх, теперь, после нашего доверительного разговора, вы навсегда участник Игры. Плутарх улыбнулся — спокойной, понимающей улыбкой. — Ну, конечно, — произнёс он. — Я запомню это, господин президент. Он поднялся с кресла, одёрнул пиджак и направился к двери. На пороге обернулся. — Кстати, Китнисс Эвердин жива. Ушла в лес. Но Пит Мелларк объединился с профессионалами, которые очень хотят её найти. Сноу замер. Пит Мелларк — с профессионалами? Мальчишка, который на интервью говорил о любви? Внутри всё кипело. Пит должен был стать щитом для Китнисс, а не точить ножи рядом с теми, кто мечтает её прикончить. — Весьма неожиданный поворот, — произнёс он вслух, голос был холоден. — Ведь он утверждал, что любит её. — Да, но после старта любые чувства забываются, вы и сами знаете, — сказал Плутарх и поднялся с кресла. Когда дверь за Плутархом закрылась, Сноу позволил себе несколько секунд ярости — сжал кулак правой руки так, что побелели костяшки. Мелларк. Если ты предал её, ты умрёшь раньше, чем думаешь. Но если это часть твоей игры — докажи. Вслух он ничего не сказал. Он попросил у врача пульт от телевизора, встроенного в стену в палате, и начал смотреть Игры. Несколько следующих дней он провёл в больнице. Время текло незаметно. Часы слились для него в бесконечную череду: сон-просмотр игр-обед-сон-сдача анализов-игры. Спал он мало, тревожно, часто просыпаясь в неизвестности. Каждые несколько часов заходили врачи, проверяя его состояние. Он отмахивался от них, не желая отрываться от просмотра игр. Ему нельзя было пропустить ни одного момента. Трибуты рассредоточились по Арене. Многие из них уже образовали союзы. Но Китнисс не примкнула ни к кому: она пробиралась сквозь густой лес, расставляли силки, используя принадлежности, которые ей удалось забрать на Роге Изобилия, взбиралась на деревья, чтобы переночевать в безопасности. Она охотилась на крыс и кроликов, находила реку, в которой наполняла флягу. Она действовала тихо, осторожно. Наверняка выполняла все наказы Хеймитча: последние три года его трибуты так и поступали. Ни одной стычки, ни одного столкновения с другими. Только лес, только выживание, только скрытность. Профи резали других трибутов в центре, а она уходила всё дальше и дальше. И он понял: скоро Китнисс приблизится к краю арены. Распорядители не позволят ей избегать сражения вечно, они рано или поздно заставят её изменить направление пути и вынудят бороться. Если трибут не идёт к смерти, то смерть придет к нему. Люси Грей тоже не хотела никого убивать. Она должна была спрятаться. Он надеялся, что его план поможет ей спрятаться в катакомбах под Ареной, но и там за трибутам следили. Только тогда он не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас. «Ты должен выжить, чтобы её спасти», — шептал ему внутренний голос. Но слабость давила. Она оказалась сильнее. Сноу уснул в тот момент, когда Китнисс в очередной раз залезла на дерево, подвязала себя веревкой к стволу и уснула. Спать он не собирался, это глаза закрылись сами собой. Очнулся он от звука собственного храпа. В палате был полумрак, экран выключен — видимо, врач решил, что трансляция помешает сну. Кориолан выругался сквозь зубы и нажал на кнопку включения. Экран снова ожил. Китнисс на экране не было. Горстка трибутов обосновала лагерь у Рога изобилия, не давая никому подобраться к оружию: часть из них охраняла запасы, часть — патрулировала ближайшее пространство. Показали девчонку из Одиннадцатого: она ловко скрывалась на дереве от остальных. Кориолан ждал пять минут. Десять. Пятнадцать. Камера скользила от профи, которые методично прочесывали лес, к убегающим от них трибутам из бедных дистриктом. Но Китнисс нигде не было. Полчаса. Час. Сноу отбросил одеяло и сел, вынув из вены шприц от капельницы. Лекарства в ней уже не осталось. Вероятно, это оно так подействовало, раз он не заметил, что уснул. Голова закружилась от резкого движения, ноги и руки задрожали, однако он заставил себя спустить ноги на пол. В палату тут же вбежал врач с медсестрой. — Господин президент, вам нельзя вставать! Кризис миновал, но мы ещё не получили результаты всех анализов. Вы должны оставаться в постели! — Мне нужно в центр управления Игр, — голос Сноу прозвучал хрипло, но твёрдо. — Срочное дело. — Это исключено! Ваше состояние… — Моё состояние, — перебил его Сноу, — это моя забота. Ваша забота — проследить, чтобы я добрался туда и не упал. Врач открыл рот, но ничего не ответил. Вместо протеста он помог Сноу подняться, переодеться и проводил его к личному автомобилю. Коридор. Лифт вниз. Ещё коридор. Каждый шаг отдавался болью в висках, но он шёл. А когда оказался в машине, стало легче. В центре управления Ареной он приказал не оповещать Сенеку и не отвлекать распорядителей от работы: он хотел видеть их в привычном рабочем состоянии, без показухи. Однако операторы, подопечные Плутарха, вскинули головы. Кто-то привстал и поздоровался, но Сноу резко осадил его жестом руки. Его сопровождающий миротворец негромко попросил персонал не отвлекаться. Все вернулись к своим мониторам и панелям управления. Сенека Крейн не заметил президента. Он стоял среди зала, спиной к двери, поэтому не видел, как Сноу вошёл. Он был увлечён. Даже вдохновлён. — Она слезает с дерева, — командовал он. — Добавьте огня в квадрате семь. Выпускайте шары. Только не убейте её. Именно здесь Сноу и увидел Китнисс. Она была окружена синтетическим пожаром и убегала в другую сторону, противоположную от своего пути. — Нарисуйте мне здесь дерево, — указал Крейн сотруднику, — нет, левее, вот так. Мы должны развернуть её к центру, туда, где профессионалы. Китнисс бежала сквозь горящий лес. Она перепрыгивала через поваленные стволы, избегала камней. Огненные шары обрушивались на неё отовсюду, она уворачивалась и бежала дальше. К Сенеке как к распорядителю Игр с точки зрения профессионализма — не придерешься. Он действовал грамотно, тактически верно. Огонь гнал трибута к центру Арены, где шла борьба. Именно так должны работать Игры. Никакого морального осуждения — только холодная оценка. А потом один из шаров задел её. Не прямое попадание, но достаточно близко — шар взорвался у самой земли, опалив ей бедро. Китнисс вскрикнула, схватилась за ногу, и Сноу увидел кровь, сочившуюся сквозь пальцы. Ожог был большим, рваным, и даже с такого расстояния было видно, что рана серьёзная. Она потеряла равновесие, но тут же увидела ещё один шар, падающий с неба, и рванулась в сторону. Побежала, хромая, прижимая раненую ногу, и бежала до тех пор, пока не вышла к реке. Кориолан почувствовал, что сердце не бьётся. Потом глухой стук раздался, будто бы его сердце закрыли в сейфе в груди. Китнисс вошла в воду по пояс. Течение было быстрым, но не настолько, чтобы сбить с ног. В воде ей стало легче: дым не душил её, ожог немного охладило. Китнисс замерла посреди реки. Сноу почувствовал, как слабые пальцы левой руки сжались сами собой. Дрожь в них теперь была не от его состояния. — Отлично! — воскликнул Крейн. — Течение выносит её прямо к профессионалам. Пит Мелларк уже на берегу, вместе с остальными. — Он повернулся к распорядителю. — Готовьте пушку. Он обернулся — и застыл. Его лицо, только что сияющее азартом, в один миг стало пепельно-серым. — Господин президент! — Крейн отдёрнул руку от пульта, словно его застали за чем-то неприличным. — Я не знал, что вы… Вам уже лучше? Врачи сказали, что вы… то есть я хотел сказать — какая честь, что вы посетили центр управления! Мы как раз корректируем ход Игр. Всё идёт по плану. Вы довольны? Сноу медленно перевёл взгляд с экрана на Крейна. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он видел, как Крейн нервничает, как бегают его глаза, как он пытается понять, зачем сюда пришёл президент. И Сноу не собирался облегчать ему задачу. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая ничего не выражала, но заставляла собеседников чувствовать себя неуютно. — Не отвлекайтесь, Сенека, — произнёс он ровно. — Вы всё делаете правильно. Профессионально. Крейн выдохнул — почти незаметно, но Сноу заметил, как по его лбу скатилась капля пота. Заметил и то, как расправились его плечи, как он расцвёл от похвалы. — Благодарю, господин президент! — он буквально светился. — Мы как раз загоняем беглянку из Двенадцатого обратно в зону боевых действий. Она думала, что сможет спрятаться у границы и переждать основное действие. Но я развернул её. Теперь начинается следующий акт. Сноу слушал, не перебивая. — Может быть, вам принести стул, господин президент? — Крейн, осмелев, шагнул ближе. — Вы, должно быть, устали. — Я в порядке, — ответил Сноу, не оборачиваясь. — Работайте. — Разумеется! — Крейн вернулся к пульту. Сноу снова посмотрел на экран. Китнисс, заметив профессионалов, выбралась на мелководье — хромая, обожжённая, прижимая раненую ногу. Подняла голову. Увидела их. Увидела Пита. Оператор дал крупный план. Глаза Китнисс — загнанные, но не сломленные. Она стояла по колено в воде, мокрая, окровавленная, и смотрела на стаю убийц, которые ждали её на берегу. Катон что-то говорил, усмехаясь, и девчонка, которая была с ними, кричала, что Китнисс — её добыча. Пит стоял чуть поодаль, с копьём в руке, и его лицо было непроницаемым. Сноу смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает что-то — не страх, не ярость, а та особая смесь того и другого, которую он не позволял себе испытывать уже много лет. Он знал, что если останется здесь ещё на минуту, то не сдержит эмоций. А он не мог позволить себе сорваться. Не здесь. Не при Крейне. Не при распорядителях. Если ты предал её, Мелларк, я лично прослежу, чтобы твоя смерть была долгой. Он повернулся к двери. — Продолжайте, Сенека, — произнёс он. — Вы отлично справляетесь. Спасибо за приём. — Для меня честь, господин президент! — Крейн почти сиял. — Я пришлю вам отчёт о ходе Игр через час! Сноу вышел, не оборачиваясь. Врач ждал его в коридоре. Обратный путь до больницы занял пятнадцать минут, и все эти пятнадцать минут Сноу молчал, глядя в окно на огни Капитолия.