Наследница певчих птиц

Трансляцию интервью трибутов Кориолан Сноу ждал с особым нетерпением и даже отменил все предстоящие встречи, назначенные на это время, сославшись на неважное самочувствие. Он отпустил пораньше секретаря и велел не впускать никого без крайней необходимости в свой кабинет. Сноу устроился поудобнее в кресле перед огромным проектором. Перед ним на столике оставили графин с водой, тарелку с сырной нарезкой и бокал белого сухого вина. Однако ни к чему, кроме воды, Кориолан так и не притронулся. Голова только накануне вечера перестала ныть, и он боялся, что из-за вина боли вернутся. Да и обманчивое расслабление его не манило. Цезарь Фликерман, неизменный ведущий с Пятидесятых Игр, отлично выполнял свою работу — не давал расслабиться. Даже из самых застенчивых трибутов он старался вытянуть что-то интересное, чтобы они запомнились публике. Кто-то, как профи, держались уверенно. Катон пообещал кровавое шоу во славу Капитолия, и зрители буквально ревели от восторга. Другие участники заигрывали со зрителями, флиртовали, делились непристойными секретами или трогательными историями — их команды подготовки учли пожелания президента. Однако всё это казалось обыденным. Уже знакомым до скуки. Кориолан ждал выхода Китнисс. И вот на сцену вышла она. Зал взорвался. Как будто весь Капитолий ждал этого трибута. Китнисс появилась в красном длинном платье, золотых босоножках, с высокой прической. Она держалась скованно. Было видно издалека, что вспышки света, направленные в её сторону, напугали её. Даже когда Цезарь заговорил с ней, она не сразу услышала его, потому что отвлеклась на рукоплещущую толпу. Кориолан думал, что всё потеряно. Но Цезарь не занимал бы своё почетное место, если бы был плохим ведущим. Он обратил внимание на её платье, спросил про огонь. И тогда она закружилась, пламя на подоле вспыхнуло, и толпа, уставшая после многих интервью, ахнула. К финалу разговора она стала увереннее, хотя страх камер и внимания не пропадал из её глаз. Рука Кориолана Сноу сама потянулась к бокалу вина и вдруг замерла на полпути. Цезарь перешёл к главному — к Питу. Сноу вернул руку, которая так и не дотянулась до бокала, на кресло и прибавил звук на пульте. Пит, как и на параде, выглядел значительно увереннее своей напарницы. Он заставил смеяться людей, и Фликерману даже не пришлось вытягивать из него слова. Но Цезарь никогда не позволял кому-либо на интервью перехватывать у него инициативу разговора надолго. Поэтому он плавно сменил мажорную тему диалога на минорную. — Скажи, Пит, — серьёзно заговорил Цезарь. Его тон был доверительным. — Тебя дома ждёт девушка? — тихо спросил он, будто они с участником интервью были вдвоем в этой студии. Пит смутился, посмотрел в камеру. Он вмиг сделался робким и напуганным. И Сноу затаил дыхание. — Нет, — сказал Пит, сглотнув. — Нет никакой девушки. Цезарь улыбнулся, повернувшись к зрителям. — Нет, и не обманывай меня, — он хлопнул Пита по плечу. — У такого красавчика должна быть девушка. Кориолан отложил пульт и скрестил руки на груди, сверля экран глазами. «Скажи, скажи, скажи», — мысленно твердил он. — На самом деле есть одна девушка, — скромно подтвердил Пит. — Но она меня никогда не замечала. — Уверен, она многое упустила! — продолжал развивать тему Цезарь. — Твоя задача — победить. И когда ты вернёшься домой победителем, она никуда от тебя не денется. Правда же? Давайте поддержим этого парня! Публика рукоплескала. Интервью подходило к финалу, и Сноу понимал, что у Пита не остаётся времени сказать главное. — Спасибо, — вдруг промолвил Пит, и публика затихла. — Только мне вряд ли это поможет. Кориолан отодвинулся от спинки кресла. — Мы приехали на эти игры вместе, — добавил Пит. Люди охали. Кориолан смотрел в глаза Пита и понимал: он просто гениально тянул время, чтобы накалить драму до предела. И у него это вышло. Зрители были шокированы такой новостью. Кориолан, наконец, взял бокал вина и, приподняв тот, как в тосте, отпил. Когда трансляция закончилась, он выключил экран. Торжественная улыбка долго держалась на губах. Позвонив секретарю, Сноу велел передать Хеймитчу Эбернети бутылку самого лучшего виски. Плевать, чей был план — накалять драму, главное, что он сработал. Вместе с этим торжеством постепенно поднималась тревога. Завтра Китнисс выйдет на Арену. Завтра начнётся бойня. Он попытался лечь спать и понял, что не уснет. Даже вино, которое обыкновенно давало снотворный эффект, наоборот бодрило. Он выпил ещё несколько бокалов и начал ходить по комнате взад и вперёд. Ночь опускалась на дворец. Тревога зудела под рёбрами. Он думал о начале игр, о Роге изобилия, к которому ринутся многие трибуты. И Китнисс… если она не послушается Хеймитча, поскольку он вряд ли даст ей напутствие: беги в самую мясорубку. Он думал о крови на траве. О крови на своих руках. И о жизни. Китнисс должна выжить. Но после старта Игр даже Кориолан Сноу станет практически бессильным человеком. Мысли хаотично носились в его голове. В один момент ему пришла простая, как удар ножа, идея — отравить всех остальных трибутов? Не смертельно. Нет. Подстроить так, чтобы остальные трибуты ослабли. Возможно, подмешать что-то в еду на завтраке, сымитировать вспышку ротавируса. Тогда Китнисс получит фору. Он даже начал прикидывать логистику. Необходим доступ к кухне Тренировочного центра, надо найти человека, который выполнит все в соответствии с инструкциями и будет при этом молчать, нужно найти препарат без вкуса и запаха, который подействует мгновенно… технически — никаких проблем. Практически — настоящее безумие. Ему уже не восемнадцать лет, он не студент, которого позвали за хитрость и сделают учеником Волумнии Галл. Если заподозрят эпидемию, то комиссия начнет проверки, и следы так или иначе приведут к нему. И тогда Китнисс могут убить, а его снять с поста президента. Он отбросил эту мысль. Задвинул в дальний угол сознания, куда отправлял все нерабочие или бредовые идеи. Но тревога не ушла. Она лишь сменила форму. Он сел в кресло и потянулся к телефону на кофейном столике. Набрал номер министерства внутренних дел. Ему ответил секретарь Крейна — отца Сенеки, после третьего гудка, голос был сонный, но мгновенно стал бодрым, как только он понял, кто звонит. — Господин президент? Что-то случилось? — Мне нужен полный список ставок на эти Игры, — произнёс Сноу без предисловий. — Не официальный отчёт, а реальный. Все псевдонимы, все суммы, все цепочки. Вы знаете, о чём я. Официально делать ставки распорядителям и командам подготовки запрещалось, но на деле Сноу разрешал тайные ставки — так система могла отслеживать настроения в рядах элиты. Каждые Игры министр присылал ему выжимку. Но на этот раз Сноу хотел видеть всё. — Я пришлю отчёт в течение часа, господин президент. — Жду. Он положил трубку и стал ждать. Час тянулся бесконечно, но Сноу не лёг. Он сидел в кресле, глядя в темноту, и думал. Если кто-то в Капитолии поставил на его внучку — он хотел знать, кто это. Отчёт пришёл через пятьдесят минут. Секретарь даже явился лично — взъерошенный, с красными от недосыпа глазами, — и положил на стол увесистую папку. Сноу открыл её и погрузился в чтение. Списки псевдонимов, суммы, получатели. Большинство имён были ему знакомы — старые игроки, которые годами ставили на профессионалов, они даже не меняли своих привычек. Но ближе к концу списка его взгляд зацепился за четыре незнакомых имени. Четыре псевдонима, которых он не видел раньше. И все четыре — с крупными ставками на то, что оба трибута из Двенадцатого попадут в финальную восьмёрку. — Вот эти имена, — произнёс Сноу, ткнув пальцем в списке. — Вы их знаете? Секретарь заглянул в папку. — Нет, господин президент, они появились в системе сегодня. Но мы можем проверить, кто за ними стоит. — Именно это мне и нужно. — Сноу закрыл папку. — Четыре новых псевдонима и крупные ставки на аутсайдеров. Я хочу знать, кто это. И кому они служат. — Будет исполнено, господин президент. Секретарь вышел. Сноу остался сидеть за столом, глядя на закрытую папку. Четыре новых имени. Кто-то из распорядителей внезапно заинтересовался Двенадцатым дистриктом. Кто-то, кто не хотел светить своё настоящее имя. Кто-то, кто знал — или догадывался, — что президент лично заинтересован в судьбе этой девчонки. Хэвенсби? — мелькнула мысль. Или кто-то ещё? Когда придёт время, он с этим разберётся. Спать он не лёг. Вместо этого он попросил ещё вина и устроился, вытянув ноги, глядя на светлеющее небо за окном. Рассвет разгорался медленно, заливая комнату серым, потом розовым, потом золотым. Сноу сидел неподвижно, в том же костюме, что и ночью, лишь ослабив узел галстука. Телефон молчал. Секретарь министра внутренних дел так и не перезвонил. Значит, следы запутаны. Значит, за этим стоит кто-то очень осторожный. Что ж, придется подождать. Он попытался представить, что сейчас чувствует Китнисс. Просыпается ли она в своей постели в Тренировочном центре? Завтракает ли? Думает ли о том, что через несколько часов её жизнь может оборваться? Или она уже смирилась, собрала волю в кулак и приготовилась драться? Он надеялся на второе. Она была внучкой Люси Грей. Она была дочерью Бёрдока. Она должна была выжить. У Двенадцатого есть все шансы на победу. Когда часы пробили девять, Сноу всё так же сидел один. Иногда он смотрит Игры из президентской ложи вместе с другими членами правительства, но сейчас он остался в своей резиденции. Он не хотел, чтобы кто-то видел его лицо в момент старта. Пульт он взял с осторожностью. Казалось, что красная кнопка на нём запустит ядерный взрыв. Сноу резко щёлкнул пальцем по ней, закрыв глаза. Из колонок послышался обратный шестидесятисекундный отчёт, и его сердце застучали с той же периодичностью. Двадцать четыре трибута стояли на платформах вокруг Рога Изобилия. Камеры крупным планом захватывали лица: решительные испуганные, отрешенные. Китнисс стояла на платформе, бледная, но собранная. Она переглянулись с Питом: тот отрицательно помотал головой. А затем обратила внимание на Рог. Сноу сжал пальцами подлокотник. Ей нельзя туда приближаться. Только не во время старта. Надо убегать, держаться леса, скрываться, пока другие трибуты не перебьют друг друга. Выстрел пушки. Старт. Сноу подался вперёд, сильнее стиснув подлокотники кресла. В висках запульсировала острая раскалённая боль — та самая, что мучила его с самой Жатвы. Но теперь она изменилась. Будто горячая волна ударила по левой стороне головы. Он едва разглядел в создавшемся хаосе, что Китнисс побежала вместе с остальными к Рогу. — Куда?! — Сноу поднялся с кресла и крепился бешеным взглядом в экран. — Назад! В лес! Он поднял было левую руку, чтобы указать ей, но рука не послушалась его. Она повисла плетью, онемела, словно не принадлежала ему. Перед глазами всё поплыло. Лицо Китнисс на экране растеклось в белое пятно, голос комментатора превратился в глухой, нарастающий гул. Он чувствовал, как сознание ускользает, как тело перестаёт ему подчиняться. Тревожная кнопка. Пальцы правой руки — ещё послушные, ещё живые — скользнули в карман пиджака. Там, среди складок ткани, лежал маленький пластиковый передатчик. Он носил его с собой с семидесяти пяти лет. Сейчас он нащупал кнопку и нажал. Беззвучный сигнал ушёл в медицинский центр. Где-то в коридоре уже трезвонил вызов. А Сноу сполз вдоль кресла на пол. Перед глазами мелькнуло лицо Люси Грей — молодое, смеющееся, её пестрая юбка и венок из полевых цветов на голове. А потом — мрак. Мягкий, глухой, беспросветный.