До первого снега

Крис опустил конверт в почтовый ящик. Он упал в темноту с глухим шлепком. Крис почувствовал, как что-то внутри оторвалось, но не упало вслед за письмом, а осталось висеть на небольшой ниточке, качаясь из стороны сторону и не оставляя его в покое. Он пытался подавить в себе надежду, но не мог, потому что та уже пустила в его сердце корни. Такое мерзкое чувство. – Отправил? – спросил Рон, когда Крис вернулся в палату. Он уже лежал в кровати, обнимая грелку. Ветер все никак не успокаивался, поэтому Рон скользил пальцами по тёплой резине, грея их. В каждом его жесте читалась странная аккуратность. – Бля, а ты не видишь? Идиотом не прикидывайся – Злой, значит, отправил, – мягко заметил Рон. Крис буркнул что-то неразборчивое и рухнул на кровать, уставившись в потолок. Мелкая дрожь разлилась по телу, похожая на озноб. Особенно заметно подрагивали кончики пальцев. Хотелось сжать что то в кулаке, уцепиться хоть за что то. Голова стала ватной, мысли начали путаться, перекрикивая одна другую, а где-то под черепом дала о себе знать глухая, ноющая боль. Крис всегда ненавидел тревогу. А тревожился он постоянно, начиная с 12 лет. И выражал он это одинаково: швырял вещи, кричал на мать, отталкивал брата. Ему было легче спрятаться, чем признать, что он слаб и нуждается в чьих-то тёплых объятиях. А мать не замечала, думала, что у него переходный возраст, что сын просто вырос грубым, повторяла изо дня в день: "Не такого сына я хотела вырастить". И эти слова оседали где то в желудке, сворачивая его спазмом и новым приступом злости. Крис был так одинок среди паутины своих навязчивых мыслей. А единственное о чем он мечтал – быть наконец понятым, ощутить не ответный гнев, а ласку и принятие. Но если даже родители такого чувства не давали, то что взять с остальных? Рон заметил, что Крису не хорошо. Тот снова кусал губу, сжимал пальцы, а потом встал с кровати и начал ходить туда сюда по палате. От окна к двери, от двери к окну. Не помогало совершенно. Но тело не могло лежать, просто металось. – Ты как заведённый, – сказал Рон и осторожно присел повыше. – Отвали. – Не отвалю. Ты лучше присядь, – Рон плавно приподнял руки, жестом показывая сесть. – Я не хочу сидеть! Что ты пристал то ко мне? Займись своими делами! Крис снова сжал запястье, привычная боль отрезвляла. Но гул мыслей вернулся, стал ещё сильнее, назойливее. «А если письмо не дойдёт? А если отец порвёт его, даже не читая? А если он приедет и скажет, что я ему не нужен? Хотя зачем ему ехать в такую даль ради такой глупости?...» – Крис, – Голос Рона был ровным. На удивление, тот совсем не злился на грубость Кристиана. — Сядь, пожалуйста. Крис судорожно сел на край своей кровати, сжав колени руками. Глаза намокли. Дыхание окончательно сбилось, лёгкие будто жгло, грудь сдавило. Его начало бросать то в жар, то в холод. Пальцы в кулаках затряслись. Да что с ним происходит? – Дыши, – Рон снова вытягивал его из пучины мыслей. Крису захотелось ударить его со всей силы по лицу, но он почему то продолжал его слушаться. – Я и так дышу. – Ты дышишь слишком часто. Как собака в жару. Медленнее. Тут холодно, простудишь горло, если так продолжишь. Крис попытался. Вдох – грудь сдавило. Выдох – не помогло. Ему захотелось плакать от отчаяния. Умирать от отказа лёгких не очень то хотелось. Они вообще могут отказать? – Не получается, – прохрипел он и сильнее сжал свои колени. Рон внимательно рассматривал лицо напротив, видел, что Крис не может вдохнуть, что слезы сейчас так и покатятся из красивых голубых глаз. Рон не мог этого допустить, потому что тогда это покажет, что он бесполезный, не в состоянии помочь нуждающемуся. – Иди сюда. Крис поднял голову. Рон отодвинулся к стене и похлопал по кровати рядом с собой. На узкой больничной койке, где едва помещался один человек, это выглядело безумием. Затуманенный разум еле смог воспротивиться, ведь сейчас искал лишь места, где спрятаться. –Ты придурок? Я с тобой сейчас обжиматься не намерен...даже не думай... – Да что у тебя за мысли всегда такие? Ты выглядишь, будто при смерти, а ещё противишься помощи. – Я и так при смерти, – горько усмехнулся Крис. – Тогда тем более иди. Крис пересел. Кровать прогнулась под тяжестью двоих. Он ощутил каждую пружину под бедром, и то, как Рон, подчиняясь тяжести, скатился ближе, нарушив последний дюйм личного пространства. В нос ударил уже знакомый запах. Сухие травы, ромашка, зеленый чай. И под всем этим — тонкий, сладковатый привкус болезни. Но странно: вместо инстинктивного отвращения Крис поймал себя на том, что подаётся вперёд, к источнику вечного спокойствия. Его пальцы нащупали край рубашки Рона, кожа под ней была холодной, но Крис не отдёрнул руку. Наоборот, прижал ладонь плотнее к его боку. Это было не интимное, не близкое и не ласковое прикосновение, лишь поиск защиты. – Слушай меня, – сказал Рон. – Ты отправил письмо. Всё, что ты мог сделать, уже сделал. Остальное не зависит от тебя, ты не можешь контролировать весь мир – А если он не ответит?– Крис снова запаниковал и почувствовал, как его осторожно дернули за футболку, не давая мыслям закрыть его от мира. – Если он не ответит, то это будет его выбор. А может он приедет и извиниться? Ты только изведешь себя ожиданиями. Зачем тревожиться о том, на что ты не в состоянии повлиять? Крис взглянул на Рона и поймал себя на глупой мысли. Тот будто светился, хотя на улице давно не показывалось солнце. Все черты, всё поведение Рона изучало собой тепло и осторожность. Это скорее не солнце, а луна. Свечение мягкое, которое не ранит и не пытается обжечь, лишь подсвечивает путь и помогает не потеряться в полной темноте. Рон аккуратно встает и открывает окно, запуская чистый хвойный воздух в комнату, чтобы Крису стало легче дышать. Он вздохнул полной грудью и обмяк. Теперь понятно почему санатории и всякие больницы окружены соснами и елями. Хвоя успокаивала, обволакивала всё внутри. Когда Рон сел обратно, Кристиан выдохнул. – Спасибо – Не за что, – лаконично ответил Рон и отстранился от него, облокотившись на свои подушки. – Нет, правда. Ты мог бы просто сказать «успокойся» и отвернуться к стенке, проигнорировать, позвать медсестру. Но ты...взял за меня ответственность... Рон помолчал. Потом тихо сказал: – Я знаю, каково это, когда внутри гудит, мысли не дают покоя, призывая к действиям, которые ты даже не можешь сделать в нынешнем положении. Каждую ночь в голове так же гудит. Крис растерянно повернул голову. Рон смотрел прямо перед собой, на холодный, местами поплывший ламинат. Впервые в его лице читалась боль. Любой бы заметил, что Рону тяжело об этом говорить. Но почему же он не жаловался? Почему ни разу не начал беспокойно ходить? Не звал медсестру, чтобы дала снотворное, как делал в такие минуты Крис? А сильнее всего его задевало то, что он не замечал страданий Рона. Да, они знакомы максимум полторы недели. Зато Криса очень успокаивали их разговоры перед сном о всяком, но он отмахивался от Рона, говоря, что тот спать мешает. А Рон ведь просто искал успокоение, только ему его никто не дал. Крис почувствовал комок в горле снова. – И что ты делаешь, чтобы стало легче? Я никогда не слышал, чтобы ты ночью ходил или звал врачей, – спросил Крис. – Ничего и не делаю. Просто лежу и слушаю. Летом было очень много звуков: разные птицы пели, какие то зверьки забегали на территорию, и мягко бегали по траве, даже фыркали, звуки сверчков...А теперь ещё и тебя слушаю. Ты храпишь. Крис тут же покраснел и возмутился. – Я не храплю, болван! – Иногда, – Рон чуть повернулся, и их взгляды встретились. – Но мне это немного помогает. Осознание, что я не один... Крис просто кивнул. Он вообще не был мастером поддержки и не знал как помочь Рону, поэтому просто положил голову ему на плечо. Крис всегда считал, что физическая поддержка намного ценнее эмоциональной. – Ты тяжёлый, – прошептал Рон. – Заткнись, а то будешь один тут куковать. Они сидели так до тех пор, пока Ким не заглянула в палату и не сказала, что пора на процедуры. Крис нехотя отодвинулся. Но гул внутри уже не вернулся. Мысли будто кто то заботливо разложил по полочкам и подписал где что лежит. *** До вечера оба были на процедурах, поэтому увиделись лишь после ужина в палате. Совсем скоро отбой. За окном стемнело, сегодня было даже звезды видно, впервые за неделю тучи наконец разошлись. Рон разложил что то на тумбе, вроде какие то листочки с показаниями, а затем забрался под одеяло, привычно обнимая грелку с травами. Крис тоже лег, но грелку трогать не стал. Лишь укутал её в одеяло, чтобы то тоже нагрелось и было приятно им укрываться. Крис взглянул на кудрявую макушку в темноте и вспомнил, что Рон тревожится. Он не хотел его бросать совсем одного в этой темноте, поэтому решил завести диалог. – Рон, – тихо позвал Крис в темноту. – М? – с той стороны комнаты послышалась какая то возня, а затем внимательные темные глаза уставились на него. – Чем ты занимался раньше? Ну, до... этого. – Фотографировал, – ответил Рон после паузы. – Насекомых. – Серьёзно? – Крис хихикнул, почему то эти слова его позабавили. – А что? – в голосе Рона появилась лёгкая усмешка. – Думал, я только чай с ромашкой пил и библию читал? – Ну... – Крис засмеялся. – Типа того. – Я бегал по лесу с маминым фотоаппаратом. Старым, плёночным. Он щёлкал громко, как выстрел. Все насекомые разбегались, слыша этот ужас. Крис хмыкнул. Представил того Рона. Не бледного, не исхудавшего, а живого. С каштановыми кудрями, разлохмаченными ветками. С горящими глазами. Который бегает и искренне наслаждается жизнью, не пьет ромашковый чай и не читает Достоевского по вечерам. Тот Рон был счастлив, думал, что вся жизнь ещё впереди, что он слетает в други страны, сфотографирует новых насекомых...Но болезнь уже никогда не позволит ему увидеть что то вместо обшарпанных стен и дальних сосен за окном. – У меня была целая тетрадь. С фотографиями, с записями. Я ходил с мамой по библиотекам, собирал информацию. Мечтал стать энтомологом. Или фотографом дикой природы. – Она осталась? Покажи мне Рон ненадолго замолчал, взгляд сразу потух. Ему тяжело давались воспоминания о том, что когда то делало его счастливым. Рон ощущал себя так, будто это была вовсе не его жизнь, будто это чужие памятные, такие яркие моменты. – Я разорвал её, – сказал Рон. – В тот вечер, когда узнал диагноз. Сидел на полу в своей комнате, смотрел на эти фотографии и понимал: больше никогда не смогу бегать по лесу. И мне больше не хотелось видеть то, что когда то я был сильным и полным энергии. Крис сжал край одеяла. Ему хотелось сказать что-то правильное, но слов не было. – Дурак, – наконец выдал он. – Надо было оставить. – Думаешь? – Ну я бы точно оставил. – А ты? – Рон повернул голову, кудри разлетелись по подушке. – Чем ты занимался? Крис задумался. Воспоминания нахлынули, сладко потягивая внизу груди. Даже среди боли, тревоги и постоянного недосыпа у него были счастливые моменты. – Я играл на гитаре. В гараже с друзьями. Мы собрали группу, называлась «No Future Kids». Потому что все были не из благополучных семей. Изначально мы просто собирались в гараже у Тома, сбегали от родаков, болтали, играли в настольный теннис. А потом Дрю притащил гитару, как же нам понравилось...Я по видео-урокам начал учиться на ней играть, получалось лучше всех. Вот мы и начали копить на дешевые инструменты для других. – Вы где то выступали? – Нет, – Крис усмехнулся. – Мы просто орали песни, пока родители Тома валялись в наркотическом трипе. Я писал тексты. Про море, про свободу, про то, что «нас не сломать». Смешно, да? – Почему смешно? – Рон заметил, как Крис беспокойно трет в руках край футболки. – Потому что сломали. Болезнь. Хоспис. Всё это. – Не неси бред, – тихо сказал Рон. – Ты пытаешься что то делать, продолжать жить и вносить краски в это место. Это не сломленный человек. Крис не ответил. Он смотрел в потолок, в дыру между плитками, и думал о том, каким был раньше. В отличие от Рона, воспоминания у него не вызывали приступы разочарования в себе. Он вообще забывал о своей болезни, пока действовали обезболивающие аппараты. – Я ещё математикой увлекался, – сказал он. – Олимпиады, задачи. У меня было золото по области. – Серьёзно? – Ага. Мечтал поступить в столичный ВУЗ. На прикладную математику. Думал, буду что-то важное изобретать. Формулы, расчёты, ракеты там... – И что теперь? – Рон слушал с таким интересом. До этого они болтали о чем то незначительном: фильмах, зомби-апокалипсисе, экономике. А тут наконец то открывают друг другу своё прошлое. – Теперь я здесь считаю объем капельниц или с какой скоростью тот дед с опухолью обходит хоспис. И куда я трачу свои гениальные способности? Рон тихо засмеялся, а Крис вдруг сел на кровати и взглянул на него. – А ты бы мог меня сфотографировать? Ну, если бы у тебя был фотоаппарат. Рон долго молчал. Он не фотографировал уже около девяти месяцев. Раньше фотографии приносили ему наслаждение, могут ли они порадовать и сейчас? – Сфотографировал бы, – наконец сказал Рон. – Почему? – Ты интересный. Я бы хотел оставить частичку тебя у себя. – Фу, гадость какая, звучишь как педофил, – Крис скривился и укутался в одеяло. За окном фонарь мигнул. Его так и не починили, и видимо не особо собираются. Три секунды света, одна тьмы. Крис закрыл глаза и представил, как Рон наводит на него объектив. Как щёлкает затвор. Как на плёнке остаётся его лицо, уставшее, бледное, но ещё живое. «Может, это и есть след, – подумал он. – Не великие дела. Не угнанные машины. А просто быть на чьей-то фотографии, в чьих то воспоминаниях... Только это может показать, что ты реально существовал». – Спокойной ночи... – Спокойной ночи, Крис. И Рон впервые уснул без тревожности, слушая чужое мерное дыхание.