Победа и «последствие»

Тишина в квартире была такой плотной, что казалось, её можно коснуться рукой. Илья стоял неподвижно, его пальцы всё еще сжимали плечи Пети, но теперь это не был захват — он просто держался за него, чтобы не упасть самому. Слова «я беременный» эхом бились о стены, вытесняя из головы Ильи все мысли о Владе, об измене и о прыжках. Весь его мир, выстроенный на четких осях и оборотах, только что совершил кульбит. — Беременный? — выдохнул Илья. Его голос, только что гремевший от ярости, стал совсем слабым. Он медленно опустил руки. Его взгляд, до этого метавший молнии, теперь спустился к животу Пети. Илья словно заново увидел всё: и то, как Петя стал осторожнее двигаться, и то, как он неосознанно прикрывал себя руками, и ту странную, болезненную хрупкость, которую Малинин принял за холодность. — Петь… — Илья сделал шаг назад, закрыв лицо ладонями. — Боже, что я наговорил… Я думал… я думал, ты меня бросаешь. Я думал, Дикиджи… Петя стоял, прислонившись к двери, слезы всё еще катились по его щекам. — Ты думал о себе, Илья. Как всегда. О своем превосходстве. А я… я каждый день умирал от страха, что когда я скажу тебе, ты скажешь, что это не вовремя. Что у нас финал Гран-при, что у тебя рекорды, а я — просто балласт, который больше не может прыгать. Илья резко отнял руки от лица. Его глаза блестели. Он в один шаг преодолел расстояние между ними и рухнул на колени прямо перед Петей, обхватывая его руками за талию и прижимаясь лбом к его животу. — Прости меня. Прости меня, пожалуйста, — шептал Илья, и его голос дрожал. — Я такой идиот. Я так боялся тебя потерять, что сам начал всё разрушать. Он осторожно, почти невесомо, положил ладонь на живот Пети — туда, где под слоем ткани билось что-то, что было их общим продолжением. Для Ильи, который всегда считал себя «Богом» на льду, это мгновение стало моментом абсолютного человеческого смирения. — Никакие прыжки, никакие медали не стоят того, чтобы ты плакал, — Илья поднял голову, глядя на Петю снизу вверх. В его взгляде больше не было надменности — только безграничная, почти пугающая преданность. — Если нужно, я сам уйду из спорта. Я буду тренировать, я буду возить тебя по врачам, я буду делать всё. Только не думай, что ты — балласт. Ты — мой центр тяжести. Без тебя я просто разлечусь на куски в воздухе. Петя всхлипнул, его рука робко легла на волосы Ильи. Напряжение, копившееся неделями, начало уходить, сменяясь опустошающим облегчением. — А Влад… — тихо сказал Петя. — Он действительно просто помогал. Он единственный не задавал лишних вопросов, когда мне становилось плохо на тренировках. Илья замер, затем тяжело вздохнул. — Завтра я поеду к нему. Я… я скажу ему «спасибо». Это будет чертовски трудно, учитывая, как я его ненавижу, но он спас тебя, когда меня не было рядом. Илья поднялся, подхватил Петю на руки — бережно, как самую дорогую хрустальную статуэтку в мире — и понес в сторону спальни. — Теперь всё будет по-другому, — тихо произнес Малинин, укладывая Петю на кровать и накрывая его пледом. — Я не знаю, как мы это провернем с федерацией и прессой, но я обещаю тебе одну вещь: никто не посмеет сказать тебе ни слова. Я стану твоим щитом. Он лег рядом, притягивая Петю к себе, и его рука снова легла на его живот, словно защищая их маленькую тайну от всего мира. — Илья? — позвал Петя в темноте. — Да? — Ты правда не жалеешь? О карьере? О том, что я теперь не смогу быть твоим соперником на льду? Илья мягко усмехнулся, целуя его в макушку. — Петь, я уже всем всё доказал на льду. Теперь я хочу доказать тебе, что я могу быть лучшим не только в прыжках. Спи. Теперь ты не один. Нас теперь… на одного больше. В эту ночь Илья Малинин окончательно повзрослел. Он понял, что самая высокая оценка в жизни ставится не за технику, а за способность защитить тех, кого любишь. Впереди была новая программа, самая сложная и самая прекрасная в их жизни.