ㅎㅇ

Пьяный, Чонвон становился другим; оставался тем же, конечно, по сути, но после одной-двух баночек выпитого наружу лезли его безграничное желание совершить что-нибудь чуть более смелое, чем при обычных обстоятельствах, и безустанная тяга быть ближе. Физически. Ментально. Он говорил то, о чем промолчал бы трезвым: «Хён, пусть он тебе не пишет. Я ревную»; он прилипал, нуждаясь в ласке, нуждаясь в новых способах ее выразить. Чонсон любил про себя сравнивать его с ластящейся кошкой, которая при определенных обстоятельствах превращалась в самое настоящее желе: если Чонсон сдавался и дарил необходимую Чонвону ласку или принимал ее от него, не отнекиваясь нетрезвым состоянием обоих, то спустя время Чонвон буквально растекался по нему, вис и прижимался там, где только мог. Теплый, так приятно пахнущий собой и чересчур смелый. А еще Чонвон смеялся. Бесстыдно много и над всем, что бы только ни говорил Чонсон. Чонсон, в свою очередь, всегда старался быть куда ответственнее в такие моменты. Если Чонвон позволял брать передышку и просто быть самим собой рядом с ним, быть самой уязвимой версией себя, то Чонсон понимал, что в такие моменты должен как минимум приглядывать за ним, потому как если выпьют они одинаковое количество, опьянеет больше всё равно Чонвон — Джея алкоголь просто-напросто брал хуже. — Хё-е-н, — болтаясь в телефоне, тянет Чонвон, когда складывает голову на его плечо. Он сидит рядом, удобно поджав одну ногу под себя, и болтает по банке остатки пива. На столе перед ними — недоеденный ужин, который было уже сложно затолкать себе в рот; Чонвон съел совсем ничего, возможно, поэтому опьянел куда быстрее, чем обычно — при его-то переносимости. В двух коробочках соответственно лежат два дубайских пирожных — часами ранее кто-то из фанатов написал Чонсону на виверсе что-то о них, и, если честно, удержаться от покупки было сложно. — Можно я выложу потом вот эту фотографию? Мне кажется, такое фанатам необходимо увидеть… Чонвон легонько поворачивает телефон экраном к старшему, на нём — фотография с ними обоими. Чонвон, конечно, на ней получился волшебно: круглые большие, даже больше чем обычно, глаза, идеальный овал лица, очаровательный рот — всё как всегда. Чонсон, конечно, вышел так, как его по обыкновению фотографирует Чонвон. Он берет телефон из его рук: — Боже мой. Чонвон-а, нет… ты вообще видел, что… Чонсон хотел было продолжить, возмутиться тому, что на телефоне младшего всё это время хранилась эта дурацкая фотография, которую он просил удалить в тот же вечер, когда они ее сделали (что неудивительно, ведь фотографий Чонсона на телефоне Чонвона чуть ли не больше, чем на его собственном), хотел пожурить его за дурацкие затеи и чересчур сильное желание побаловать фанатов, дать им то, чего они так сильно желали бы видеть, но. Чонвон, сидя справа и повернув голову чуть влево, складывает подбородок ему на плечо. Слишком близко. Он смотрит в глаза старшему, но сохраняет нейтральное, спокойное выражение лица. Взгляд Чонсона ненароком — правда, не специально — падает на его слегка искусанные губы. На румянец на его щеках, вызванный, безусловно, выпитым. На его пушистые ресницы, ниспадающие каждый раз, когда он прикрывает веки — размеренно, степенно. Одна бровь чуть приподнимается в немом вопросе. — Что такое, хён? Почему нет? И опускает взгляд прямо на губы. В растерянности Чонсон отворачивается, смотрит в телефон. На дурацкую фотографию. Тебе нужно быть ответственнее сейчас. Позволить Чонвону отдохнуть, но не дать наделать всяких глупостей. «Почему нет?» — Потому что я ужасно здесь получился. Ты только посмотри на вот эту сторону лица, — Чонсон подносит телефон чуть ближе, делая вид, что упорно рассматривает фото, на котором заранее поставил крест. Но ведь нужно чем-то занять свою голову. Только не Чонвоном, который продолжает, кажется, упорно, неотрывно смотреть на его губы. Чонсон протягивает телефон обратно, на пробу поворачиваясь в сторону младшего, и лишь вновь нарывается на этот взгляд, который мечется между его глазами и губами. Между глазами и губами. Между… — Хён, знаешь… Чонвон чуть порывается — вперед. Чонсон застывает. Не шевелится. Смотрит прямо в его глаза в ответ. Не отводит взгляд. Младший поднимает ладошку, чуть трясущуюся от выпитого алкоголя, кажется, и подносит к его лицу. — М-м? — лишь удается промычать в ответ; запоздало. Теплые пальцы мягко обнимают его скулу, спускаются чуть ниже; наверняка нежная кожа его ладони чувствует чуть проступившую щетину — из-за отсутствия активного расписания на сегодня Чонсон не побрился — и он запоздало жалеет об этом выборе. Большой палец очерчивает область над губой — слишком близко. Чонсон чувствует под подушечкой его пальца свои еле ощутимые, но грубые волоски. Чонсон не сдерживается, дает себе расслабиться лишь на секунду во власти тепла его тела, во власти серьезности его намерений и ласки его рук. Он закрывает глаза и выпускает рваный выдох, донельзя похожий на стон. Черт. — Чонвон, ты же знаешь… нам нужно остановиться, — на вдохе произносит старший — ошибка, из-за которой он звучит куда более потерянным, чем могло бы показаться на первый взгляд. И вдруг из ласковых, соблазнительных касаний всё превращается в что-то более обыденное, домашнее. Чонвон будто стирает что-то с его губы и отстраняется, вновь беря в руки телефон. — У тебя какао над губой. И под губой тоже, вытри. Чонсон останавливается. Затуманенному алкоголем сознанию требуется чуть больше, чем обычно, времени, чтобы понять, что только что произошло — и возросший между ними градус напряжения не помог. Совсем не помог. — Что? — тупо спрашивает старший. Чонвон сдается и хихикает — и это говорит куда больше, чем все произнесенные им слова. — Ты испачкался, пока ел пирожное. Что не так? — он смеется в ладошку, после того как берет со стола чипсинку и закидывает себе в рот, как ни в чем не бывало, и отворачивается, чтобы снова залипнуть в телефон. Господи. — Кстати, хён-и, — будто бы между делом, но чересчур весело говорит Чонвон, листая что-то в своем телефоне, пока Чонсон безуспешно отвлекается на свой, — а может запустим лайв? В ответ на это Чонсон только закатывает глаза и молча наблюдает, как Чонвон допивает свою вторую банку пива — последнюю. Конечно же он как никто другой знает, какую большую ответственность представляет из себя проведение онлайн-трансляций. Пусть со стороны это и кажется плевым делом, на которое способен любой школьник, но в момент, когда ты выступаешь один на один с многотысячной аудиторией без работников компании рядом, ты должен контролировать всё: людей вокруг, ракурсы, свет, темы, на которые ты говоришь и, что не менее важно, то, как ты говоришь. И быть пьяным для такой работы — не слишком подходящий выбор. Это уж не говоря о том, что ни Чонвон, ни Чонсон не получали разрешение от сотрудников компании, а без этого разрешения запускать трансляции нельзя в принципе, и Чонвону, конечно, об этом хорошо известно, и… — Готово! — Что? Младший поворачивает телефон в его сторону: на нем виднеется экран загрузки с небольшим отсчетом до выхода в лайв. Чонвон сделал что. Чонсон вскидывает брови вверх, не способный сдержать своего удивления из-за выходки младшего. Как вообще можно было додуматься до… Чонвон прыскает со смеху, держа телефон между ними; старший не может удержаться от улыбки в ответ — что с Чонвоном рядом всегда перерастает в неконтролируемый смех, особенно сейчас, после двух баночек пива, один на один друг с другом и тысячами фанаток, которые уже заходят на трансляцию. Он берет себя в руки, садится прямо, трясет головой. Порядок. Точно порядок, всё не так уж плохо — несколько минут назад казалось, что пиво заимело чересчур сильный эффект, но нет. Кружилась голова, участилось дыхание, покраснели щеки — видимо, этот эффект был от… другого. Трансляция начинается с выключенной камерой. Чонвон смеется невероятно заразительно, без возможности остановиться в ближайшее время — Чонсон только и может что, прерываясь на такие же дурацкие «хи-хи», сокрушаться по поводу произошедшего. Того, что Чонвона смешит — и так по кругу. — О боже! О боже… Чонвон снова лишь смеется — зажмуривает глазки и тычется лбом в плечо старшему, пытаясь успокоиться. — Я никогда в жизни не видел, чтобы так вот запускали лайвы! О мой бог… Немного придя в себя, Чонвон здоровается со зрителями — никто из них и не подозревает, что произошло прямо здесь, сейчас, в этой комнате. Чонсону напоминанием служит то, как близко сейчас находится его тело: острая коленка упирается в бедро, и хотелось бы, чтобы Чонвон надавил посильнее, чтобы ощущение его веса на своем теле принесло легкую боль; голову младший по-хозяйски складывает на плечо. Никто не видит. Никто не узнает. Чонсон старается дышать ровнее, не поддаваться эффекту, который имеет его тело на тело старшего. Не поддаваться эффекту, который имеет тактильность Чонвона на его голову. Он сжимает обивку дивана пальцами — нервно — и надеется, что Чонвон не заметит. — Ребята, я сейчас с Джей-хёном… — чуть наклоняясь к телефону, произносит Чонвон, даже не пытаясь читать комментарии. — Я даже не знаю, что и сказать… Чонвон поворачивается через плечо. Смотрит внимательно — всего секунда, и искорки, появившейся в глазах из-за растерянности старшего, как не бывало. — Просто скажи, что такого-то… Тон, которым он произносит эти слова — он снова выбивает все мысли из головы. Если сказать было нечего раньше, то сейчас Чонсон теряется напрочь. Медлит. Молчит. — Ну, знаете… мы с Чонвоном ели, — в голове мелькают последние события этого вечера, Чонсон снова останавливается, — и вдруг он такой: «а может запустим лайв?», — Чонвон смеется в ответ; смеется над всем, что говорит старший, — я думал, он шутит, но он действительно взял и включил. Я очень растерялся, честно… никогда не видел, чтобы так делали… — В этом же и есть вся прелесть, — вскидывая брови, чуть спокойнее произносит Чонвон. — Скажи спасибо, что я камеру не включил, хен… — Да я сижу здесь в шортах, не бритый, — в голове проносятся воспоминания о тепле его ладони на своей щеке, — только что пирожное поел, весь рот в какао, как будто губы накрасил… Чонвон смеется в ответ — снова; и Чонсон уже говорил, что Чонвона невероятно легко рассмешить, когда он немножко выпьет? Чонсон улыбается ему в ответ. Они болтают всего ничего, совсем не обращая внимание чат трансляции — когда Джей и Чонвон вдвоем, им обычно совсем некогда наблюдать за комментариями зрителей, они всегда заняты разговором друг с другом, смехом по любой, даже самой незначительной причине. И когда спустя лишь две минуты после начала Чонвон, снова легонько заваливаясь в бок, подсовывает один изящный пальчик под край его шорт, мозг Чонсона на короткие пару секунд коротит. Младший говорит что-то о концерте, о том, как сильно ждет и как упорно вся их команда готовится к новым выступлениям — первый концерт нового тура — и Чонсон старается не отставать в разговоре. Поддакивает, поддерживает мысль — или отчаянно пытается делать вид, что ее поддерживает, потому что всё, на чём сейчас способен фокусироваться его мозг, — то, как практически невинно Чонвон водит то одним, то двумя пальцами под тканью его шорт — куда ему позволяет достать длина пальцев, но и этого достаточно, чтобы убить в Пак Чонсоне здравомыслящего человека. Вся кровь в организме упорно стремится лишь в одно место — и это место не щеки, как было несколько минут назад. Реакцию тела на касания Чонвона невообразимо сложно остановить, и справиться с этой задачей Джей не мог никогда. Но реакцию пьяного мозга на касания и такую настойчивую близость Чонвона предугадать в принципе сложно. Внезапно Чонсон понимает, что они оба замолчали. И без того неловкий, внезапный лайв, об обстоятельствах которого Чонвон уже успел рассказать фанатам, превращается во что-то поистине неуместное. Потому что младший снова смотрит так. Снова поднимает взгляд, уложив подбородок на его плечо. Снова испытывает штуку, под названием «судьба», или, скорее, ту, другую, под названием «самообладание Пак Джея». Внезапно он приближется — в тихом пространстве между ними раздается звук поцелуя. Совершенно невинного. Милого. Испытывающего терпение и рамки дозволенного прямо сейчас. Пока их слушают сотни тысяч фанатов по всему миру. Они, конечно, наверняка услышали и это. Боже мой. Чонвон отстраняется так же внезапно, как оказался рядом. Всё происходящее вокруг кажется кашей из звуков, картинок, запахов, вкусов. Младший неловко выдыхает и снова сосредотачивается на лайве, будто бы его сейчас и не было рядом. Теплых пальцев нет на коже, влажных и чуть прохладных губ нет на его щеке. Остаток лайва проходит словно в трансе. Неловко. Невероятно неловко, но злиться не получается совершенно — это же Чонвон. На него злиться не получается по определению, даже если очень сильно захотеть. Поэтому Чонсон просто хихикает с ним вместе, поддакивает, пока младший признается фанатам, что включил этот лайв потому что выпил. И Чонсон соврет, если скажет, что не наслаждается таким Чонвоном. Таким, который не подумав дважды делает что-то, от чего остановил бы себя трезвый; таким, который смеется со всего, что скажет старший, который липнет, не желая отпускать, который проявляет знаки внимания настойчивее, смелее. Который любит балансировать на границе с опасным, слишком смелым. Милый. Милый-милый-милый мальчик. Чонвон спешно прощается и выключает трансляцию в момент, когда они оба смеются — снова, и сразу после падает лбом куда-то мимо плеча старшего, пряча лицо в ключицу. Он хихикает снова, на выдохе расслабляется и чуть смягчается от приятной близости. — Боже, зачем ты мне позволил это сделать? — Я?! — с возмущением восклицает Чонсон; напускным, конечно. Несмотря на собственный тон, рука подлетает к затылку младшего в успокаивающем жесте; он зарывается пальцами в волосы, прижимает его голову к себе. — Я вообще даже думать не мог, что ты такое сделаешь… боже, сумасшедший. Просто сумасшедший. Упоминать, что им здорово, возможно, прилетит, не стоит. Они снова замолкают. Не смеются. Никому из двоих не приходится вспоминать то, что произошло только что — и речь вовсе не о внезапной трансляции. Его губы на щеке. Пальцы под одеждой. Для них это не то чтобы в новинку, но… на трансляции? В какой-то момент стало довольно ясно: Чонвон пытается добиться чего-то, о чем прямо и не говорит. Пытается что-то доказать или испытать кое-кого на прочность. Мысли Чонсона вновь прерываются — обрываются напрочь, теряются и оставляют за собой лишь звенящую пустоту — когда младший внезапно опять ползет пальчиками по бедру — под ткань свободного края шорт. На этот раз Чонсон решает не промолчать. — Чонвон… Будто это поможет. Чонвон, что спрятал лицо где-то в районе его ключиц и смотрел вниз, занятый своими мыслями, видимо, перешел в наступление. Молча, без предупреждения, плавно двигая кистью, он пару раз на пробу пробегается подушечками пальцев по коже бедра — сначала выше, потом чуть левее, ближе ко внутренней стороне. Чонсон, и без того с трудом держащий себя в руках от переполняющей нежности и смущения, напрягается изо всех сил, но не противится. Не перехватывает его крадущиеся лапки, не просит остановиться. Просто ждет того, что случится дальше. Чонвон ерзает, упираясь лбом чуть ощутимее почти в грудь — вторая рука опирается на диван, сбоку от Чонсона, чтобы иметь возможность сидеть чуть удобнее, увереннее. И вот оно — он снова близко; снова рядом, теплый, настойчивый, смелый. Он дышит чуть тяжелее, когда кладет ладонь поверх ткани шорт и рукой поднимается выше. Чонсон чувствует возбуждение — и теперь от этого никуда не деться, потому что осмелевший Чонвон двигается с целью. Он кладет ладонь на наливающийся кровью, твердеющий в штанах член и чуть сжимает его, аккуратно, но ощутимо. Чонсон втягивает воздух от контакта и закусывает губу, чтобы не выдать ничего лишнего — случайно. — Не молчи, хён… мне нравится, когда ты говоришь со мной, — бубнит Чонвон куда-то между ними, всё ещё пряча лицо вниз. Оттуда ему наверняка открывается прекрасный обзор на то, как с каждой проходящей минутой очертания члена Джея виднеются всё отчетливее сквозь серую ткань. — Я делаю тебе хорошо? Чонсон знает, что Чонвон уверен в своих действиях, но, видимо, зелье правды, которым для него является пара капель алкоголя, заставляет говорить вслух то, что трезвым он хранит на уме. И довериться своему голосу сейчас сложно. Чонвон вновь раскрытой ладошкой проходится вверх-вниз по члену и тем самым медленно, но верно доводит Чонсона до крепкого стояка — теперь старший дышит так же тяжело, как видимо настолько же возбужденный младший; он толкается лбом в грудь чуть настойчивее, сжимает Чонсона в ладони вновь. Это вырывает сдавленный стон — Чонсон всё ещё старается сохранить самообладание; его остатки. Но какой в том прок? — Чонвон-а… пойдём лучше спать? В ответ на это Чонсон получает смешок. Самоуверенный. Хитрый. — У тебя стоял уже тогда, а я только лишь потрогал твое бедро, хён, — в голосе слышна улыбка, неверие. — Давай же… сейчас нас никто не услышит. Чонвон поднимает голову. Смотрит тем самым взглядом из-под полуопущенных век — прямой признак его возбуждения, затуманенного сознания. — Можно тебя поцеловать? Его глаза завораживают — он всматривается жадно, зная заранее: победил. — Как будто тебе нужно спрашивать, Чонвон. И Чонвон улыбается; нежно, больше про себя, являя миру — или сказать точнее, только Чонсону в слабо освещенной комнате — сладкую ямочку. Липкие мысли о том, как он мог бы кончить прямо туда, на неё, оставив на нежной коже лица Чонвона белые полоски, заполоняют и без того измученное мыслями сознание. Он подаётся вперед и соединяет их губы в каком-то слишком сладком поцелуе; Чонсон, ведомый мыслями о его руке на своем члене, углубляет поцелуй почти сразу — проникает языком в его рот, на что младший удивленно вдыхает, выдает развратный скулеж, но не противится — лишь снова расслабляется спустя пару секунд, продолжая наглаживать его через штаны. Языки сталкиваются, Чонсон думает лишь о том, каким выдохшимся младший звучит от одного только поцелуя, как теряет контроль над движениями и перестает руководить ситуацией, стоит старшему взять контроль: наклониться ближе, надавить на затылок, держать на месте. Но они отстраняются, чтобы сделать желанный вдох, и Чонвон вдруг съезжает вниз; медленно садится на пол. Коленки разъезжаются по обе стороны от ног Чонсона, который, всё ещё знатно притормаживая, не понимает, что от него требуется в данный момент. Но Чонвон куда проворнее: он тянется теперь уже обеими ладошками за резинку шорт и чуть спускает ее, поддевая нижнее белье. Он не смотрит больше на Чонсона, нет; голодными глазами младший гипнотизирует резинку белья, оттягивая ее достаточно, чтобы вытащить из-под нее уже вставший член. Чонвон закусывает губу. Несдержанно, пространно скулит. Хмурится. — Я весь вечер только о нём и думал, хён. У Чонсона кружится голова. Одна мысль о том, что Чонвон вслух признается о таких вещах, как сексуальные фантазии, да еще то, что он фантазировал, весь вечер буквально сидя рядом, вызывают внутри бурю эмоций. Большим и указательным пальцами Чонвон смело окольцовывает головку, спуская кожу вниз, и сглатывает слюну, не отрывая взгляда. Чонсон расставляет ноги, чтобы младший смог приблизиться, чтобы сел поудобнее, и тянется за подушкой, чтобы сразу подложить ему под колени — мысль, на которую он всё ещё, на удивление, способен. — Ты такой милый, когда смущаешься. А смущался ты почти весь вечер, когда я что-нибудь говорил, — на пробу, все еще не поднимая глаз, Чонвон проводит рукой вверх, затем вниз. — Особенно в конце, когда я включил лайв… — Я заметил, — шипит Чонсон в ответ, когда младший добавляет вторую руку и продолжает движения. — Ты без конца смеялся над всем, что я говорю… — Как видишь, мне удалось добиться своего. Значит, способ работает, — поднимает глаза Чонвон и на его лицо ползет хитрая улыбочка. Чонсон знал, что что-то здесь нечисто. — Чонвон… можно в следующий раз делать это без угрозы нашей репутации? Ты вообще видел меня? Если бы камера была включена, то… — Ты выглядишь сексуально, хён, — внезапно перебивает его младший, смотря снизу вверх; серьёзно. — Щетина? Это очень горячо. Мне не хотелось бы, чтобы кто-то, кроме меня видел тебя таким. Я же не дурак. И, чтобы не развивать разговор дальше, Чонвон опускается ртом — на его член. В поражении Чонсон откидывает голову на спинку дивана, прикрывая глаза. Изо рта вырывается низкий, усталый стон. Господи боже. Чонвон берет только головку, кружит языком вокруг и проводит самым кончиком прямо по уретре. Чонсон сдерживается от того, чтобы толкнуться в его глотку целиком, с превеликим трудом. Его маленький по своей природе рот ощущается невероятно — аккуратные губы растягиваются вокруг головки; прямо как в самых горячих снах Чонсона — таких, после которых просыпаешься с болезненным стояком и, к сожалению, разбираешься с ним потом самостоятельно. Но сейчас Чонвон фактически руководит процессом, храбрится и берет всё на себя. Заглатывает чуть больше, послушно прячет зубки и помогает себе рукой там, куда не достает ртом. Чонсон чувствует себя так, будто находится в раю. Идеальный вечер стал еще идеальнее; хотя казалось бы. Вкусная еда (теперь он понимает, почему Чонвон не стал много есть), пиво на двоих, только вы в теплой комнате с мягким-мягким светом, смех и близость. И сейчас парень его мечты сидит перед ним на коленях и берет у него в рот. Чонсон готов исполнить любое его желание в ответ. Но Чонвон лишь самоотверженно пытается заглотить больше, слюна, скапливаясь в уголках рта, стекает по стволу, вниз, вдоль самой венки. Чонвон, будто этого не замечая, поднимает взгляд вверх, и фокусируется на его лице сквозь темные ресницы; с такого ракурса его глаза приобретают еще более изящную форму, а зрелище в целом скручивает в животе тот самый узел напряжения. Ему всегда было тяжело противостоять чарам Чонвона, всегда. А вдвойне тяжелее делать это тогда, когда у младшего появляется возможность не сдерживаться, перестать контролировать себя так сильно под действием алкоголя. Быть наедине с кем-то близким. Возможно, завтра Чонсон будет ненавидеть себя за то, что позволил им обоим поддаться порыву в нетрезвом состоянии. Но сейчас так чертовски хорошо. Он кладет руку на щеку младшего, — отзеркаливая то, как нежно гладил его Чонвон каких-то пятнадцать минут назад — и в ответ на это, спешно прикрывая глаза, он стонет вокруг его члена. Блять. Громко, протяжно; льнёт в касание и наращивает темп одновременно. Вибрация внутри его рта придает новые ощущения, пока Чонсон бездумно, но ласково большим пальцем гладит его щеку, раковину уха. По комнате раздаются совершенно развратные звуки, но ему, кажется, на это абсолютно плевать. — Моя умница… Трезвым, Чонвон бы точно так же смущался похвалы; но вся разница в том, как именно он бы это показал. Обычно он — максимум — скромно улыбается или делает вид, что знает всё это и без чужих слов. Но сейчас, сидя на коленях и отсасывая своему парню, без надобности скрываться он наслаждается по-настоящему: потирается щекой о ладонь и прикрывает глаза, стоит только услышать эти нежные слова. Чонвон не касается себя намеренно, хотя, очевидно, очень хочет, и у Чонсона сейчас просто нет сил, чтобы попытаться любым способом параллельно доставить удовольствие еще и ему, потому что всё самообладание уходит на то, чтобы просто сидеть смирно. Не толкаться в его теплую, узкую глотку, не схватить Чонвона за затылок и не насадить на себя. В первую очередь Чонсон уважает Чонвона, уважает его выбор сделать ему приятно, и потому будет уважать его правила игры. Чонсон сейчас полностью в его распоряжении — в общем-то, как и всегда. Но от распределения ролей в их нынешней позиции снова кружит голову; это горячо. И если Чонсон старался держаться молодцом и не кончить в первую же минуту от одного только ощущения его языка на себе, его рта вокруг себя, то сейчас, думая о слове любовь — о том, как Чонвон может позволить им показывать эту любовь друг другу, от его пылкого желания и чувств, что плещут через край, Чонсон на секунду умирает; по крайней мере, так кажется. — Я… я сейчас кончу, котик, — Чонсон опирается на одну руку, ладонью второй убирая за уши челку Чонвона; аккуратно кладет на затылок, но не направляет даже. Готовится к тому, что завершать придется в кулак, его или нет. Но Чонвон поднимает глаза и встречается взглядом с его, намеренно ускоряясь руками у основания, и не отстраняется. Держит зрительный контакт. Всего этого слишком. Чонсон крепко зажмуривается, притягивая голову Чонвона к себе, — машинально — и кончает прямо внутрь — с вымученным стоном. Член пульсирует во рту, и Чонвон не отстраняется, но хватается за бедра старшего и не дает толкнуться глубже, от чего Джей сейчас остатками разума себя сдерживает. Он сглатывает большую часть, пока несколько белесых капель стекают по подбородку вместе со слюной, и выпускает Чонсона изо рта, легонечко морщась. — Надо было сплюнуть, Чонвон-а… — не отдышавшись, пыхтит старший. — Мне нравится, — пауза, — просто нужно привыкнуть. Он вытирается рукавом, опускается на подушку, вытягивая ноги вперед, насколько это возможно из-за препятствия в виде дивана, и откидывается на ладошки, назад. Сдувает челку с лица, что не помогает прилипшим от пота прядям, и победно выдыхает. — Это было очень… очень хорошо, малыш. На слове «малыш» Чонвон отводит взгляд в сторону, и Чонсон понимает, в том числе и по себе, что отрезвление снизошло до них в процессе, и что мыслят оба теперь явно четче. Чонвон снова приобрел возможность смущаться, стесняться. — Я знаю. Он надувает щеки, — по-дурацки мило надувает щеки и выглядит до слез очаровательно — потому что после, как Чонвон рассказал однажды, они болят, и это помогает — и смотрит вниз, на стояк в собственных штанах. — Я могу…? — Не надо, — он улыбается, чуть щурясь. — Я просто очень… — драматичная пауза, — очень хотел тебе отсосать. Пускай сегодняшний вечер будет только о тебе, хён.