Треугольник

14 июня 2015. Ночь после выпускного. Спенсер Функе сидел на старых деревянных качелях во дворе своего дома. Те самые качели, на которых они с Авророй качались тысячу раз в детстве. Цепи уже слегка заржавели, сиденье скрипело, но он всё равно медленно раскачивался в темноте, глядя в чёрное небо. Ему было восемнадцать. Только что закончил школу. Все вокруг орали «ура, свобода!», а он чувствовал себя так, будто кто-то взял и вырвал из груди всё, что там было. *Как же так, Авроша…* Он закрыл глаза — и сразу увидел её. Маленькую Аврору Вальверде, лет семи, с косичками и в ярко-жёлтом платьице. Они тогда нашли на заднем дворе школы полуживого котёнка. Она плакала, а он, девятилетний Спенсер, снял свою курточку, завернул котёнка и отнёс его домой. Они вместе кормили его из пипетки тёплым молоком три недели, пока тот не окреп. Аврора тогда посмотрела на него своими огромными глазами и сказала: «Спенс, ты самый добрый на свете. Я всегда буду с тобой». Он поверил. Навсегда. Потом были качели. Летними вечерами они качались до темноты, и она смеялась так громко, что слышно было на всю улицу. «Выше, Спенс! Ещё выше!» А он толкал её, и в груди разливалось такое тёплое, такое правильное чувство… Он уже тогда знал. Знал, что это не просто дружба. Что когда-нибудь они вырастут и будут вместе. По-настоящему. Он знал, что чувства взаимны. Знал по тому, как она краснела, когда он приносил ей цветы с их тайной полянки. Знал по тому, как она всегда искала его глазами в толпе на школьных праздниках. Знал по тому, как в прошлом году, на осеннем фестивале, она взяла его за руку и не отпускала почти весь вечер. *Я знал… Я чёртов дурак, но я знал.* А теперь… Теперь она с этим напыщенным ублюдком Скорпиусом Лавгудом. С тем, кто выставляет её как новую игрушку. Как трофей. Как «смотрите, я её заполучил». С тем, кто утаскивает её в подсобки и раздевалки, будто она — вещь. С тем, кто даже не защитил её сегодня, когда его дружки начали свои «шутки» про живот. Спенсер сжал цепи качелей так сильно, что костяшки побелели. В горле стоял ком, глаза жгло. *Я бы никогда так с ней не поступил. Никогда. Я бы ждал. Я бы любил тихо, но так, чтобы она никогда не сомневалась. Я бы…* Он вспомнил сегодняшний вечер. Как Аврора выбежала в туалет с красными глазами. Как Скорпиус стоял и ржал со своими друзьями. Как она потом вернулась — бледная, но всё ещё с этим проклятым золотым сердечком на шее. Спенсер ударил ногой по земле, качели резко качнулись. *Почему ты выбрала его, Авроша? Почему не меня? Я же видел, как ты смотрела на меня ещё месяц назад… Это было настоящее. Я знал. ЗНАЛ.* В груди было так больно, будто кто-то медленно проворачивал нож. Он не злился на неё. Он злился на себя — за то, что не смог быть ярче, громче, богаче. За то, что всегда был просто «хорошим Спенсером». За то, что вместо того, чтобы бороться, он уткнулся в учебники и младших сестёр, будто это могло спасти его от боли. Теперь он сидел один на старых качелях, в дешёвом костюме, который уже жал в плечах, и понимал: всё сломано. Навсегда. Где-то в другом конце городка Аврора, наверное, уже спала в своей красивой комнате. А может, плакала. Он не знал. И не мог узнать — она не хотела говорить с ним. Сама. Спенсер тихо, почти беззвучно, прошептал в ночь: — Я всё ещё здесь, Аврош… Даже если ты уже не моя. И качели продолжали скрипеть — медленно, одиноко, как сердце, которое отказывалось сдаваться.